Мрачноватый реализмЪ

Собачье счастье

Сияет снег при свете фонаря,

Готовый ранить гранями кристаллов.

Ничто не зря, и, честно говоря,

Ты знать не знаешь, что сейчас пристало.

В снегу — следы ботинок и колес,

Бычки, обертки, прочая бодяга…

И ласковый, незлой дворовый пес

Умело притворяется бродягой.

Он, как медведь, неспешен и шерстист.

По-волчьи бег сужает по спирали…

Он сдержанный, но бодрый оптимист.

Тебя с ним ждет веселая… Игра ли?

В его глазах — далекие века,

Тот древний мир, что нашему основа…

И ты неловко рвешься с поводка,

Уже на все заранее готова.

Но сон прошел, и снова налегке

Проходят дни размеренного быта.

Он при дворе, а ты на поводке,

А всех щенят раздали на авито.

Некросадик

Дети играют в полицию и бандитов,

В магазин, дочки-матери, прочие ролевухи.

Шепчутся — Анна Павловна так сердита!

Митингуют. Нарываются на оплеухи.

Поют песни, листают книжки, рисуют рожи...

А за кем-то мама уже пришла, говорят.

Слегка пораньше, всего на часик, но все же...

Лет эдак, скажем, где-нибудь в шестьдесят.

И он в раздевалке, как на арене цирка,

Запутан в комбезе, варежках, шапке разом…

В операциях, химиях, Герценах и Каширках.

А на шарфике черной гирляндой висят метастазы.

Он хотел доиграть, ведь только, по сути, начал.

Вон девчонка Маша, она была как бы мама,

Он был добрым папой, и ехали все на дачу...

Попросить помедлить немного, минутку прямо?

Но она ответит — «Ты должен испить всю чашу.

Мог бы хоть обнять, чего ты глядишь, как тигр?».

Настоящая мама, не та, что девчонка Маша.

Та, с которой враз кончается время игр.

Он хотел еще поехать на море летом.

Не достроен дом, деревьев сажал не много...

Да и сын еще мальчишка тридцатилетний...

Сапожок тугой, на эту ли точно ногу?

Мама смотрит строго, и руки ее остыли.

А другие дети уже беззаботно скачут...

Он еще в саду, но все про него забыли.

Только Маша там, в углу, потихоньку плачет.

Прачечная (она же Министерство культуры)

Косят глазами галки, орут вороны.

Голуби пухнут на площади в тесной стае.

Город завален снегом и омикроном.

Что за потери? Позже пересчитаем.

Ныне же месим муторно снегокашу

Миксерами колес и фуллоньей пляской.

Белый простор по правилам чуть подкрашен

Желтыми пятнами. Что вы хотели, «Ласку»?

Я понимаю, было б оно неплохо…

Эдакой хлорной радостью в душу жахнет…

Но извините, это не та эпоха.

Ныне — эпоха, в которой бабло не пахнет.

Выше носы, сограждане! Скоро лето

Справится с тем, с чем сладить не могут люди.

Птички, цветочки, нега… Мечта поэта.

Что за потери? Думать о них забудем.

Без пророков, но в отечестве

Утро было недобрым, а морда несвежей.

В небе плавали тучи и птицы. В траве же

Средь хрустальной росы, чуть подкрашенной пылью,

Всевозможные формы рождались и жили.

Бесконечно, но бодро бежали по кругу.

Пожирали друг друга, рожали друг друга.

А один муравей, оказавшись изгоем,

На асфальте погиб под твоею ногою.

А один мотылек, как над озером рыбка,

Промелькнул над травою и вызвал улыбку.

Вот бы где откопать, прочитать на латыни:

Муравьем или бабочкой станешь ты ныне?

Не бойся?

Музыка стихла и кончен бой.

Здравствуй, не бойся, ведь я с тобой.

Шелковой шторой завесь окно —

Мамочка любит, когда темно.

Мы же не птицы, зачем нам свет?

Делать не надо и думать… Нет.

Просто смотри через кожу век,

Как серебрится текучий бег —

Вниз, под подушку, и дальше — прочь…

Просто послушай, как дышит ночь.

Впитывай сердцем, познай на ять,

Но ничего не желай понять.

Нет никакого добра и зла.

Лишь поигралась и прочь ушла…

Путешествие внутрь

В полутьме мельтешат искаженные лица.

Только то, что мертвО, в состояньи родиться.

Просто так. Без лукавого префикса "пере"...

Каждой твари — по паре, а после — по вере.

Чтобы ноша по силам, как бритва — по венам...

Шаг за шагом — вперёд по просторам Вселенной.

Мне в какой-то момент показался знакомым

Этот лик из глубин многомесячной комы.

В череде остальных — словно росчерк экспромтом...

Это было моё отражение в... чем-то.

Проскользнуло, дразня, и внезапно пропало.

Веселее не стало. Спокойнее — стало.

Мы крайние

Мы крайние хаты. Сгоревшие хаты.

Мы дети совкового матриархата.

Мы чёрный, пока что не каменный уголь.

Мы кем-то с рожденья поставлены в угол.

Мы клочья разорванной временем ткани.

Мы не были живы и больше не станем.

Мы нищая труппа отыгранной драмы.

Пластмассовый блеск восстановленных храмов.

Мы грязные чайки над кучей отбросов.

Змеиный клубок безответных вопросов.

Тупик не свободной, но яростной воли...

Мы юная поросль на брошенном поле.

Дай руку

Зимние звезды в небе — симптом акне.

Ты не попутчик, если не по пути.

Сеятель вышел сеять свинцовый снег,

И никого нельзя от него спасти.

И наплевать, откуда, куда и за.

Это кудахтанье гасит одно «уже».

Мир не изменится, если закрыть глаза.

Свежие краски пахнут, как Том и Дже…

Лучше, наверное, пахнуть способны лишь

Свежие доски в лавке гробовщика.

Джерри — вообще-то, детка, совсем не мышь.

Но не пугайся. Вот же моя рука.

Просто возьми ее и пошли за дверь.

Мы посмеемся, зная, что мы смогли!

Ну же. Все будет славно, прошу, поверь.

Вот она, детка, тянется из земли.

Столица (брр)

Как громадный корабль близ случайного мелкого порта,

Город холоден, зол, разлинован, но все же красив.

Через каждую трассу и каждый жилищный массив

Он глядит на тебя с мрачным пафосом Волан-Де-Морта.

В подземельях метро каждый держит в руке телефон.

Кто-то ищет себя, кто-то лечит душевные раны...

Человек — муравей? Нет, тут живы одни тараканы.

Лишь для них не фатален тяжелый безжизненный фон.

Покрывает окраины белый безликий сугроб.

Настоящий, январский, давно многослойный, бугристый.

Он — не муза поэтов, а плановый ад трактористов.

Зарывается в снег и рычит металлический гроб...

Пусть в окно тянет холод, но воздуха все-таки нет.

Небо серое, тяжкое грудью легло на дома.

В каждом доме сейчас кто-то медленно сходит с ума...

И неспешно текут мимо сотни и тысячи лет.

Триумф алхимика

Из-под грязи в князья, из варягов в ученые греки,

Достигая вершин и касаясь последнего дна,

Сквозь пески и снега пробиваются черные реки —

Капиллярная сеть демонически сложного сна.

Никакая колода не справится с этим гаданьем.

Где кончается «мы» и навек начинается «я»?

Только ветер с тобой говорит о старинных преданьях,

И всегда за спиной — твои странные злые друзья:

Не желают ярма и не имут, как водится, сраму…

Не кричать и не петь. Не видать за неделями дней

Там, где боль и оргазм не имеют отличий и рамок,

Там, где ночь за окном разрывается градом огней.

По два вдоха на шаг и по сорок ударов в минуту.

На устах, и на лбу, и на всем, где возможно — печать.

Многословие — путь недостойный и вовсе беспутный.

А молчание — золото. Стало быть, будем молчать.

Нефоры

Нелюдимы-школьники с задних парт

(Не изгои, а что-то вроде).

Тяжелы, прыщавы, бледны, как март.

Горделивы не по породе.

Каждый первый — умник. Второй — поэт.

Каждый третий — готично-хмурый.

После школы — краткий больной расцвет

В мертворожденных субкультурах.

Алкоголь. Наркотики. Даже трах

(Накось-выкуси, прежний имидж!).

Но в глазах — по-прежнему тот же страх

Пред собою и пред другими.

Иногда похлопает даже зал...

Но удаче своей не верьте.

Двадцать пять. Ну — тридцать. Потом — финал...

Снова в жопе до самой смерти.

Тебе и мне приятно

Наш путь повторяется тысячекратно.

От Евы к Лилит — и немедля обратно.

И снова обратно… Удар за ударом —

Пульсирует сердце от Лады до Мары,

Костры инквизиции могут едва ли

Прервать переходы от Сати до Кали.

Они, как известно, нам только помогут…

Убьют все сомнения, выжгут тревогу,

И далее — все по древнейшим законам —

С экрана шагнет Королева Драконов.

От устных преданий, табличек и свитков

Ползут эти образы, словно улитки,

В бумажные книги, потом — на экраны.

Бесстыдные позы, открытые раны,

Безгрешные души, безжалостный голод…

Пугайтесь, креститесь, листайте свой Молот,

Просите пощады и требуйте правил…

«Он что, сам собою вот так вот управил?», —

Мессир ухмылялся. И дальше — смотри ты! —

Последовал бешеный взлет Маргариты.

Дорога — счастливая, злая, больная…

Туда и обратно. Мы чуем. Мы знаем.

Некрасиво

Закаты, рассветы, жилые массивы...

Прийти некрасиво, уйти некрасиво,

Судить равнодушно, ни капли не грозно,

Надолго удариться в пошлую прозу…

Искать великанов среди лилипутов —

Потрогать. Подергать. Попрыгать. Попутать.

Искать лишь себя и не думать о прочем.

Вздыхать между делом. Гулять между строчек.

Проехать до точки согласно билету.

Испить до предела холодное лето.

От первых мать-мачех — до алой рябины…

Расслабиться. Выжить. Найти середину.

Идти по канату уверенным шагом.

Все лишнее — сбросить. Стать истинным магом.

Вот путь из подвала на верх пирамиды,

От мыслимых бредней — к немыслимым видам.

История рассудит?

Не ждите, что «история рассудит».

Историю напишут наугад…

Никто по битым флешкам и посуде

Не разберет — кто прав, кто виноват.

Хотелось бы все видеть без прикрас, но

Всю ложь лишь перепутают года…

История не будет беспристрастной,

Ну а пристрастий нам не угадать.

Эпоха ожидает, холодея,

Потомков, что рассудят по уму…

Кого назначат гением, злодеем?

Кого забудут или не поймут?

Не ждите! Справедливости не будет.

Когда могила хлопнет, как капкан,

Историю напишут просто люди —

Чужие нам, как Петр и Чингисхан.

Похороны стюардессы

Ну в общем ладно. Теперь — не в шутку

Под шепот памяти и рассудка,

Под голос сверху — «Ничто не свято»,

Под грохот сердца, что бьет набатом,

Под стоны ветра в глубинах леса

Иду закапывать стюардессу...

Идти непросто и неохота.

Тут волчьи пасти, огни болота,

Тут бродит леший на мягких лапах,

Тут чьи-то кости и трупный запах.

В кустах и травах таятся змеи…

Да брось в канаву, и хрен бы с нею.

К чему расходовать Время Силы?

Искать лопату, копать могилу…

А как устанешь, покроешь матом —

Так сверху голос — «Отдай лопату»…

Она ж не друг твой на поле бранном!

Но бросить страшно и как-то странно.

Зарождение

Из черной бездны, из вечной ночи,

Из ниоткуда, из сердца шторма,

Из мешанины искристых точек

Явилось чудо — цвета и формы.

Они бродили, они чудили…

Они пугали и вдохновляли.

Они бесстыдно и вечно _были_.

Они о чем-то, казалось, знали.

А вслед за этим явилось время,

И тут окончилась власть Морены.

И ниже сердца почуяв бремя,

Ты выше сердца открыл сирену…

Потом явились слова, обряды,

На все вопросы твой мозг ответил.

И шаг за шагом пришел порядок

Туда, где волны вгрызались в ветер.

Но что такое? Под тонкой кожей

Остывшей, рыхлой земной породы

Ты чуешь — Цербер тихонько гложет

Окаменелые кости Рода…

Колыбельная

Спи, моя радость, пора.

Все это было вчера.

Серые лица-грибы,

Миг поворота судьбы,

Час испытанья огнем,

Небо и тучи на нем.

Спи, моя радость, усни!

Мы остаемся одни.

Ты — и условное «я»

В мареве небытия,

В коконе липких тенет,

Там, где никто не уснет.

Спи, моя радость, не спи —

Чашу нельзя не испить.

Дыму нельзя без огня,

Миру нельзя без меня.

Небо должна расколоть

Слабая сладкая плоть.

Спи, моя радость, прошу.

Белый беспомощный шум

Ныне, во веки веков…

Миру нельзя без оков.

В мареве небытия —

Радость уже не моя.

Нынче ветрено...

Нынче ветрено, и черви с перехрустом

Шебуршатся в тесном гробике Прокруста.

Я сижу в своём Аду, и даже кома

Не мешает видеть игры насекомых.

Мы живём себе тихонько, не борзеем.

Принимаем, если надо — чем богаты...

Что там Цезарь, чем он занят? Все в музеях?

Все в музеях, вероятно, да в трактатах.

Зелень лавра мне напомнила о такте.

Извини, я стал ужасным чистоплюем.

Что там в Сирии, в фейсбуке и вконтакте?

Неужели до сих пор ещё воюем?

Неужели, неужели, неужели...

Ну, по крайней мере, все ещё при деле.

Что ж, успешных вам присяг, интриг, восстаний...

Чао. Друг твой, полюбивший вычитанье.

Чужаки

Этот город не нами создан,

Этот город не нами брошен…

И сияют ночами звезды

Над чужим и нелепым прошлым.

Кто заметит и кто ответит?

Это лучше совсем не трогать.

Пусть гуляет бродяга-ветер

По заросшим травой дорогам.

Пусть пути не найдут Улиссы —

Мы с тобой их сюда не звали.

Пусть гнездятся худые лисы

Среди серых, как дождь, развалин.

Пусть принцесса умрет в гареме,

А не вспыхнет в ночи звездою.

Пусть стоит неподвижно время,

Словно пруд с несвятой водою.

Пусть и птицы поют беспечно,

Словно парки, рожая пряжу…

Этот город не наш, но вечно

Мы его палачи и стражи.