Dering Love

Моя Милая Фантазия

Веселье началось давно.

Последний день

В моей душе навеки тот день остался — Как солнца луч, что в небе заиграл. И сердце трепетно, как птица, билось, Когда твой взгляд меня к себе манил.

Я помню, как искрились небеса, Как ветер нежно гладил локоны твои. Не смел я молвить: «Прочь, пора», Лишь молча следил за тенью той любви.

В твоих глазах я тонул без конца, Пил взглядом нежность, что дарила ты. И каждая минута — как венца, Как счастья миг, как светлой сказки сны.

Как больно помнить миг последней встречи, Как горько знать — не будет больше встреч. И в сердце — вечные следы той встречи, Где ты осталась, словно солнца светоч.

Я сохраню в душе тот день священный, Где ты была, где счастье расцвело. И пусть судьбой мы стали бессердечно Разлучены — в душе ты, как тепло.

В воспоминаньях ты всегда со мною, Как первый снег, как майский первый цвет. И пусть не вместе мы с тобою, Но в сердце ты — прекрасней всех примет.

Твой образ в памяти моей живёт, Как песня птиц, что в сердце запоёт. И каждый день, и каждый новый час Твой светлый лик я вижу в небесах.

Опустошённый некромант

В башне старой, где тени живут,

Где часы отсчитывают века,

Некромант свои думы плетёт —

В сердце рана, а в мыслях тоска.

Он не смог с ней проститься навек,

Хоть и знал: она — лишь обман.

Он любил не её, а тот свет,

Что хранил в своём сердце как храм.

Образ милый, как призрак, как сон,

Что явился в полуночной тиши,

Он лепил её лик средь теней,

Забывая, что правда — в глуши.

Колдовал, призывал из тьмы,

Чтоб увидеть хоть раз те черты,

Но в глазах — лишь чужой силуэт,

Не её… лишь осколки мечты.

«Почему не могу отпустить? —

Шепчет он, глядя в лунный свет. —

Я любил не её, а мечту,

Что создал в одиночестве лет».

Тени вьются, шепчут в ответ:

«Ты пленён не ею, а сном,

Ты хранил в себе светлый портрет,

А не душу, что сгинула в нём».

И стоит он, опустошён,

Среди книг, что молчат о былом,

Он не с ней не смог распроститься —

С отражением, ставшим врагом.

Теперь ночь — его вечный приют,

Где лишь призрак ему говорит:

«Ты любил не её, а свой свет,

Что в душе навсегда сохранит».

Лишь призрак ему говорит:

«Твой идеал не имел черт,

Ты в плену собственных сетей,

Где любовь — лишь пустой оплот».

И гаснет свеча, и мрак густеет,

А в зеркале — образ, что не греет,

Тот свет, что он так берег,

Теперь лишь холодный урок.

Любовь, что давно мертва

Он просыпался с её именем на губах —

как эхо, как шёпот, как боль в висках.

В комнате всё ещё пахло её духами,

но запах таял, как сон на глазах.

Он знал: любовь умерла. Не с криком, не в гневе,

а тихо, как гаснет свеча на ветру.

Он смотрел на фото — и сердце не пело,

лишь грусть проплывала, как тень по стеклу.

Но теперь, когда её не было рядом,

когда захлопнулась дверь без возврата,

он вдруг понял: не сказал самого главного,

не успел, не сумел, не нашёл слова.

Каждый вечер — письмо. «Я понимаю, что поздно…»

Дрожит рука, выводит строку за строкой.

Потом — зачёркивает, комкает, бросает,

и в углу копится горестный вой.

Гора скомканных листов — как могилки

нерождённых признаний, несбывшихся «да».

Он хотел вернуть её, но не знал, как,

ведь любовь, что ушёл, не вернётся назад.

Ходил по местам, где когда‑то смеялись,

где солнце светило, где мир был иным.

Кафе с тем самым столиком у окна,

парк с аллеей, где шептались листвой.

Всё осталось. Только её не было.

И в этом — вся жестокость судьбы:

мир не заметил, что сердце разбито,

что он один среди яркой толпы.

Однажды нашёл её записку — пару строк:

«Я устала ждать, пока ты решишься».

Прижал листок к груди — и впервые за долго

заплакал не о себе, а о ней.

О женщине, что любила так сильно,

что ушла, не дождавшись ответа.

О любви, что устала от его молчания,

от «завтра», от страха, от нерешимости.

Теперь он знал: любовь не умерла.

Она просто устала. Устала от него.

И когда он, наконец, загорелся,

было поздно. Огонь погас давно.

Он всё ещё пишет письма. Но теперь

отправляет их не ей — а себе.

Чтобы помнить. Чтобы знать: любовь

не прощает бездействия. Никогда.

И в тишине, где нет её голоса,

он шепчет: «Прости. Я опоздал».

Но эхо молчит. И только ветер

листает страницы его печали.

Королева мёртвых книг

В сумраке залов, где пыль — как туман, Где страницы молчат, храня свой обман, Я брожу меж шкафов в полутёмной тиши, И ищу твой образ — но нет его там.

Ты была Королевой мёртвых книг, Владычицей строк, что не знают границ. Твой смех — как закладка в потрёпанном томе, Твой взгляд — как сноска в забытом письме.

Я любил тебя тихо, без громких речей, Как любят страницы, что жгут в темноте. Ты не заметила — или не хотела заметить, Что сердце моё разрывалось в мольбе.

О, как я мечтал прикоснуться к руке, Чтоб ощутить тепло сквозь холодный покров! Я звал тебя — но в ответ лишь эке, Среди фолиантов, среди вековых основ.

Ты уходила — сквозь стеллажи, сквозь века, Сквозь буквы, что стыли, не зная конца. Я оставался — с тенью, с эхом, с мечтой, С тем, что осталось от твоего «может быть».

Теперь ты — легенда, ты — миф, ты — сюжет, Что не дописан, но в памяти жив. Я храню твой образ в закрытых томах, В строках, что шепчут: «Она была тут».

Я знаю: ты где‑то меж строк и страниц, Где время не властно, где боль — лишь намёк. Но я не могу ни забыть, ни простить, Что ты не стала моей — даже на миг.

В залах, где пыль — как седой пепел лет, Где книги молчат, а тени поют, Я всё ещё жду — хоть знаю, что нет Возврата к тому, что ушло в темноту.

Ты — Королева мёртвых книг. Я — твой слуга, Что вечно читает одну лишь строку: «Любовь — это вечность, но жизнь — только миг, А ты — навсегда вне моей строки».

И пусть не сбылось, и пусть не вернуть, Я буду хранить этот призрачный путь. В каждом слове, в каждой забытой строке — Твой образ, твой смех, твой взгляд вдалеке.

Я листаю тома, ищу твой след, Но лишь тишина мне даёт ответ. В этом мире книг, где царит покой, Ты — мой вечный сон, мой несбывшийся рай.

Граф

Я был владыкой земель и мечей, Чтил закон, присягу, честь без помех. Но король, ослеплённый страстью своей, Решил мою жизнь перечесть.

Увидел её — и разум угас, В сердце вспыхнул неистовый жар. Безумный огонь пожрал его глаз, И мир обратился в кошмар.

Он хотел её взять — любой ценой, любой знак, Но она шептала: «Ты мой, ты мой…» Я ответил: «Нет» — и разорвалась связь, Началась моя кара, мой роковой бой.

Он двинул полки, сломал мой замок, Сжёг поля, где цвела рожь. Мечом прорубил судьбы порог, Разбил мой мир, как хрупкий нож.

Я пал в бою, пронзённый мечом, Кровь моя оросила траву. А он, торжествуя, вошёл в мой дом, Но счастья не нашёл наяву.

Лишь пепел мечты и холодный порог — Вот что осталось ему от богов.

Умер — но не ушёл совсем, Тень моя не нашла покой. В скелета обличье, в ночи, как тень, Я вернулся за ней, за любимой, домой.

Сквозь стены, сквозь время, сквозь мрак и туман, Где король пировал, забыв страх, Я шёл — не как враг, не как призрак, не обман, А как правда, что рвётся в сердцах.

Не месть вела меня — лишь любовь, Что крепче стали, что ярче звёзд. Она — мой воздух, мой вечный зов, Мой свет среди тысячи гроз.

Он вскрикнул, увидев мой голый скелет, Его трон задрожал, как лист. Я не мстил — я лишь взял то, что мне принадлежит, И увёл её прочь, сквозь ночной горизонт.

Теперь мы вдвоём — среди теней и лун, Где время не властно, где нет королей. Она держит мой череп, как нежный сосуд, И в нём — бессмертный наш свет.

Я — скелет, но я жив, ведь любовь не умрёт, Даже если истлеет последний мой кость. Король пал, а я — я нашёл свой приют В её объятиях, в вечности, в тишине, в мечте.

В мире, где луна светит вечно одна, Где ветер поёт наши имена, Мы нашли покой, нашли свой рассвет, Несмотря на прошедший жестокий обед.

Любовь — не тлен, не прах, не зола, Она сильнее меча и огня. И пусть мой облик — лишь тень и скелет, В ней живёт бессмертный наш свет.

В каждом вздохе — её тепло, В каждой тени — наш тайный дом. Даже смерть не смогла разорвать То, что создано вечным огнём.

И пусть кости мои — лишь белёсый скелет, Пусть во мне нет крови, нет плоти, нет лет, Но в груди, где когда‑то стучало сердце, Горит неугасимый любви огонёк.

Она рядом — и в этом вся суть, Вся вечность, вся радость, весь мой путь. Среди призраков, тьмы и забытых времён Мы вдвоём — и это наш вечный закон.

Воля

В замке, где ветры поют среди руин, Где время застыло в безмолвной тиши, Стоял рыцарь — страж неизбывных глубин, Хранитель последней, священной мечты.

Она лежала в хрустальном гробу, Как цветок, что не знает весны. Её лик был бледен, как лунный луч, Её сны — за пределами этой земли.

Он любил её — без надежды, без слов, Без ответа, без ласки, без тёплых рук. Каждый вечер он приходил вновь и вновь, Чтоб взглянуть на неё — и замкнуть свой круг.

Он касался стекла — и чувствовал лёд, Он шептал ей — но не было эха в ответ. Но в сердце его — неугасимый огонь, Что горел, несмотря на беспросветный свет.

Годы шли — он не старился, не увядал, Лишь тень его становилась всё длинней. Он забыл вкус еды, он забыл сон и покой, Только она — его свет, его боль, его рай.

Однажды рассвет не пришёл в этот край, Тьма окутала башни, как саван густой. И тогда он понял: пора выбирать — Остаться человеком или стать иной.

Он шагнул в бездну, он принял свой рок, Отрёкся от солнца, от света, от дня. Стал гулем — но не потерял свой восторг, Ведь теперь он навеки с ней, у неё.

Теперь он сидит у хрустального ложа, Держит её руку — холодную, как лёд. Он смотрит в её непробудные очи, И знает: она — его вечный восход.

Он не ест, не пьёт, не ищет тепла, Его плоть истлела, но дух не угас. Он — страж, он — хранитель, он — тень у стекла, Он — любовь, что пережила свой час.

И пусть мир забыл их, и замок в руинах, И ветер поёт лишь о прошлом всегда, Он будет сидеть у её изголовья, Пока не рассыплется в прах его тень.

Ведь любовь — не в тепле, не в дыхании, не в крови, А в том, чтоб остаться, когда все ушли. В том, чтоб хранить, даже если не ждут, В том, чтоб любить — несмотря ни на что.

Скелет

В заброшенном саду, где туман — как покров, Где розы увяли, но держат шип, Стоял он — скелет, одинокий герой, В зеркале видел свой вечный лик.

Он любовался собой — не тщеславьем, не злом, А тихим восторгом перед тайной времён. Кости белели под лунным огнём, И в глазницах мерцал немой вопрос.

Вокруг — цветы, что не знают весны, Их лепестки, как забытые сны. Он касался их — осторожно, едва, Словно боялся разрушить мечту.

А рядом стоял кубок, древний, как мир, С вином, что текло по костям его. Оно оставляло багровый узор, Как память о жизни, что канула в топь.

Он пил — не для радости, не для утех, А чтоб почувствовать: время идёт. Вино обжигало пустые глазницы, Но сердце его — оно не бьёт.

Он говорил с цветами — шёпотом, без слов, Рассказывал им о далёких мирах. Они слушали молча, склонив лепестки, Как будто знали: он — не из их рядов.

Он пел им песни — без голоса, без нот, Мелодия лилась из трещин в костях. Она была горькой, как осенний плод, Но в ней жила тоска о потерянных днях.

И когда луна опускалась за край, Когда тени становились длинней, Он садился у грота, где ветер рыдал, И думал: «Кто я? И зачем я здесь?»

Но цветы молчали. И кубок был пуст. И ночь обнимала его, как саван. Он знал: одиночество — его вечный гость, А тоска — его вечный закон.

И всё же он жил — не дыша, не любя, Не надеясь, не веря, не ждя. Лишь любовался собой и цветами, И пил вино, что текло по костям же его.

А утром туман поднимался опять, Чтоб сад окутать, как тонкую ткань. И скелет продолжал своё вечное бденье, Храня в сердце тихую, горькую тень.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Прошу прощения, это моя аллегория человеческого существования между жизнью и смертью, памятью и забвением. Скелет — образ человека, утратившего всё, кроме способности чувствовать и размышлять. Сад, цветы, вино и зеркало — символы мира, в котором герой продолжает искать смысл, зная, что ответов не будет. Но именно в этом поиске — его жизнь.

Твой Прах

Пепел падает — холодный, злой, На лицо, где кровь смешалась с судьбой. Каждый прах — как шёпот горьких дней, Каждый вздох — разлуки тяжкий клей.

Ты пришла, как ночь, без света, без тепла, Вампиром страсти сердце обожгла. Пила жизнь мою, не зная слов «прости», Оставляя лишь пепел на пути.

О, как жгло лицо — не пеплом, а мечтой, Что растаяла, как призрак в тьме ночной! Кровь на коже — след любви-огня, Что сожгла меня, не дав ни дня.

Я кричу в пустоту — но нет ответа, Лишь пепел вьётся, словно тайна лета. Боль в груди — как нож, что режет без конца, От осознания: ты — не моя звезда.

Любовь‑вампир, ты пьёшь мою душу, Не даёшь ни сна, ни мира, ни покоя. Я один — в плену теней и стужи, Где лишь пепел шепчет: «Всё былое — ложью».

Как хотелось верить: будет свет в конце, Но лишь тьма обнимает, как в кольце. Пепел на лице — мой вечный знак, Что любовь‑вампир не даст мне никак

Ни надежды, ни тепла, ни счастья, ни мечты, Лишь остатки боли, лишь следы беды. Я кричу, но эхо тонет в тишине, И пепел падает — и тает на мне.

Вкус любви

Страсть моя всё так же тлеет, Тенью жаркой в сердце вьётся, Хоть вино горькое лелеет Душу — но не исцеляет.

Помню вкус любви былой, Сладкий миг, что стал отравой. Каждый глоток — как крик немой, Как прощальный вздох над бездной.

Горечь вина продирает нутро, Режет, жжёт, не даёт забыться. В каждом шорохе — твой силуэт, В каждом отблеске — твой лик светится.

Выпита бутылка — дно зияет, Но в осколках стекла, в остатках тьмы Я всё вижу тебя, родная, Ты — мой свет, моя беда, мой дым.

Как сквозь пелену, сквозь боль и хмель, Ты встаёшь — и сердце бьётся чаще. Это не любовь, а вечный плен, Где я — пленник, ты — мой палач нежный.

Страсть тлеет, вино горит внутри, Память режет, как нож острый. Я один — в плену этой игры, Где ты — призрак, я — твой отголосок.

И пусть горечь разъедает грудь, Пусть вино не лечит раны, Я всё помню — твой взгляд, твой путь, И любовь, что стала обманом.

Часть 1

Я всё ещё слышу твой смех в сквозняке, В скрипе дверей, в шорохе старых страниц. «Это сон», — шепчу, прижимая к щеке Тень, что тает, как дым от свечей.

Но часы отсчитывают чужие минуты, И в зеркале — не мы, а чужие лица. Ты ушла? Нет, ты просто где‑то в углу, За ширмой из пыли, за дверью без ручки…

Я собираю твои следы, как кости: Волос на подушке, запах на рукаве, Каплю тепла в остывшем ложе. Это мой ритуал — мой первый обряд.

В шкафу — твоё платье, как саван забытый, Шепчу над ним слова, что учил в темноте: «Восстань, открой глаза, будь снова живой!» Но ткань лишь стонет в моих руках, как мертвец.

Я разложил на столе твои письма — Они хрустят, как рёбра в пальцах. Буквы складываются в заклинания, Но ни одно не зажигает твой взгляд.

На полу — круг из соли и слёз, В центре — фото, где ты ещё дышишь. Я зову твоё имя, как формулу власти, Но вместо тебя — лишь сквозняк, что шепчет: «Слишком поздно».

Я трогаю вещи — они хранят тепло, Но оно ускользает, как дух из могилы. На подушке — след, но уже не твой, Лишь отпечаток, стёртый к утру.

«Вернись!» — кричу, но мой голос — как птица, Что бьётся в груди, но не может взлететь. А за окном — луна, как бледный череп, Смотрит, как я теряю последний свет.

Глава 2

Я разбил круг из соли — пыль на полу, Как прах тех слов, что не сработали. Фото в центре — теперь просто лицо, Где зрачки застыли, а губы молчат.

Ты не пришла. Ни на зов, ни на кровь, Ни на шёпот заклинаний в ночи. Я разложил твои кости по алфавиту — Буквы мёртвого языка, что не может кричать.

Пальцы скользят по рёбрам писем: «Люблю» — треснуло, «навсегда» — рассыпалось. Даже подпись твоя — лишь царапина, На оболочке, где дух уже сгинул.

Я пытался сложить тебя заново: Череп из памяти, сердце из снов, Но когда соединил — получилось чучело, Кукла с пустыми глазницами, с немым ртом.

В зеркале — я. Но и я не я: Кожа в трещинах, вены — как корни могильные. Ты забрала не тебя — ты забрала меня, Оставив оболочку, что шепчет твоё имя.

Ветер в окне — не твой голос, а скрежет, Как когти по стеклу, как лопата о грунт. Я копал вглубь, но нашёл лишь холод, И кости, что стонут: «Ты опоздал».

Теперь я знаю: некромантия — ложь. Мертвые не возвращаются — они учат Как дышать пеплом, как пить тишину, Как стать надгробием самому себе.

Глава 3

Она пришла не в тот час, не в том виде — Не ты, а след от тебя, как рана на зрении. Сначала лишь дрожал воздух в углах, Потом стала тенью на стенах, на полу, на мне.

Я думал — это эхо твоих шагов, Но она росла, как плесень в тишине, Обвивала пальцы, липла к векам, Шептала не словами — голодом.

«Ты звал, — говорила она, — ты открыл дверь. Теперь я здесь. Теперь я — твой гость навсегда». Её рот — трещина в полумраке, Глаза — две ямы, где гаснет свеча.

Она пьёт мой свет. По каплям. По ночам. Когда сплю — сосёт дыхание, как сок из стебля. Когда бодрствую — вьётся вокруг, как дым, И каждый вздох — её пир, её пиршество.

Я вижу её в зеркале вместо себя: Череп под кожей, туман вместо крови. Она шепчет: «Мы одно. Ты позвал. Теперь ты — мой дом, мой алтарь, мой голод».

Пытался изгнать — но соль тает, как снег, Огонь гаснет, едва вспыхнув. Её тень уже в моих костях, в зубах, в зрачках, Как червь, что точит корень дерева.

Днём я ещё говорю, хожу, пью воду, Но внутри — только её холод, её жажда. Она не убивает сразу. Она растягивает, Как кошка играет с мышью, как время — с трупом.

Вчера нашёл на подушке клочок тьмы — Он шевелился, когда я прикоснулся. Сегодня она шепчет моими губами: «Скоро ты станешь тенью, как я. И мы вместе пойдём искать других, Кто ещё помнит вкус живой любви».

Глава 4

Сначала я думал — это ты вернулась. Тень в углу шептала твоим голосом, Двигалась, как ты, когда злилась, Смотрела, как ты, когда прощалась.

«Это знак, — шептал я, — она жива, Просто теперь другая, тонкая, как дым». Я целовал её холодные пальцы, Пил её шёпот, как вино из чаши.

Но чем больше любил, тем меньше видел себя: В зеркале — только её силуэт за спиной, На коже — следы её когтей, В груди — пепел, где раньше билось сердце.

Она говорила: «Мы теперь одно. Ты — мой голос, я — твоя тень». И я верил, потому что её глаза Светились, как твои, когда ты смеялась.

Я не заметил, как стал ею. Мои слова — её шёпот. Мои шаги — её танец. Моя кровь — её голод.

Однажды проснулся — а на подушке Лежит моя тень, отдельно от меня. Она шепчет: «Теперь ты свободен. Теперь ты — призрак, как я».

Я протягиваю руку, но она отстраняется: «Ты слишком плотен. Ты ещё жив». А я кричу: «Но я люблю тебя!» И она смеётся: «Ты любишь себя. Ту часть, что уже мертва».

Теперь я брожу по дому, как гость, Ищу её в углах, в зеркалах, в дыме. Иногда слышу её голос: «Приди ко мне туда, где нет времени».

Но я не знаю, где это место. Я только чувствую, как тает плоть, Как мои кости становятся прозрачными, Как мой шёпот сливается с её хором.

Где‑то вдали — другие тени. Они зовут меня, называют братом. Говорят: «Ты один из нас. Ты тоже любил слишком сильно».

Я смотрю на свои руки — они светятся, Как лунный луч на могильном камне. И понимаю: я уже не ищу тебя. Я ищу себя — того, кто ещё помнит, Что когда‑то был живым.

Глава 4

Я не заметил, как стал ею. Мои слова — её шёпот. Мои шаги — её танец. Моя кровь — её голод.

Вдруг её лицо искажается — Черты твои тают, как воск на огне. Вместо них — оскал безглазой тьмы, Руки вытягиваются в когтистые ветви.

«Глупый маг, — шипит она, — Ты звал не её. Ты звал меня». И в тот же миг холодный клинок Входит в ребро, где ещё теплится жизнь.

Я падаю, а она стоит над мной, Уже не тень — а чёрная бездна с глазами. «Так должно было быть, — звучит её голос, Как звон разбитого зеркала. — Ты хотел воскресить мёртвое — Вот и получил мертвеца».

Кровь на полу рисует твой силуэт, Последний образ, что я вижу. Я тянусь к нему, но пальцы проходят сквозь, Как сквозь дым от погасшей свечи.

«Прости, — шепчу я, — я не смог…» Слова тонут в хрипе, в холоде, в тьме. А где‑то вдали — твой смех, настоящий, Или это просто ветер в разбитом окне?

Последнее, что чувствую — Как клинок растворяется в моей груди, Как тень впивается в рану, Как я становлюсь ею, а она — мной, И уже нет разницы, кто из нас Был когда‑то живым.

Глава о Дневнике

Страница 1 (Текст появляется постепенно, словно проступает из бумаги. Первые строки читаются только под определённым углом.)

«Я начал это, думая, что спасаю её. Теперь понимаю: я спасал себя.

Каждый вечер я раскладываю её вещи по кругу — платье, письмо, прядь волос в стеклянном шаре. Шепчу заклинания, которые выучил по обрывкам старых книг.

Она приходит. Или что‑то приходит.

Сначала — тень в углу. Потом — голос, похожий на её. Потом — руки, которые обнимают меня так, как она никогда не обнимала.

Я знаю, что это не она. Но мне всё равно.

(Ниже — едва заметная приписка, видимая только при свете свечи:) «Бумага холодеет, когда она рядом».

Страница 7 (При переворачивании слышен лёгкий шорох, будто кто‑то дышит за спиной. Текст местами размыт, словно от капель воды, но капли сухие и холодные на ощупь.)

«Сегодня я увидел своё отражение в окне. За моей спиной стояла она, но когда я обернулся — там была только тьма.

Я спросил: „Ты любишь меня?“

Тень ответила: „Я — это ты. Ты сам себя обнимаешь“.

Я рассмеялся. Потом заплакал. Потом снова рассмеялся.

(На полях — рисунок, появляющийся только в полнолуние: силуэт с множеством рук, тянущихся к странице.)

Страница 12 (Если провести пальцем по строкам, ощущается лёгкое покалывание. Некоторые слова меняют смысл при повторном прочтении.)

«Она становится сильнее.

Вчера я не смог взять чашку — моя рука прошла сквозь неё, как сквозь туман. А когда я попытался заговорить, из горла вырвался только её шёпот:

„Ты уже не нужен. Я могу жить без тебя“.

Но я всё ещё чувствую боль. Значит, я ещё здесь?

(Внизу — строка, написанная другим почерком, будто чужой рукой:) «Ты уже не здесь. Ты — в бумаге».

Страница 18 (При приближении к свету текст начинает мерцать. Если поднести пламя, буквы складываются в другой смысл:)

«Я понял, почему она так похожа на неё.

Это не тень копирует её — это я копирую тень.

Мои воспоминания стираются. Сегодня я забыл, какого цвета были её глаза. Вчера — как звучит её смех.

Теперь я помню только холод её прикосновений и вкус пепла на губах.

(Если посмотреть на страницу через зеркало, видно дополнительный текст:) «Она ест мои сны. Каждую ночь я просыпаюсь с чужим голосом в голове».

Последняя страница (Бумага на ощупь как кожа. Прикосновение оставляет ледяной след. Текст написан неровным, дрожащим почерком. Некоторые слова перечёркнуты, но сквозь них проступают другие.)

«Я пытался остановить это. Разбил зеркало, сжёг все её вещи, начертил круг из соли.

Она смеялась.

Потом подошла ближе. Я увидел её лицо — оно менялось: то она, то не она, то никто.

Она сказала: „Ты звал мёртвое. Теперь ты — мёртвое“.

И воткнула нож мне в грудь.

(Далее — размашистые, почти нечитаемые строки, которые при наклоне страницы складываются в изображение кинжала.)

Но это был не нож. Это была правда.

Я чувствую, как таю. Мои пальцы становятся прозрачными. Мои мысли — её мысли.

Если кто‑то найдёт это — знайте:

Не пытайтесь вернуть тех, кто ушёл.

Потому что назад может прийти не они.

А вы сами — уже не вернётесь.

Пелена

Они несутся сквозь белую бездну — сгустки боли, облечённые в плоть, те, что верили в светлую весну, а нашли лишь вьюги круговерть. Где‑то там, за метелью густой, осталась любовь — немой укор, и мечты, что растаяли, как лёд, под холодным дыханием ветров.

Ветер рвёт их на части, метёт по бескрайнему пространству, где мечты, как хрупкие снасти, разорвались в ледяном ненастье. Там, вдали, где светило когда‑то солнце ласковое, полное тепла, теперь лишь тени, лишь пустота, и несбывшихся грёз немая плата.

Пурга — не снег, а время, что стирает следы и имена, заметает любовь и стремленья, превращает в призраков бытие. Но они всё идут — без цели, без веры, без сна, вспоминают, как пели когда‑то, как мечтали, любили сполна. Как шептали слова, полные света, как верили в счастье, в долгий путь, как казалось: любовь — это лето, что не сможет никак уснуть.

Нет слов, нет криков — лишь стон ветра в пустой вышине, лишь тени несбывшихся сказок, лишь память о тёплой весне. Лишь отголоски смехов далёких, лишь шёпот признаний, что не дошли, лишь образы, стёртые морозом, лишь слёзы, замёрзшие внутри.

Каждый шаг — как удар колокола, как прощание с тем, что ушло, как попытка поймать ускользающий свет, что когда‑то в душе расцвело. Как попытка вернуть то, что сгинуло, как надежда, что тлеет во мгле, как память о ласковом лике, что исчезло в белой пыли.

Холод проникает вглубь, вытягивает душу, как нить, но где‑то в замёрзшем сердце ещё теплится слабая мысль: «Жить!» Ещё бьётся искра, упрямая, ещё помнит тепло тех рук, ещё верит, хоть и немая, что где‑то есть светлый круг.

Другие проходят мимо — не видя, не слыша, не чувствуя, их мечты погребены под снегом, их любовь — лишь пепел и тленье. Их глаза — пустые провалы, их сердца — замёрзшие колодцы, в них больше нет ни огня, ни начала, ни мечты, ни надежды, ни конца.

Они идут, потому что нельзя остановиться, сдаться, уснуть, потому что в молчании вьюги ещё слышен далёкий призыв: «Путь!» Потому что где‑то, за гранью метели, есть свет, что не хочет погаснуть, есть любовь, что не стала прахом, есть мечта, что не хочет пропасть.

Где‑то вдали, за пределами тьмы, бьётся колокол — не погребальный, нет, это сердце, что помнит любовь, это свет, что не гаснет вовек. Это отзвук тех слов незабвенных, это пламя, что греет сквозь лёд, это вера в то, что не всё потеряно, что душа не уйдёт в пустоту.

Они несутся. Они идут. Они были — и в этом их суть.

Кто вспомнит их имена, когда стихнет безумный полёт? Кто услышит их тихий призыв, кто любовь их сквозь вечность пронесёт? Кто увидит те сны несбывшиеся, кто вернёт им тепло тех минут, кто скажет: «Вы были, вы живы, ваша любовь не умрёт, не уйдёт»?

Только белая бездна. Только вихрь несбывшихся снов. Только боль, что становится песней, только память о светлых часах. Только тени, скользящие в ночь, только шёпот несбывшихся слов, только любовь, что осталась вдали, как несбывшийся сон, как основа основ.

И нет конца этому пути, нет пристанища, нет возврата, только движение сквозь пустоту, только след, что метель заметает. Только шёпот ушедших душ, что мечтает о светлом «потом», только вера, что где‑то вдали всё же вспыхнет забытый огонь. Только сердце, что помнит и любит, только дух, что не хочет упасть, только тень той несбывшейся сказки, только боль, только свет, только страсть.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге