Мой дельтаплан

часть оторванной души…

Николай Николаевич Зиновьев

Мой дельтаплан

© Зиновьев Н.Н., наследники, 2026

Предчувствий тысячи у чувств

Еще Столешников закрыт

Предчувствий тысячи у чувств,

как ночью желтых светофоров.

И я с тобою в эту пору

у них предчувствию учусь.

Еще в ответах ты вольна,

еще я не познал мученья,

еще стихи как тишина,

а в гуле чувств лишь воплощенье.

Еще Столешников закрыт,

еще есть мудрость не влюбиться,

но есть уже, уже щемит

слепого сердца любопытство.

Предчувствий тысячи у чувств…

А у тебя две репетиции.

– Сегодня выспаться хочу, —

ты говоришь, чтобы проститься.

И таешь медленно в дверях

в огромном доме на Каретном.

Я не люблю еще тебя,

но лишь предчувствую, наверно.

Один я верю до конца

в молчанье утреннем и смутном.

…Снежинки около лица

тобою пахнут неотступно…

И солнце красное встает.

Его без шапки я встречаю.

Пусть будет утро без печали,

пусть снег всегда вот так идет…

И, самым ранним телефоном

тревожа сны твои с утра,

пусть буду чувствовать сегодня

все, что предчувствовал вчера…

1970

Средиземное море

Дарданеллы давно за кормою,

Осень спит на спасательном круге.

И шумит между мной и тобою

Средиземное горе разлуки…

Перепутав минуты с веками

в Ионическом море зелёном,

в этот час перед всеми богами

Я называться посмел окрыленным.

Между островом Мальтой и Критом

в третьем веке, а может, в двадцатом

где-то между молчаньем и криком

не хочу я прощаться с утратой.

Я не вижу тебя – проскочить бы

в море времени мертвую зону!

Забытья ненавидя пучину,

я люблю тебя – безгоризонтно!

Ночь… Салон суперлайнера людный.

И горит там сквозь музыки блиц —

яхт отполированных, блудных,

загорелых, танцующих лиц…

Только море гремит безразлично,

опуская на палубы звон,

и встают гребни белые волн,

как осколки статуй античных!

Пять морей за кормою отпето.

Где глаза твои, плечи и руки?

Я не знал, что зеленого цвета

Средиземное горе разлуки…

1991

Мадригал

Елене Борзовой

Когда переплетутся пальцы

и в сердце озарится даль,

от черной думы оторваться

я белый попрошу рояль.

И будут музыка и свечи.

И свет, как блудный сын зеркал,

быть может, отразит в тот вечер

последний в мире мадригал.

Хрусталь на счастье бьют не мало.

Но я не с тем вошел в твой дом.

Давай не будем бить бокалы,

меж нами стену разобьем!

Глаза ты в сторону отводишь

от глаз моих, как от огня.

Как будто бы на миг уходишь…

А это вечность для меня.

За ночь, за шепот, за Шопена

свое шампанское допью.

И эту призрачную стену

я поцелуем разобью!

1994

«Ночь-лунокрадка прячется в рожь…»

Ночь-лунокрадка прячется в рожь,

там, где ты сладко о верности врешь,

губы кусаешь свои и мои…

Звезды завидуют и соловьи!

Как обжигает желания нож!

До превращения шепота в дрожь —

чтобы на ощупь, на ощупь – озноб! —

Плечи, колени, и веки, и лоб…

Чтобы на грани сознания и…

Все мои вздохи и стоны твои!

Шепчет душа: «Лунокрадка, не мучь.

Выведи чудный фонарь из-за туч

и озари все, что Бог повелел.

Дай наглядеться праздником тел!..»

1994

Путешествие от головы к сердцу

Так случилось, что в мире я да ты —

одного биополя ягоды.

Но исчезла по воле Господа

ты в потоке дней безразличных,

и я там, потерявший голову,

стал искать твой след земляничный…

Я летел куда-то в поезде,

и мелькали огни вокзала,

и в слезах, как в осколках совести,

ты навстречу ко мне бежала.

Все течет и все изменяется.

И безумству некуда деться.

Потому на земле случается

звездный путь от головы к сердцу.

И пусть жизнь развела, рассыпала

нас однажды во мгле великой,

в это утро ты вся от росы была

краше розовой земляники…

Только что-то во мне ненастное

вдруг забилось голосом птицы:

«Отпусти меня, сердце властное,

к голове хочу воротиться».

…Скрылась ты, как солнце, за годы.

Стало холодно. Пусто. Серо.

Я вернулся, схватившись за голову.

Я забыл, как колотится сердце.

1995

Ночная мелодия

Я, увы, поэт.

Я хочу согреться.

Потушите свет

и включите сердце.

Пусть легко вот-вот

в облаке объятья

ваша грусть спадет —

как со стула платье.

А в хмельном тепле

оборвав дыханье,

губы в полумгле

вылепят желанье.

Вы – пожар в снегу.

Я других не знаю.

До ожога губ

Вы – исчадье рая.

Не включайте свет.

Он пока в опале.

Я, увы, поэт,

что с Луны прислали.

Был почти незрим

этот миг угара,

лишь оставил

голубого дара.

Я окликнул свет,

тени отвечали:

«На земле поэт —

средство от печали».

Слышу голос рук,

белый звон запястья.

Счастье в том, мой друг,

что незримо счастье.

Ночь идет на нет

в пору перламутра.

Не включайте свет…

Потому что – утро.

1989

«Спят врозь. Их давно разбежались кровати…»

Спят врозь. Их давно разбежались кровати.

Спят врозь, повернувшись спиною к утрате.

А утром на завтраке – вместе как будто.

И кажется всем, что размолвка раздута.

Весь день они рядом на связи мобильной,

но вечером снова, упавши бессильно, —

Спят врозь, на свечу одинокую дунув.

Все – вкось. И впрямую не хочется думать.

Спят врозь, разрубив двух вселенных сплетенье.

Спят врозь, потому что не верят в прощенье.

И лишь дуновенье под утро некстати

сгоревших страстей в опустелом халате.

2006

«Руки твои похудели……»

Руки твои похудели…

Я их узнал у окна

в тесном метро в понедельник

между обрывками сна.

Рядом со школьным портфелем,

в жаркой толкучке локтей.

Руки твои похудели.

Вскрикнули вдруг у дверей!

Сдвинулись бритвами двери.

Скорость вагон набирал…

Руки твои похудели…

Как это я проморгал!

Через окно твои пальцы…

В светлой подземной стреле

буду лицом прислоняться

к памяти в черном стекле.

Словно из юности в зрелость,

черный миную провал,

вновь мне с тобой захотелось

белый проехать вокзал.

В Баковке вишни поспели.

Кто-то сейчас их сорвал…

Руки твои похудели…

Словно я все потерял.

Мимо выходят, садятся,

мимо – в спешке сплошной…

Тихо шепчу: да святятся

руки твои надо мной.

Боже мой, как похудели!

Кажется мне, что вот-вот,

завтра, в дурной понедельник,

с пальца

кольцо

соскользнет…

Так обручально-нечаянно

где-то в метро соскользнет…

Наша покатится тайна

громко.

При всех.

И замрет.

1975

Между строк

Давай говорить о поэзии,

теннисе, театре,

а все, что меж нами, —

оставим с тобою меж строк.

Давай говорить об искусстве,

к примеру, вот – Татлин,

ведь он сумасшедший, а может,

как все, одинок.

Давай говорить о кино,

о любимом Феллини,

а твой Бобби Фосс, я согласен,

совсем не Хичкок.

Давай говорить обо всем,

не сдаваясь кручине,

а все, что меж нами, —

пускай остается меж строк.

Уже за окном вечереет…

Кончаются святки.

Но мы не гадаем…

И не глядим за порог.

Я просто уверен,

что все с нами будет в порядке,

но только все это нам надо

сберечь между строк.

Давай говорить,

открывая надежде объятья,

пока пред иконкой свечной

не погас огонек.

Давай по глотку

будем пить эту ночь водосвятья!

А все, что прольется, —

оставим в душе между строк.

Я вижу стихи,

а там строчки сплошные из точек…

Я их написал,

когда был на краю, может быть.

Ну что ты молчишь?

Все печальное – это меж строчек.

Давай говорить,

говорить, говорить, говорить…

2003

Лето, Москва и двое

Струи фонтанов с ветками

в парках переплелись.

Выпало счастье редкое —

вдруг по Москве пройтись.

Что размечталась, грешная?

Разная, как весна?

То у Манежа нежная,

то на Тверской грустна.

Время автомобильное.

Хочешь кабриолет?

Или твое любимое —

из васильков букет?

Выйдем на мост. Покаемся.

И над лицом золотым

матушки Белокаменной —

помолчим.

И по кольцу бульваров

будем опять идти

мимо усадеб старых,

с тенями взаперти.

Сделав невольно паузу,

смолкнут твои уста,

как у Христа за пазухой —

возле Храма Христа…

Лишь обовьет, как ветер

или как чья-то душа,

тысячелетье Третье,

роликами шурша…

1999

На веслах

Пусть день на свете стал коротким,

мы ждем от вечера комет.

Меж нами – расстоянье лодки.

Ты на носу. Я на корме.

И скрип уключин, взмахи весел

и шум дубравы за рекой…

Меж нами целых десять весен,

но осени там ни одной.

И я ловлю себя на вере

в любовь на веслах. Пусть я слаб,

но, как галерщик на галере,

я той любви счастливой раб.

А с берегов прохладой веет…

Но как глаза твои горят!

В них мир вечерний пламенеет,

и с весел капает заря!..

И ночь на веслах, жизнь на веслах,

четыре взмаха! И – замри.

Вдыхая запахи и звезды,

и август с яблоком внутри.

2004

Час зеленеющей травы

Поезд дрогнул…

Не хотела ты прощаться.

И вослед тебе, во мраке у моста,

звон ударил зеленеющего часа!

Стала верба просыпаться неспроста…

Мне почудилось: природа улыбалась.

Этой ночью захмелевшая весна

в темноте вокруг бесшумно разгулялась!

Ничего уже не видела она.

Зеленело все, что было оголенным.

Я ж безбожно не поверил в этот знак.

…А окно твое летело,

как икона —

в поцелуях моих горестных во мрак…

1978

Осенняя элегия

Любви осенний запах острый,

дух солнца с тленом

Берез двоюродные сестры —

осины клонятся к ногам.

Другая ты, глаза и руки.

Какой-то холод в них сквозит.

Лишь отчужденье – дочь разлуки

незримой девочкой стоит.

Молчу. Шуршанью не мешая,

как будто от потерь больной.

Я так боюсь сказать: «Чужая» —

и не хочу сказать: «Чужой».

1978

Три раза в год

Три раза в год ты мне жена

для тех хозяев частных комнат,

где нас судьба скрывать должна

от добрых сплетников знакомых.

Три раза в год у нас очаг

покоя, счастья и тревоги,

где пламя нежности в очах

меня встречает на пороге.

Любимая! Три раза в год

я знаю, что любим тобою.

А дням другим потерян счет,

идущим серой чередою.

О наша ниточка-союз

в сплетенье телефонных линий!

Ты как слеза в той паутине…

И я дотронуться боюсь.

Как рог сладчайшего вина,

взять трубку телефона – мука…

Три раза в год ты мне жена

и триста раз моя разлука.

1979

Год тяжелого солнца

Засуха пахнет ссорой,

торф горит под землей…

В год тяжелого солнца

мне нелегко с тобой.

Мир в эту пору зыбок.

Эхо небесных кризов —

вспышки твоих улыбок,

взрывы твоих капризов.

Воспламенимость пыли,

Рейс отменен в Москву.

Дождь – как бензин пролили —

только разжег тоску.

К линзе мильонократной,

если глаза прильнут,

белкой по снегу пятна

вспыхивают там и тут…

Протуберанца соло

раз в одиннадцать лет.

Циклами дышит солнце,

циклами дышит поэт.

И если лирикам верить

(физикам верить нельзя),

это линяют звери,

люди, деревья, Земля.

Чувство линяет тоже.

Новорожденный миг.

Время меняет кожу,

где-то сверкнет, как блик…

А на земле – муссоны.

В Ялте пожар лесной.

В год тяжелого солнца

мне нелегко с тобой.

Все мы под прессом света,

словно отчет чистоты.

Кто-то щелкает сверху

фотозатвором звезды.

От старика до ребенка

ночью положено спать.

Перезарядка пленки.

Утром – съемка опять.

Каждую нашу думу,

каждую тайну – на свет!

Светом проверим душу

вспышкой горящих лет!

1979

Далекое утро

Просыпаться в квартире чужой.

В доме скаты. И пахнет резиной.

Задержаться на мысли простой:

эта женщина водит машину.

– Хочешь кофе?

– Спасибо, – шепчу.

А она будто сложностям рада.

Этой женщине все по плечу,

и зачем ей плечо мое надо!

Помню, тот ты уловишь мотив…

Пыль смахнешь с лакированных клавиш

и, любимого пса накормив,

дочку младшую в школу отправишь.

Разлетимся по разным делам —

каждый жизнью своею съедаем,

и под вечер к арбатским часам

одинаково вдруг опоздаем.

Много лет пролетело,

но где-то

вдруг в машине мелькнешь по Тверской,

на работу летя в оперетту

рядом с драмой моей и тоской.

1978

Прощание с рифмой

Стукнул верлибр в дверь.

Верь либо не верь.

Открыл. Впустил. Слушаю.

Верлибр

с глазами цыгана.

Говорит, люблю Хикмета, Превера

и стихи компьютеров

пятого поколения.

Он свободно

сбросил пиджак.

Холост.

В рифмах разочаровался,

как в женщинах.

– Когда-нибудь, —

продолжает он, —

музу без рифм,

как Венеру без рук,

станут считать идеалом…

– О, милый рифмоненавистник!

Прости,

но я люблю женщин.

Он засмеялся

и исчез.

Канул верлибр в дверь…

Верь либо не верь.

Но вот что осталось от него

на столе…

Это было в Гагре.

На маленькой площади зимой.

Они стояли друг перед другом.

Он смотрел в небо.

Она плакала, опустив глаза.

Ее длинные волосы закрывали лицо и плечи…

А он, высокий,

куда-то глядел вверх…

Гудели рядом машины,

играли мальчишки,

спешили на рынок торговки мандаринами,

и очень немногие оглядывались

на эту странную пару,

но тут же понимали,

что их помирить не сможет никто никогда…

Два сердца.

Две судьбы.

Два молчания.

Она опустила глаза.

Он смотрел в небо.

Обычная драма на маленькой южной площади.

Ее звали Ива, его – Кипарис.

Ты – луч в зените моей судьбы,

упавший

утром

на кровать,

рассыпав золото волос…

Ты – луч в зените моей судьбы.

Ты – луч-ша-я

из лучей слабого пола.

Ты ласкаешь и обжигаешь,

ты лучишься и мучаешь.

И просвечиваешь все мои тридцать четыре

осени.

Ты – луч,

который на сто процентов из чистоты.

Ты – луч,

а я – человек,

который на сто процентов из любви.

Ты – луч,

а я – человек.

Но почему же тогда я прямее тебя?

А ты вся из надломов?

И я говорю, щурясь от твоего палящего

взгляда:

я тебя люблю, луч…

Но снова тебя нет до завтра.

И снова ночь за окном так черна,

как будто это кладбище лучей.

А я буду ждать и думать…

Ты – луч в зените моей судьбы…

1984

Дом из спичек

Ты из спичек сложила дом

ночью снежной.

И зажегся тихонько в нем

свет надежды.

А мой дом настоящий стыл.

Ты молчала.

Я потом тебя проводил

до вокзала.

Шутка все это или вздор —

дом из спичек?

Счастья маленького костер.

Сотня вспышек…

Я всю ночь до утра курил

в серой думе.

Я огня у судьбы просил,

обезумев.

Был почти настоящий дом.

Без кавычек.

А теперь на полу моем —

пепел спичек.

1999

Путешествие на старой пластинке

Музыкальные вспомним склонности.

Вальс поставлю не для уюта,

чтоб в былое удрать со скоростью

33 оборота в минуту.

Как круги по воде – пластинка…

И все уже и уже тот

черный омут борозд. Запинка

на мгновенье. И вновь – полет.

Кружат годы древесными кольцами.

Я уже не вернусь оттуда.

Приближаюсь к тебе со скоростью

33 оборота в минуту.

Там, танцуя с грустными лицами,

мы с тобою не одиноки.

Там, уставшая от репетиций,

ты мне вальса даешь уроки.

И со сладким чувством рискованности

я не радуюсь почему-то.

Я прощаюсь с тобою со скоростью

33 оборота в минуту.

…И стою я, в руках с осколками

моего смешного маршрута.

2006

P.S

Это постскриптум.

Но не финал.

Это мост скрипнул…

Но не упал.

Это постскриптум.

Чуть не забыл,

кто-то мост – скрипку

нам подарил.

Чтоб мы сыграли

ми-соль мажор.

Мост из печали —

в солнечный бор!

Ты обернешься:

где же тот мост?

Лишь улыбнешься

холоду звезд.

Видно, не скрыть нам

правды сердец.

Это постскриптум,

но не конец.

2007

«Там, где двери у рассвета…»

Там, где двери у рассвета

приоткрылись как всегда,

пропасть дымчатого цвета,

пропасть птичьего труда…

Все, что тьма, – грозит бедою.

Все, что свет, – сквозит судьбою

между ними ты и я,

как скитальцы бытия.

Все на свете так непросто.

Я не сплю, вдыхая тишь.

Я не сплю из-за того, что

слишком ты счастливо спишь.

Поцелуй твой первый, смутный.

В сердце грустная заря…

От утраты – слово «утро».

Это, милая, не зря.

Ночь утратила значенье.

Над землей стоит свеченье.

День из жизни отлетел,

новый только заалел…

И поэтому не будем

это утро торопить.

И грядущее забудем.

Станем прошлое любить.

1983

Сомнение

Для кого я пишу эти строчки?

Для дежурной в аптеке ночной?

Для соседской мечтательной дочки

да для друга в случайной пивной?

Для врага, что стоит за спиной?

Для чего я пишу эти строчки?

Разве все это для честолюбья?

Не спастись мне от музы моей —

не могу оторваться от губ я

этой первой царевны страстей.

Вот и ты понимать перестала

и ревнуешь к последним стихам.

И зачем ими жизнь наказала,

я не знаю, не ведаю сам.

Без меня много всякого лада

на страницах придуманных книг,

и не надо, не надо, не надо

увеличивать вечности миг.

Жизнь сложнее: разрывы… метанья…

Судеб целых развалины… Дым…

Для кого этот жар состраданья?

Жжет лишь душу углем золотым.

Что-то, знаю, случится со мною

между жизнью и строчкою вновь,

будет больно…

и чувство такое —

будто слово порезали в кровь…

1984

Миг в театральном зеркале

В пыльном зеркале – лебедь бледный,

а на стуле – грустный нырок.

Так кончается век балетный.

Акт четвертый. Третий звонок.

Там ты снова в лучах нетленна.

Ровно пять минут занята.

Соскользнешь с деревянной сцены —

с дорогого своего креста!

Грим сползет последней зарею.

Двадцать лет зачеркнешь рукой,

закрывая лицо зареванное

в розы, купленные тобой.

Вот и все. Укололась розою.

Смотришь в зеркало, выключив свет, —

как в осколок разбитого озера,

лебединого озера лет…

1985

Стихи с закрытыми глазами

В мою комнату море шумит,

пол дощатый качая и стены.

И лицо твое в брызгах звенит,

и выходит улыбка из пены…

Этой ночью в рыбачьей избе

не хочу повторять твое имя.

Прогони мои сны о тебе.

Одному мне не справиться с ними.

Кто их в душу мою пропустил?

Почему они как кредиторы?

Я же явью за все заплатил.

Почему они как кредиторы?

Ты сама наяву приходи.

В этом мире, пропахшем кефалью,

лучше правда, что все позади,

чем обман с обещающей далью.

Видеть сны – значит явь предавать.

Кто калиткою скрипнул опять?

Нет, никто там уже не стоит.

Я глаза в темноте открываю.

…Лунным пламенем ночь обдавая,

это в комнату море шумит.

1979

Грим со слезами

Садилось солнце за причалом,

как в янтаре застыв в судьбе.

И след улыбки излучала

усталость горькая в тебе.

Грим со слезами,

слезы с гримом

ты стерла скомканным лигнином.

тоской с духами пополам.

И сумка щелкнула твоя.

Была ты горько-тороплива.

«Виновен я, виновен я», —

мой голос прошептал фальшиво.

Грим со слезами,

слезы с гримом

ты стерла скомканным лигнином…

Лицо былого как пятно, —

кроваво вымокло оно,

еще не высохло в руке —

в бумажном сморщилось комке…

1980

Парад планет

«Сейчас не время стихов…»

Сейчас не время стихов.

Повсюду добра усталость,

и в королевстве слов

душа отрифмовалась.

«Сейчас не время стихов».

Но как же нам жить без лада,

когда период грехов

стал временем полураспада?

«Сейчас не время стихов…»

Да что вы! Перекреститесь!

За них умереть готов

в ночах соловьиный витязь.

Пока зеленеть земля

не разучилась нежно,

пока есть зов журавля —

поэзия неизбежна!

И если рушится хор,

и если разбита лира —

стихов волшебный раствор

скрепляет руины мира!

1991

«Насильно не будите лед…»

Насильно не будите лед.

Он знает сам, когда взорваться.

И сердце синью захлестнет,

и что-то дрогнет через панцирь.

Такая в мире тишина

бывает лишь пред ледоходом.

И в доброй трещине природы

улыбка творчества видна.

Лед тронулся… С ума сошел.

(Как будто в скованности мудрость.)

Он там, вдали, себя нашел

в зеленом счастье баламутом!

О юной силы ледолом!

Весна ударила крылом

в саморазломе бытия,

чтобы родились ты и я!

Как вызов злу, как тайна гения,

гуляет саморазрушение!

И на глазах у мирозданья

перерастает в созиданье!

И ты, ровесник, льду внимай,

спасая на груди подснежник,

ломай себя и все ломай,

взрывник, строитель и мятежник!

Подставив под водоворот

себя с тревожною усмешкой, —

навзрыд, и вдрызг, и в разнолет!

До ломоты в зубах у смерти!

Смотри, как мечется Десна!

С себя рубаху разрывает,

вот-вот прибрежная сосна,

как спичка, вспыхнет и растает.

И стоя молча у воды,

одно запомнишь ты навеки:

на счастье бьются в мире льды,

когда пьяны от солнца реки!..

1971

Парад планет

Во тьме астральной дорог, развилок,

через знаменья погасших лет —

кто там выстраивает в затылок

восемь

бритых

голов

планет?

Стоянье это на миг замрет —

терновая осиянность!

А может быть, это крестный ход

в соседнюю туманность?

Там тайна вещая орбит —

свистящая нереальность,

как друг мой физик говорит:

«Простая экстремальность».

Что значит в небе этот парад?

Пусть каждый по-своему судит.

Но горы выпрямиться хотят,

и чуть-чуть волнуются люди.

Ночь.

Восемь

выстроилось

огоньков.

Мы им тревожно рады.

Они —

как свет

военных

грузовиков,

мигающих на автостраде…

1980

Наотмашь

Наотмашь!

Наотмашь!

Наотмашь! —

Ладонь, или дверь, или хлыст!

Так жизнь поступала. А помнишь?

Чем жизни ответил артист? —

Улыбкой!

Бесстрашной улыбкой!

Полетом, хотя и без крыл.

Ударился он об ошибки

и все-таки их победил!

Наотмашь!

Наотмашь!

Наотмашь!

А между ударами – жизнь, —

Порою ползет для кого-то

по телу, как тень жалюзи…

Он спустится к речке на отмель

и скажет себе: «Не горюй.

На тысячи в жизни “наотмашь” —

остался один поцелуй…»

1999

Лист клена

Литвиновым

Лист на солнце, летящий, бездомный,

словно ангел, сверкнувший в раю, —

что ты кормишь печалью с ладони

одинокую душу мою?

Не читал ты комедию Данте,

круги ада тебе нипочем.

И напрасно смешным хиромантом

ветер вертит тебя над холмом…

Ничего-то он не разгадает,

не поймет, легкомысленный он,

как до каждой прожилки страдает

твоя сущность немая, как сон.

И пускай в откровения света,

сквозь лазурный, небесный огонь —

Бог незрим, но я знаю, что это

в алых пятнах Господня ладонь…

1993

Благовечерье

Арине Полянской

К горизонту солнце благосклонит.

Благость лета, как ты хороша!

Близко где-то благовест трезвонит…

Благодарствуй вечеру, душа!

Слово «благо» нам дано в наследство.

Благолепье – это звук лепить.

Это слово сделано из детства,

из того, что так легко любить.

Очень краток миг благослиянья

чьих-то губ в беседке голубой.

И ничьей звезды благомерцанье —

надо всем, над полем, над судьбой…

На веранде крошки от печенья

подбирает трио снегирей.

И плывет, плывет благовечерье…

А вдали, за лесом, все темней.

И хрустальней над дорогой влага.

И глаголят блики у реки,

мол, друг другу надо жить во благо.

Не во зло другим. Не вопреки.

1999

Журавль

О зиме задумалась земля,

с каждой ночью больше остывая.

Я спросил: «Как жизнь? – у журавля. —

Мы теперь не встретимся до мая».

Но ответить был он не готов.

Лишь глаза тревожно отвечали:

«Голова болит от облаков,

а душе так сладко от печали».

И потом он крикнул на лету

очень-очень важное

Я хотел бы вклиниться в мечту,

пусть не в центре, на краю полета!

2001

Воспоминание о лазури

Всю ночь болел я юной дурью.

Окно скрипело на заре.

И пахло в комнате лазурью…

…Стояло море на дворе.

Оно, выдавливая солнце,

привстав на хрупких пальцах брызг,

ко мне заглядывало сонно

через зеленый тамариск.

И я, счастливо не сомкнувший

влюбленных в жизнь усталых глаз,

водил пером – и слушал, слушал

язык прибоя в ранний час…

В дощатом домике в Массандре,

еще до эры балерин,

я с аллергией к олеандру

жил без родителей один.

О, те мгновенья сладкой жизни!

Я вам завидую не зря,

когда вот-вот над морем брызнет

созревшей клюквою заря!

Как будто все соленой пеной

сейчас пропахло в тишине.

Полухалат из полотенца.

Тетрадь на белой простыне.

И розовеющие стены…

И ласты с маской на окне.

И даже вкус вчерашней рифмы

был горек на конце пера.

И две соседки,

словно нимфы,

шли к морю…

Вот и мне пора.

И в брызгах ультрафиолета

я флиртовал и грыз миндаль.

О, как же далеко все это!

Массандра. Август. Детства даль.

1999

«Задвинуть в стол стихи о прошлом…»

Задвинуть в стол стихи о прошлом

и раму выставить в «сейчас»,

и повторять: «Прости нас, Боже!» —

пока не выгорит свеча.

Поймав себя на мысли странной,

что это утро из стекла,

разбить ладонью дождь стеклянный,

чтоб из пореза кровь текла…

Сосед сказал бы: «И всего-то?!»

И будет, в сущности, он прав.

Но очень властно тащит что-то

меня под ливень за рукав!

И я покорно, словно в детстве,

из-под навеса выходя,

рукой дотронусь наконец-то

стены нездешнего дождя…

2002

Азбука

Аз. Буки. Веди.

Жизнь. Внуки. Дети.

Аз. Буки. Веди.

В нас буквы бредят.

Аз. Буки. Веди.

Джаз. Звуки меди.

Аз. Буги-вуги.

Ас на «Судзуки».

Аз. Буки. Веди.

Вам «Букер» светит.

Аз. Буки. Веди.

– У вас глюки, леди!

Аз. Буки. Веди.

Сглаз. Смута. Медиум.

Аз. Буки. Веди.

Ноутбуки. Сети.

Аз. Буки. Веди.

Спас… Муки… Ветер…

2006

«Заботиться о ближнем – о дожде…»

Заботиться о ближнем – о дожде,

который плачет ночью одиноко.

Ему, как вечной песне о воде,

ладонь подставить в виде водостока…

Какой сиротский за окошком звук!

Дождь просит тихо: «Будь же человеком!»

А как его всего собрать вокруг?

Согреть собой, пока не стал он снегом?

И вдруг одна седеющая нить

из той печали льющейся из самой —

с ума сошла, решив усыновить

меня, меня осиротевшего без мамы…

2001

«Кто тебя знает, известный поэт…»

Кто тебя знает, известный поэт?

Люди?

А травы не знают.

Кто тебя видит в мельканье газет?

Страны?

А звезды не знают.

Кто тебя любит? Жена старика?

Дочка?

А дрозд не читает.

Снова успех твой в каком-то ДК,

и хоть там двери ломают,

ночью к огню твоего ночника

бабочки не подлетают…

Стих свой прогуливая на поводке,

лучше б подумал о знаке:

кошки боятся тебя вдалеке

и не подходят собаки.

1988

Поэт и лебедь

Когда завидуют, ревнуют,

когда боятся,

провал не так уж неминуем

и грех сдаваться.

Что крылья складываешь, птица?

Не зря заранье

пришлось на лебедя учиться.

На умиранье.

Еще инерция разбега,

прыжка, прорыва.

Две птицы в шкуре человека —

умрем красиво!

Но танец жив, как жив поэт!

Друзья, поверьте!

Не будет смерти сцены. Нет.

Лишь сцена смерти.

Умри еще сто раз, о Птица,

в своем Сен-Сансе.

В твоих глазах еще таится

запал сенсаций!

Пусть взгляд, от зависти намокший,

готовит мщенье,

бей его щедростью наотмашь! —

без промедленья!

1984

Небо

Небо ночует в наших глазах

ночью, когда мы спим.

Утром уходит оно в слезах,

делается большим.

Как бесконечен ты, человек,

знающий свет и грязь,

если даруешь небу ночлег,

с ним глубиной делясь!

Все позади. И все впереди.

Лишь до утра тайком

спит Млечный путь у мамы в груди

рядышком с малышом…

2001

Настройка гитары

Это так тихо, как души летят

в ауре дара.

Это когда восемнадцатый ряд.

Юная пара.

Это когда разобщения сад

в каплях нектара.

И из глубин зарождается лад —

настройка гитары…

В час, когда в зале ни звука, ни зги,

луч – только дышит,

музыке ты между струн помоги,

стань еще тише.

Это из области ранних планет —

хаос оттуда.

Взрыва гармонии все еще нет.

Лишь проба чуда.

Спящей красавицей пробудись,

певчее древо!

Вздрогни всем телом и потянись —

как королева!

Струны – потуже. Но сам не тужи.

Вроде не старый.

Перед концертом по имени Жизнь —

настройка гитары!

В

с музыкой боли

замер серебряный гейзер струны

в сладкой неволе.

То по-мадьярски он может, а то

по-андалузски.

Холодно в зале. И люди в пальто

просят – по-русски!

В воздухе – свистом всех в мире трущоб! —

порваны нити…

Господи! Нету концерта еще.

Ну потерпите!

Только забрезжила звуков заря…

Тары-дары…

Это как тайный смех янтаря —

настройка гитары.

Это из прошлого слышится хор.

Плачут гусары.

Перед сонатою Смерть-мажор —

настройка гитары!

Требует жертвы тишина,

и на арену —

брызнула раненая струна —

взрезанной веной!

1989

Памяти Андрея Сахарова

Сердца усталого – масса критическая.

И разорвалась среди бытия

в маленьком теле душа еретическая —

словно последняя бомба твоя!

И в полумгле черно-алого шелка

падают на пол, незримы для глаз,

совести сахаровской осколки

медленно-медленно в траурный час…

Не на ступени к державной трибуне,

ты оступился у пропасти над

дикою догмою той беспробудной,

физик-взрывник, обожающий лад!

Спи, укротитель лихой водорода.

У твоего в хризантемах одра,

хрупкая девочка, плачет свобода

в дни надвигающегося недобра…

Жизнь твоя – бомба во имя покоя

ради простых человеческих благ,

жизнь твоя – бомба под чьи-то устои

и под последний на свете ГУЛАГ!

Жизнь твоя – бомба, которую бережно

мы по осколку с земли соберем.

Спи, Андрей Дмитрич. Я знаю, ты веришь нам,

мы твою правду не подведем.

Отбунтовавший узник Вселенной,

спящий кентавр, что вставал на дыбы,

не преклонивший главу и колена

перед катком тяжеленной судьбы.

Миг расставания с телом недолог.

Но в эту пору особых скорбей

совести сахаровской осколок

да не растает в ладони моей.

1990

Стоп-крик

Александру Солженицыну

Я, спавший на ходу,

как все, удар постиг.

Стоп-кран. И – в лебеду

страны моей стоп-крик!

Ее развален ход.

Сломался маховик.

Стоп – время! Стоп – народ! —

измучен и велик.

Беды орущий рот…

И сквозь ночной тростник —

стоит в очах болот

страны моей стоп-крик.

Живых людей миры

в один сжимались миг.

Как звездный смех дыры,

в тоннеле лет – стоп-крик!

Пульс переходит в звон.

И каждому из нас

отсчитывает он

свой комендантский час.

А кто-то в темноте

вдруг головой поник

в прицеле на кресте…

Стоп – зло! Стоп – кровь! Стоп – крик!

Среди локтей и плеч,

русалки пряча лик,

родная плачет Речь.

Я слышу твой стоп-крик!

Я вижу, как твои —

не слезы по щекам,

а беженцев ручьи

стекают по холмам…

Кляп страха и вины

сглотну, стерплю, как все.

Дай Бог нам тишины,

прощения в росе.

…Тень чья-то в дом войдет.

Потухнет мой ночник.

Ночь спросит: «Кто идет?»

Ответит тень: «Стоп-крик».

1990

Телефонная книжка

Что-то с книжкой моей телефонной творится.

До родных голосов не могу дозвониться.

То один, то другой абонент выбывает,

в тире будто бы кто-то очки выбивает…

Не могу дозвониться в Софию к Андрею.

И Алешу по проводу не отогрею.

Лишь далекие в трубке гудки ледяные —

будто душ отлетевших летят позывные…

Наберу телефон, но молчит Тихомиров.

На дверях тишины опечатана лира.

Что за тихий трезвон над Москвой в этот вечер?

Это всех нас зовет телефонное вече.

Только нам никогда, никогда не собраться,

паутинок не склеить незримого братства.

И звонит телефона колокол черный

по тебе и по мне, по мечте иллюзорной!

Аппарат отключу. Но в отрезанной зоне

все мне чудится, он еле слышно трезвонит…

С мокрых улиц ночных это наши утраты

нам звонят из пустых телефон-автоматов…

Я-то знаю, тот шнур, что по комнате вьется,

как бикфордовый вдруг до меня доберется!

Умирает моя телефонная книжка…

Подождите, друзья… Ведь нужна передышка!

Средь погасших домов, как по кладбищу в детстве,

я бегу – в эту ночь обреченный на бегство!

Горсть простых номеров я сжимаю в ладони.

Это целая жизнь. Все мое молодое.

Телефонная книжка – сквозь времени пекло —

превращается медленно в горсточку пепла…

А в киоске у цирка, где люди смеются,

телефонные книжки опять продаются…

1986

Колокол

Маме

…Трудится колокол или мне чудится,

будто он даль опыляет добром.

Там, между туч, моя жизнь не заблудится

в божьем луче от креста золотом.

Между ударами медно-медовыми

вздох благозвонный над полем парит,

над полустанком, погостом, над вдовами

и над ручьем, что струится навзрыд.

Влево и вправо шатает от колокола.

Как на святых на качелях летишь!

Звон укрывает малиновым пологом

грешные пятна залатанных крыш.

К этому каждому диву-удару

как мне душою прижаться на миг?

И утолить ожидание дара,

тайно узрев Богородицы лик?

Звоноявленная Родина голая,

грешен, что вновь опоздал я на зов.

Лишь колокольчиков тянутся головы —

словно на свет облака мотыльков.

О, как старательно трудится благовест!

Трудится небо во имя любви.

И на ветвях умываются ягоды,

будто бы слезы Христа на крови…

1990

«Шоссе на Габрово все выше…»

А. Германову

Шоссе на Габрово все выше.

Навстречу

катится,

как еж,

«фольксваген» с каплями на крыше…

В Балканах дождь.

С размаху врезались мы двое

во что-то —

слов не подберу —

от роз душистое,

сырое,

как танец горный

проливное, —

в фиесту ливня и игру!

В Балканах дождь.

Перед «фиатом»

воды взрывается вулкан!

И мы,

как автоакробаты,

на крыльях брызг

летим в туман…

Где горы?

Их не разберешь.

В Балканах дождь.

Дождь заползает в рукава,

Как плющ, ползет в мои карманы.

«Я покажу тебе Балканы», —

смеются надо мной слова.

Все в мире дождь в минуту эту.

Пусть гор не видно, улыбнись!

Туман – чистилище поэтов.

Туман предсказывает высь.

И пусть не видно ни строки,

ты чувствуй высоту.

И слушай.

Гамак дождя качает душу.

И мы, Андрей, так высоки!

Гуляет веер автопальцев.

Летят дворы, селенья в ночь.

Мелькнув, шарахаются зайцы.

Балканы. Дождь.

Мир то оранжевый, то синий.

О, молнии мгновенный лик!

Я не забуду тебя, ливень,

с лицом Орфеевым старик.

1973

«Уже не к лицу нам смеяться…»

А. Чечельницкому

Уже не к лицу нам смеяться,

а плакать еще не пора.

Нам Бог разрешил ошибаться —

мол, даже есть в небе дыра.

Все это не в силах оспорить,

все это понять невозможно,

и правда становится горем,

и счастье становится ложью.

А ты говоришь: «Не печалься,

не думай, что будет потом.

Печенье возьми и пей чай свой,

а лучше – не ешь перед сном».

Но разве так лихо, так лихо

все можно, как чай, размешать?

А в мире так тихо, так тихо,

что как-то неловко дышать…

Да, мне не придется смеяться,

придется смеяться не мне.

За землю так трудно держаться,

за черные дыры – вдвойне…

1987

Снег вдоль моря

Вдоль моря по снежной кромке,

где скрип шагов растворим,

вдруг берег хрупкий и ломкий

в морской переходит дым…

Два холода – снег и море.

Но море все же теплей.

И в хрупком снежинок хоре

лжет голос мечты моей.

А лед впереди ломается,

грозится обвальным будущим.

Как трещина, жизнь – от Майори —

длиною всего – до Булдури…

О час красоты мятежной,

когда ты идешь один

вдоль моря по кромке снежной,

вдоль тайны рожденья льдин,

снег с небом в ладони скомкав,

идешь по былым пескам,

закутавшийся в поземку,

почти уже ветер сам…

Снег с морем – одна стихия.

Воды одно волшебство.

Смех с горем тоже родные,

когда кроме них – никого.

1987

Ожидание друга

Окна настежь. И двери, открытые в дом.

Жду я друга, с которым еще не знаком.

Жду я друга. Мужчину по облику дел,

у которого тоже висок поседел.

Не в глухом бездорожье тоска во звезде,

то минута надежды на звездном суде.

Как последний кричащий осколок трубы —

ожидание друга. Потребность судьбы.

Сквозь Олега, Сергея куда-то смотрю…

Есть такой на планете, – себе говорю, —

он живет, – повторяю я молча Петру, —

не по пиру товарищ, а друг по перу.

1978

«В октябрьской роще перед чудом…»

В октябрьской роще перед чудом,

когда стартует листолет,

природа, белое предчувствуя,

все краски мира предает.

И понимаешь ты как выход

ту пору смутную в душе,

когда глаза еще закрыты,

но утро чувствуешь уже.

А ты бесстрашно открывай их!

Да оградит тебя от бед

от края белый и до края

тот в самом деле белый свет.

Спит новогодняя земля.

Метели столб многоэтажный.

Как свет на старте корабля.

Успей сказать о самом важном.

Год новый – чистая звезда.

Летим мы будущего ради.

И светят старые года,

как звезды, что остались сзади.

В земном космического жду.

Не воздух, небо я вдыхаю…

И эту чистую звезду,

как Родину, не выбираю.

1974

Завтра сентябрь

Завтра сентябрь.

Лето мое наповал.

Желтому брату

август ключи передал.

В фартуке белом

утром у школьных ворот —

ландышем свежим —

девочка тихо взойдет.

Мне бы за нею

снова к началу начал…

Завтра сентябрь.

Я опоздал, опоздал…

Завтра сентябрь.

Кто же мне май нагадал!

Желтое близко…

Зелень я всю промотал.

Лист неспокойный

ухом кленовым дрожит…

В ночь перед бойней

рыжая роща не спит.

Желтое близко…

Выгорел лист и отпал…

Жизнь, как записка,

где я «люблю» написал.

1976

Обращение к доктору Бернарду

Господин Кристиан Бернард,

бог-оживитель,

парализована в сердце весна.

Женщине помогите!

Биться в крови перестала любовь.

Перегорела.

Шарик последний, вчера голубой,

сделался белым.

Эксперимент ли кто-то ведет?

Господа шутки?

Эта гражданка без сердца живет

пятые сутки.

Сердце мое ей, доктор Бернард,

пересадите.

Как через площадь, слепую любовь

переведите.

Завтра, проснувшись в стерильной тиши,

встану на зорьке.

Дайте, Бернард, смелость вашей души,

рук дальнозоркость.

В царстве кроваво скользящих тел,

граней опасных,

я б ассистировать Вам хотел

честно и страстно.

Клетку грудную вскрывать у стихов

тут же, на месте.

Жадно дышать над скрещением слов,

судеб, созвездий.

…Пересадила звезду война

с неба на поле.

С Марсом у них группа крови одна.

Скорбная доля.

Но возликует во веки веков

вместо распада

век пересадок,

стыковок,

стихов,

пиршество лада!

Чтоб целовались камень, трава,

палубы, плечи.

Чтобы вплетались в наши слова

звездные речи!

Чтоб в поцелуе – все бытие,

гимн астроному!

Пересадите слово мое

глухонемому.

…Лягу когда-нибудь в землю мою

с жаждой вживленья.

Лишь одного смертельно боюсь —

сил отторженья.

1976

Морозный бег

В руках зеленая тетрадка.

Вдох – выдох… Снег… Воротники…

Мой бег раздетый не зарядка.

Избави, бег, от сна строки!

Изведав ямб и амфибрахий

и терпкий вкус карандаша,

под белым парусом рубахи

плывет в толпе моя душа…

Знакомый врач, профессор бега,

сказал мне раз под свист трибун:

«Уже во чреве человека

пригнулся маленький бегун…»

Бежит знакомый физик Алик.

Вот, поравнявшись,

налету

морозной юности хрусталик

сверкнул в глазах сквозь маяту…

Безбожный бег. Мороз – взатяжку.

Распятый ветер на груди.

О, века гибельная жажда

быть хоть чуть-чуть,

но впереди!

Бежит учитель, врач, артистка…

И в общей музыке локтей —

мальчишка

в майке олимпийской

над эскалатором людей!

Я ждал тебя… Ты сын победы.

Товарищ дней моих и рифм.

Единомышленник по бегу.

Единовдох. Единоритм.

…А по ночам в стихах тревога.

И в окна ветер снеговой…

Мне было двадцать. Это много.

Я жил тогда на Беговой.

1976

Глаголы прошедшего времени

Глаголы прошедшего времени

шумят, как вечерний лес.

Как души минувшего времени —

Жил… Выбыл… Ушел… Исчез…

Пронизывая стихотворения

с печальным треском огня,

глаголы прошедшего времени

выстреливают в меня.

Все ярче их свет печали,

больней леденящее «л» —

Умчал… Отлетел… Отчалил…

Отбыл… Отлюбил… Отпел…

«Мотаюсь, как все, летаю…»

Вдруг голос друга пропал.

Как выговорить – не знаю,

сказать про него «летал».

Все громче стучат мгновения,

все дальше тени друзей.

Глагол прошедшего времени,

не жги сердца людей.

Придет мой час отправления,

и холодом ножевым

глагол прошедшего времени

отрежет меня от живых.

И где-то в другом поколении

пробьется сквозь все слова

душа ушедшего времени,

как горькая сон-трава.

Ну а пока побуду еще.

Окно распахну в трезвон!

В живую зарю и гульбище

глаголов любых времен! —

В лицо Настоящее Будущее

ударит со всех сторон!..

1978

Часовая прогулка в море

Белый трамвайчик – от музыки модной

в море ночное.

Здесь на корме, на скамеечке мокрой,

нас только двое.

Ялта уходит неоновой строчкой,

пятнами красными.

Словно в открытом кино-поплавочке,

смотрим прекрасное!

Черная магия моря и мрака…

Замерли дети.

Нет ни цилиндра, ни трости, ни фрака.

Есть только ветер.

Тихо кругом…

Дождем новогодним

блещет Алупка.

Как хорошо, что сломалась сегодня

радиорубка!

В море открытом – открытый закон:

люди живые

здесь открывают под скляночный звон

тайны земные.

Черно-зеленая магия моря.

Бездна прощенья…

О, если б рейс этот был только в море!..

Без возвращенья.

Ты, капитан, нам продли миражи

хоть на минуту.

Рейс у тебя, у меня, может, жизнь.

Зачем повернул ты?

Капли секунд на «сейчас» и «потом»

рвутся… И тонут…

Ночь за бортом! Этот миг за бортом!

…Пенится омут.

1975

Хлебные крошки

…Бросаю монеты в море,

а чайки думают – хлеб.

У самого серого мола

клюют золотистый след…

Один в вечернем тумане,

зачем тороплюсь я в путь,

невольно чаек обманывая,

себя хочу обмануть?

И вот у приморской блинной

в компании божьих птах

я хлеб соберу с повинной

на липких пустых столах.

Хочу, не прощаясь с морем,

крошить этот хлеб… Крошить…

Хочу у серого мола

грядущее не ворошить.

1980

«Как будто и снега-то не было…»

Как будто и снега-то не было,

и нечему таять вокруг.

Как будто мы жили без неба

и вот его вспомнили вдруг.

Наверно, всегда было лето.

Сухое. Без тени дождя.

Откуда же горькая эта

капель на глазах у тебя?

Нет, не было этого снега

по сердце глубокого. И

одно лишь нам выпало с неба —

нечаянно встретиться, и…

Пусть люди судачат о годе

каких-то больших перемен,

но снега-то не было вроде,

как не было клятв и измен!

Нам надо не думать о прежнем.

Все солнце сожгло сгоряча.

Один протестует подснежник,

об истине хрупкой крича…

1978

Музыка для цветов

Э. Артемьеву

На дачах вырубите магнитофоны!

Пускай под шорохи мотыльков

раскроют уши во тьме бутоны…

Сегодня – музыка для цветов!

Ушли в себя они и свернулись.

Не расколдуешь набором слов.

Чтобы цветы сейчас очнулись —

нужна лишь музыка для цветов.

Они притягивают каждый вечер

к себе Вселенную просто так,

и видят сны они человечьи,

но не идут со мной на контакт.

Поэтому я шепчу: «Бетховен,

Шопен, – заклинаю, – Чайковский, Григ,

цветов интеллект высокодуховен —

исполните музыку для гвоздик!..

Найдите музыку для хризантемы,

для колокольчика и резеды.

Пусть дрогнет сердце у цикламена

и роза будет просить воды…

Подайте музыку бедной крошке —

простой куриной слепоте

и оборванцу на дорожке —

одуванчику в темноте».

…Во сне, как дети, они потянулись

и, источая утренний дух,

в дурманном братстве переглянулись

и что-то тихо сказали вслух.

Восток светлеет… Деревья, злаки —

все обернулось на тайный зов.

Старик садовник молчит во мраке.

Он пишет музыку для цветов.

1980

«Когда выходят из зала…»

Когда выходят из зала,

а ты стоишь и читаешь,

и горький запах скандала,

как курево, пропускаешь,

не дай оступиться песне,

которой не доверяют.

Пусть хлопают спинки кресел,

как будто в тебя стреляют!

Не дай на полуслове

споткнуться, как поклониться.

На сцене стихи в условиях

жестоких. Без репетиций.

И пусть башкою поводит,

свистя, микрофонный аист.

И пусть из зала выходят,

а ты стоишь и читаешь, —

в те кресла пусть сядут тени

друзей твоих самых близких —

от мертвых придет спасенье —

бумажный цветок записки.

Написано там незримо:

«Напрасно себя терзаешь.

Для тех, кто ушел из жизни,

ты в зале пустом читаешь».

1978

Портрет ветра

«Лежу в траве под старым дубом…»

Лежу в траве под старым дубом.

Планета юная летит…

И, надуваясь стеклодувом,

мне одуванчики дарит.

Такие нежные – не дуй! —

убьет воздушный поцелуй.

Я убаюкан обаянием

одних названий деревень,

люблю Понуровки молчание,

ее домишек несмеяние,

и Знобь, и Шапочку, и Свень…

Хлеб – из дверей. И свет – из окон.

Нет ничего тебя теплей.

Ползет по кромке горизонта

комбайн, как чудо-муравей…

А в небе лайнер в Киев следует…

Сейчас в салоне там обедают.

Они не знают и не ведают,

что я им чуточку завидую…

И там, где, словно в инкубаторе,

аэролюд в иллюминаторах,

девчонка,

вздрогнув невзначай,

над дымом детства

носит чай…

1974

Манифест избитых слов

В. Митрохину

Я – слово стертое ЛЮБОВЬ.

А я – избитое ТОВАРИЩ.

Вчера нас вновь разбили в кровь!

А вы подумали: «Слова лишь…»

Газетною свинчаткой бьют,

смысл первородный выбивая!

О Маме в кабаках поют,

«Эй! Женщина!» – кричат в трамвае.

А слово можно повернуть

так, что увидишь Млечный Путь

сквозь мысль пророка…

И, в звездную вонзившись соль,

глагольного пространства боль

познает око.

Когда ж устанут обещать,

и пустозвонить, и вещать,

лукавить нами?

ОТЧИЗНА… ОТЧЕСТВО… ОТЕЦ…

Святое есть же, наконец!

И мы

цепляемся

корнями —

…ОГНЬ… ОГНЕННЫЙ… ОГНЯ… ОГНЮ…

КОНЬ… КОННАЯ… КОНЯ… КОНЮ…

Там, за языческою гранью,

сквозь языковый прах эпох —

СПАСИБО —

значит СПАСИ БОГ.

Спаси слова от вымиранья!

Нас избивают как хотят,

мочалят дикторы, долбят!

Над русской речью – камарилья!

Штампуют, мучают, трубят —

ПОДЪЕМ… ПОЛЕТ… ПРОСТОР… РАСКАТ…

Слова давно уже без крыльев.

Порой – ВПЕРЕД! – сто раз подряд

звучит скучнее, чем – НАЗАД…

И нами лгут,

и нами льстят

во изобилье.

Я – слово СТЫД.

Ты – слово СУД.

А это, что в сторонке, —

СОВЕСТЬ.

Так будем вместе, если бьют,

и затирают, и жуют!

В нас века, может, скрыта Повесть!

Мечту затерли, сняв с креста…

Но есть МЕЧТА!

СВОБОДА…

СОСТРАДАНЬЕ…

ХЛЕБ…

Спасти значенья эти все б!

И мы не зря – цвет словаря —

от А до Я – одна семья,

от А до Я – как нация!

Нас реабилитация!

Я – слово ЖИЗНЬ.

Ты – слово ЧЕСТЬ.

А это, что поодаль, —

ВЕРА.

Исконных нас не перечесть —

вторая близится премьера!

1981

Осенняя молитва в поле

У октября в иконостасе

есть благородный блеск в запасе,

луны червонное чело

и тридцать первое число.

Молитесь, чтоб вам повезло!

Багряный облетает ясень…

Как медяки в церковной кассе,

пересыпается светло…

В храм холода заходит нега,

в нем, выстроенном без гвоздя,

безветрие стоит до снега

на иждивении дождя.

Молитесь, дух переведя!

Три тополя да две рябины…

Как мало уцелело их

из верующей той общины,

порубленной во днях былых!

И всходит голос над рекой

на языке листвы сухой:

«Мы ждали богочеловека,

но нам прислали дровосека.

И ни души… Гудит взамен

лишь в топке звездной судеб тлен…

И, как погост, у края века

пять-шесть крестов телеантенн…»

Молитесь без дверей и стен!

На родине моей осенней,

где мерзнет золотая глушь,

сегодня праздник воскресенья

деревьев и всех прочих душ!

Лишь в этот час рассветно-алый

поймешь, как словом ни криви:

в одно касанье

жизнь сыграла

нам роль мгновенную любви.

Но почему над полем ворон

кружит?

И осень напролет

от жгучих луковиц соборов

опять душа моя ревет?!

1989

Отец

Там тени – крест-накрест – гигантские знаки

от противотанковых грозных «ежей»,

как римские цифры российской отваги

лежат на земле у святых рубежей.

Гражданское кладбище рядом с военным.

Здесь в мирные дни похоронен отец.

Как будто две разных, две мертвых Вселенных

тоскуют ночами по стуку сердец.

И эти кривые железные звезды,

и эти кресты – как один бурелом,

и этот пронизанный благостью воздух

нет-нет да обнимет вороньим крылом…

Рябина шумит, до корней неспокойна.

Как будто внизу что-то мучит отца,

как будто он помнит о свете господнем,

который так краток и щедр без конца…

1989

Афганский ветер

Не в сорок первом под Калугой,

где холм высок,

в восьмидесятом под Кабулом —

лицом в песок.

Воронка… И еще воронка…

Сквозь лет разлом

зачем стучишься, похоронка,

в панельный дом?

Не плачьте, мама, сын ваш Коля,

как все сыны,

был застрахован лишь от боли

былой войны.

Афганский ветер быстротечный,

как взрыв, горяч.

Вновь за звездой пятиконечной

следит басмач…

Не в сорок первом под Калугой,

не в тот виток,

земля качнулась под Кабулом,

взмыв из-под ног…

И вдалеке, уже в паренье,

как нимб над ней, —

туман тяжелым испареньем

слез матерей.

Потом две тени появились

среди рябин

на новом кладбище военном —

отец и сын.

Сказал отец: «Хотел ты в космос,

открыта дверь…

Одели в цинковый скафандр

тебя теперь…»

1980

Уход Улановой

Вызвав пачки полукачание,

спрятав голову в два крыла —

дочь полета, гений молчания, —

нет, Уланова не умерла.

Захлебнулась грустью небесною.

О, отравленный тот глоток!

Оркестровая яма – бездною

отворилась у самых ног.

И туда перешла отсюда

лебедь, лучшая из людей,

в тридцать два фуэте укутав

тень великой тайны своей.

Уплыла Царь-Лебедь. Лебедушка.

Отлетела в нездешний мрак.

И витает в воздухе перышко…

Все не сядет на сцену никак…

1997

Семь

Леониду Журавлю

«Семь бед – один поэт», —

век пошутил однажды.

Семь лет – один ответ

за тот сонет отважный.

Все семь – на одного!

Помилуйте! Не много ль?

«Нестрашно. Ничего», —

в камин смеется Гоголь.

Семь бед – один поэт.

Людская драма духа.

«Семь роз – один букет…»

Строка не режет ухо.

Семь раз отмерь судьбу,

отрежь один раз строго.

Семь нот вложи в трубу

и продолжай Армстронга!

И на семи ветрах

забудь неволи имя.

И на семи холмах

О вечном вспомни Риме.

Прожив немало лет,

признайся безотрадно:

«Семь бед – один поэт».

Наверно, это правда.

2002

Явление сапера ночью

Н. Караченцову

Дядька родной мой, погибший сапер,

что ты надумал присниться?

Я же не видел ту вспышку – костер —

тень твою в гибельном блице,

и над тобой этот маковый хор, —

стелющийся от границы…

Я же не звал тебя, дядька, прости.

В холоде минного поля

как удалось тебе сон мой найти —

миноискателем, что ли?

…Маки по минному полю бегут,

в них сапоги твои тонут…

Кажется, мины тебя берегут,

больше не манят в свой омут.

В зернышке каждом кровавых цветов

дремлет забвенье земное.

Сколько же здесь неприснившихся снов

у не пришедших из боя!

Мир, поделенный на сон и на явь,

не пересечь звездолетом и вплавь.

Я ущипнул себя: «Боги!»

Встал я,

очнулся.

А ты все идешь —

через меня, через лунную дрожь —

по безымянной дороге…

Вот уже мне твои очи видны

в полураспаде ночной тишины,

той, что боится природа,

отсветом зорь и разрывов полны, —

но почему-то не с той стороны,

не из военного года…

Дядька, родной мой, зачем ты воскрес?

Он оглянулся…

«Чернобыльский лес

где тут?» – слова были гостя.

Что-то нашел он, но не было сил,

миноискателем лишь поводил,

будто слепец своей тростью.

Дважды не надо гибнуть в бою,

дядька, опомнись и внемли,

лучше ты боль разминируй мою,

страх и тревогу за Землю.

Вижу, ты машешь кому-то рукой —

так вызывают лишь брата, —

и поднимается тень за рекой

дозиметриста-солдата.

Он тебя видит, и ведает он

то, что ты светом времен облучен…

Только бы выжили дети!

Падаешь ты, поднимаясь опять,

хочешь успеть ему что-то сказать…

Но пропадаешь в рассвете.

1986

«Вызов мраку – сиянье…»

Вызов мраку – сиянье.

Вызов пламени – лед.

Вызов смерти – дыханье,

как пространству – полет.

Что-нибудь про частицы

вспомнить в последнем акте,

мысленно причаститься,

и,

проявив

характер,

вдребезги заблудиться

битым

стеклом

Галактик!..

1998

Портрет мужчины в интерьере

Владимиру Дагурову

Мужская

(Все отражается в вещах.)

Заварка. Чайник. Фото Веркино.

Газетный запах натощак.

И там, где, ванною усиленный,

с оконцем верхним туалет,

хозяин помазком намыленным

рисует свой автопортрет.

Что скажет в юбке узкой критика?

«Побрился», – высмеет она.

Его б лицо – в большой политике!

Но нет. Доверчивость видна.

И он малюет мыльной пеною

себя по раненым щекам

и перед Богом и Вселенною

не отвечает по счетам.

Ну что еще? А!.. Незаметная

деталь сей жизни – тихий звон. —

Там перевязан изолентою

с зубною болью телефон.

А наш герой уже на лестнице.

Вот из подъезда вышел он;

молясь кресту над полумесяцем,

он весь куда-то устремлен.

Опять, опять он в центре грохота,

берет с толпою турникет,

сквозь чьи-то судьбы, взгляды, хлопоты

неся свой утренний портрет…

2000

«Я – человек последнего вагона…»

Отцу…

Я – человек последнего вагона.

Последней строчки, горькой, как миндаль.

Я – след надежды, тайною влекомый,

последней точки, уходящей вдаль.

Листвою мокрой хлещут километры.

Я понимаю невозможность сил.

Но полагаюсь лишь на волю ветра —

не зря я ветер на земле любил.

Я весь в отца, который оглянувшись,

во тьме с подножки машет мне рукой.

Как будто он кричит мне прямо в душу:

«Еще немного! Ну давай, родной!»

В последний миг на зов отца нездешний

вскочить, вцепиться среди поля ржи!

Я опоздал. Я – лишь свидетель грешный

последней сцепки, что уносит жизнь.

Моя любовь, забудем о свиданье.

Мои друзья, я весь сожмусь в кулак.

Я – человек сплошного опозданья.

Отец, прости мне, если что не так.

1997

«Мама, спишь ты. А я не усну…»

Мама, спишь ты. А я не усну.

Как бывало, строка за строкою…

Между строчек нащупал волну —

там на связь выхожу я с тобою.

Знаешь, мама, все – как при тебе,

Все осталось нетронутым в сердце.

Это я о живом бытие,

у которого тонкие дверцы…

Все как прежде: и город, и дом,

и на фото, как прежде, смеешься.

Мама, спишь ты… Но разница в том,

что уже никогда не проснешься.

2002

22 июня 1941 года

Шел пятый час большой войны.

В избе, попавшей в переделку,

на рваной скатерти стены —

чернела радиотарелка…

В ее воронке навсегда

замолкли песни Коммунизма.

Молчал великий тамада,

и свадьба обернулась тризной.

А где-то колокола звон

был так далек от погорельцев…

над Русью плыл июньский сон,

но в небе уже были немцы.

И им навстречу онемело

в час окровавленной росы,

как женщины в рубахах белых,

шли колокольни по Руси…

2002

Наверстать

Наверстать, что упущено.

Как вперед календарь отлистать.

И тайком в тень от Пушкина

рано утром на площади встать.

Под березовым лепетом

окунуться в бульварную тень,

молча около Лермонтова

вспоминать, что ты успел в двадцать семь.

Слиться с тенью от Гоголя

и губами ловить первый снег…

И пространство глагольное

отодвинуть на сотню парсек!

А потом пред Есениным

или Блоком замедлить шаги.

И заметить рассеянно,

что у всех под глазами круги…

Наверстать, что утеряно,

наверстать, наверстать, наверстать,

презирая материю,

дух единственный слова признать!

И пускай не верстается,

пишет облаком мне синева:

«Сила слова равняется

высоте, что роняет слова…»

2000

Чистый Четверг

Сергею Харнасу

Лежу под капельницей весны,

чужими горестями зажатый.

И птицы-сестры приносят сны

на белых-белых крыльях халатов.

Неслышно в вену бежит капель,

горя хрусталиками надежды.

Четверг. Шестнадцатое. Апрель.

Еще у Спаса открыты вежды,

и в Новодевичьем колокола

еще молчат. Лишь хор монастырский…

Какая длинная жизнь-игла,

где свет в конце уже брезжит близко!

Втекает в кровь озноб новизны,

зовущий жить, любить, увлекаться.

Лежу под капельницей весны,

а доктор думает: «Хлористый кальций».

Но нет, то Божьей капели бег —

как будто холод всемирный тает…

И льется в сердце Чистый Четверг

и душу благостью омывает…

Поймешь сквозь тяжесть нашей вины,

что гравитация – память о Боге.

Молюсь под капельницей весны…

Страстная Пятница на пороге.

И очень хочется не кричать,

сжимая руку больничной няни.

И мир не видеть, когда опять

провозят лица под простынями.

…По капле стук в стекло тишины

переполняет музыкой рая.

Лежу под капельницей весны.

От жажды будущего умираю.

1998

Пасха

Затеряться в пасхальной толпе —

в колокольной, родной, ликованной,

превратиться в свечу о Тебе,

Сын Небесный и Свет Изначальный.

На Руси нет блаженства светлей,

чем на Пасху сливаться с приходом

и мерцающим шлейфом свечей

белый Храм обнимать крестным ходом.

Затеряться в пасхальной толпе,

в хоре душ, источающих Слово,

и прижаться губами к Судьбе,

что зовут Воскресеньем Христовым.

2001

Письмо из

Моря касаюсь губами едва…

И слышится: «Мама…»

В тысячу миль растянулась волна —

горькая гамма.

Снова и снова губами коснусь

моря ночного.

Будто бы в детстве у моря учусь

нежному слову.

Мама, за морем ты так далеко —

у небосвода.

Каждое утро вместо тебя

солнце восходит.

В Варне ночное купанье огней.

Где же ты, мама?

А мама стоит на другом берегу,

на краешке самом.

Что же ты морю подставила вдруг

грустные плечи?

Будто бросаешь спасательный круг

сыну навстречу.

В эту же воду ты входишь, как я,

медленно, мама.

Нас разделяет глоток бытия,

звездная яма.

С кем я, что сделал и что загадал —

все так ничтожно,

если вдали неизбежности вал

зреет безбожно.

Мама, один я средь пляжей пустых

в крахе исканья

перебираю ошибок своих

серые камни.

Чайки летят, отказавшись от хлеба,

выше и выше…

Ты не исчезнешь, как море и небо,

мама, ты слышишь?

Как продолженье жизни самой —

моря волненье.

Мамы уходят в соленый прибой

из поколенья…

В красных глазах, воспаленных от ветра

у маяков, —

вечная грусть материнства и вера

в блудных сынов.

И на морях, на далеких и близких,

чудится нам —

все маяки – как во мгле обелиски

земным матерям!

1984

Желаемое – действительное

О. Серебренникову

О, эта черта благая,

летучеголландская дурь,

когда я с тобой, дорогая,

небесную спутал лазурь!

Действительное и желаемое.

Хоть друга развенчивать – боль,

все раненое – заживаемое.

Жизнь учит новую роль!

Зачем чьи-то души тянутся

в чужом признавать отца?

Когда же люди расстанутся

с привычкой обманываться?!

Строка идет на работу.

Автобус в 6.45.

Страна идет на работу —

действительное создавать!

И там, над крышами где-то,

встает в дыму городов,

как чистая юность дедов,

гудок двадцатых годов…

Станем чуть-чуть суеверными

в наш век такой непростой,

отучимся раньше времени

хвастать своей мечтой!

Летело время вслепую,

мешая с кровью мираж…

В желаемом – аллилуйя!

В действительном – горький марш.

Есть разные наваждения.

Но русская есть мечта —

неистовая от рождения

в народе моем черта!

Пророческая даже тень ее

смеялась —

из-под кнута!

Когда звезды не достичь ничем

и только мираж один —

мечта

становилась

Кибальчичем,

пробившая равелин!

Шепот предосудительный

мешает, но все равно

желаемое с действительным

соединяем в одно!

1983

Парус Лермонтова

М. Ю. Лермонтову

В бурю страсти однажды ввегнутый,

он вселенскую смел тоску —

парус белой рубахи Лермонтова

с алым следом в левом боку!

Мир тебе, Человекопарус!

Самый чистый причал мечты,

на земле, не нашедший пары,

может, парус последний ты.

Не летучий голландец призрачный,

а реальный в русской душе,

нас лечить красотою призванный

в безнадежнейшем мираже!

Белый угол. Князь горизонта —

за чертою, где тают льды.

Дух расстрелянного Лермонта,

белый-белый клочок беды…

Ослепительно одинокий,

наскитавшись в пути своем,

не нашел ты в стране далекой

то, что кинул в краю родном.

И волнуется море шалое.

Нет поэта. Лишь даль поет.

Лишь пятно на рубахе алое

так безумно быстро растет…

2004

Маяковский

Не он стрелял в себя,

его рукой

он был убит наместниками рока.

О быт

разбившись

хрупкою

душой,

он спал, качаясь в лодке одиноко…

1998

Плач под новый год

Плачет кто-то в разлуке.

Плачет при встрече.

А мама плачет от лука

в предновогодний вечер.

Из-под ножа – летучие,

колются то и дело

эти незримо-жгучие

ангельские стрелы…

В иконописных досках

краше бы не нашлось

этого лика в блестках

из новогодних слез.

А на стене с портрета,

не говоря ни слова,

дед мой плачет от ветра —

дующего из былого…

Там еще все вы живы,

бабушка, дед и папа,

и смерть не наложила

на вас еловую лапу.

В памяти той без звука,

через разрыв гигантский,

мама плачет от лука

ночью былой, бенгальской.

Между ночами этими

жизнь пронеслась, как день.

Сколько мы света встретили

и проводили в тень!

Годы в снежном уборе.

С ними прощаться – мука.

Вижу в мамином взоре —

слезы… Но не от лука.

Что же мне делать, мама?

Ночь. Тишина. Куранты.

Жизнь – из слез голограмма.

Горькие бриллианты.

Боже! На свете здешнем

не отвращай от блага.

И удостой нас, грешных,

только от лука плакать…

1988

Чересполосица

А. Малинину

Чересполосица во поле носится —

бело-багряная масть.

Чересполосица на руки просится,

хочет покой мой украсть.

Скачет она, жеребенок березовый,

в предощущенье грозы.

Левое око – белое озеро.

В правом – багровая зыбь.

То она солнцу в степи улыбается,

то она плачет навзрыд,

Будто сказать она что-то пытается

топотом тяжких копыт.

Помесь столба верстового с шлагбаумом.

Непокоренный мустанг.

Чересполосица, дьявола баловень.

Пятикопытный мутант.

Я привязался к ней, словно к сестрице.

Кто она? Не разберусь.

Это дикарка – от кобылицы,

с именем розовым Русь.

Конница белая, красная конница,

вольница в диких глазах…

Русская эта чересполосица,

в генах гуляющий страх!

…Во поле ночью трава удивляется:

«Что за пришелец такой?

Как на боках его кровь умещается

рядом с молочной зарей?»

Я попрошу ее тихо, вполголоса,

в эту безумную явь:

«Вылижи, слышишь, кровавые полосы,

белые только оставь».

1991

Ода рубанку

Умельцы не перевелись.

Все корни не перерубили.

О дева дремы, встрепенись

и стань румянее рябины!

Из всех шкатулок и ларей

вставай, проклятьем заклейменный,

талант ремесленных царей

в российских генах замутненных!

Не оскудела красок трель,

резьбы узорное вязанье,

и голубая в жилах Гжель,

и в сердце Палеха пыланье!

Разруху нашу распылим,

сколотим города такие,

что даже Токио и Рим

сгорят от зависти впервые!

О, всех гвоздей по крышам дробь!

Мы слезли с печек, слышишь, Отче?

Зарниц языческая знобь

проснулась безотчетно в зодчих!

Мы будем жить в своем седле,

флаг красный выкрасим в горошек

и все базары на земле

мал мала меньше – оматрешим!

Сквозь дальний колокольный звон

с горы увижу спозаранок —

по горизонту в стружках волн

плывет корабль, как рубанок…

1991

Школьный вальс

Чистой музыки той осколок

Ноет в сердце, зовет назад.

И как слезы в глазах у школы,

Выпускницы в окнах стоят…

Альма-матер! В архиве личном

Спят невинно мои грехи.

И поставленное «отлично»

Вместо алгебры за стихи!

Я у детства увидел душу,

Шириною в актовый зал.

Не забуду я шепот душный

И рояля черный овал.

Не забуду прощального вальса.

Все куда-то плывет странно….

И печальный завхоз Абасов,

И учительница иностранного.

Были все мы чуть-чуть нетрезвые,

С голосами чуть-чуть надтреснутыми.

Где ты, праздничная канитель?

В конфетти еще оргкомитет…

Как в садах, в наших классах голо.

Детство медом осыпалось, брат.

И, как слезы в глазах у школы,

Выпускницы в окнах стоят…

1963

«У собаки пропал человек…»

У собаки пропал человек.

Закурил у киоска. И канул…

И сидит она возле калек,

у метро, сиротой-истуканом.

Бродят запахи тысяч дорог.

След любимый тот разве найдется?

У безбожной собаки был бог.

Она верит в него. Он вернется.

У собаки пропал человек.

Поводок от очков лишь остался…

Но ведь он не закончил свой век?

Зримый путь его только прервался?

Или в мире сберкасс и аптек

в живодерне психушки скончался?

Не скули, не терзай себя, пес.

Время бед мимо носа несется

и так нагло за стеклами слез

зеркалами кривыми смеется.

«Потерялся двуногий добряк!

Сорок лет. Из породы редчайшей».

…Эти строки во мгле ноября

почернели в газете вчерашней.

Вдруг привиделось: падает снег…

Страшный Суд. Только звери повсюду.

У природы пропал Человек.

Без него оказалось так худо!

1991

В красном саду от яблок

Милая, слышишь, яблоки

в нашу стучат избушку —

ночью по крыше ядрами.

Хоть заряжай Царь-пушку!

За городищем прячется

ветер-буян, боярин.

О, древнегрустная Брянщина —

лобное место яблок!..

Выйдем без слов, без горести.

Нет никого вокруг.

В мире, как в нашей повести,

яблок сладчайший стук.

Бухают, охают, катятся.

Слышу на вкус, на цвет.

Нам уже тыщу, кажется,

пробило яблоко-лет.

В красном саду от яблок,

где наши тени – в одну,

утром тихие ямбы

вытеснили тишину.

Чисто. Ало. Светает.

Лишь поездов гудки.

Да пацанье играет

в яблоки, как в снежки!

1975

Мама, мандарины и я

Как мало видел я на свете!

Как мало…

Хочу я жить на белом свете,

как мама.

Она глаза мне подарила

к маю,

а вот сегодня – мандарины

к чаю…

И мне сейчас не по себе,

так грустно…

Мой голос тонет в тишине

так грузно…

Как редко с мамой я один!

Как редко…

Я не поэт, не гражданин,

я – «детка»…

Как много нужно мне сейчас

и как мало…

Хочу я жить на белом свете,

как мама.

Она вся белая стоит,

как церковь.

О, пусть всегда она стоит,

как церковь!

Молюсь я матери

открыто и тайно.

Молюсь внимательно,

рассеянно,

отчаянно!..

Меня никто не упрекнет.

Не поднимет.

Но лишь вздохнет,

но лишь поймет,

но лишь обнимет…

А мама чистит мандарины

мне в чашку.

И сладко-горько мне от них

и так тяжко!..

Ее лицо во мне болит

так укоризненно…

Ее лицом я облучен

пожизненно.

…Лежит последний мандарин

на скатерти.

Как редко с мамой я один…

Гимн

Матери!

1976

Колыбельная 45-го

Память – выдохом сирени.

Дальше, дальше, но родней

колыбель Освобожденья —

всекачание людей!..

Эх, солдат у башни Спасской,

в небе рядом с чьей-то каской —

как подарок бытия.

Колыбельная минута.

Четырем годам назло!

От зеленых слез салюта

в небе чисто и светло.

И высокой ночью этой

майской, послегрозовой

мы летим вдвоем с Победой.

как двойняшки над толпой.

1973

Святогорский ветер

1

Там у ветра голова курчава…

Я сверну с тропинки – никого.

Сто шагов еще. Потом направо.

Святогорской рани торжество.

Кто б сюда ни шел, ни ехал – поздно.

Опоздали все. Шумит трава…

Здесь вокруг рифмуется сам воздух,

а потом уж грешные слова.

2

Белый камень. И ветер с Сороти

не дает никому забыть —

время с Черною речкой в ссоре.

Никогда их не примирить.

Рядом с Пушкиным сердцу светло.

Краски дня за рекой погасли.

И у месяца, словно Пегаса,

опустело седло…

Здесь магнитное поле добра.

На губах горький крестик сирени.

И простреленный флаг вдохновенья

по лицу тебя хлещет с утра!

Здесь не ветер гудит, а совесть…

Лишь коснуться камня… И жить.

Рядом с Пушкиным речка Сороть.

Рядом с Пушкиным – значит любить.

1979

Записка от бабушки

Осталось от бабушки многое.

Боль в сердце. Письма. Цветы.

И страсть моя к четвероногому —

лишь эхо ее доброты.

Как мало осталось от бабушки!

Три фото. Порубленный сад.

И дедушка вот уже рядышком.

Над общей плитой снегопад…

От памяти всякий зависит.

Утешиться трудно мечтой.

Записка одна среди писем —

как бабушки голос живой:

«Цветы поливать не забудь».

Куда-то она уезжала.

Как будто сейчас написала.

И все. Разве этого мало?

«Цветы поливать не забудь».

На кладбище рой васильков

плиту окружил и скамейку.

Дрожит синева лепестков.

И падают

слезы

из лейки…

1980

Переговорный пункт

Память шутит неурочно.

На вокзале стук колес.

И в углу – переговорный

пункт,

где бродит серый пес.

В паутине слов непрочных,

где особый, полуночный

дух чернил, транзитных слез,

запах клея и мимоз, —

растерялся чуткий нос.

О, почтовая дворняжка,

жизни маленький борец, —

ты души моей двойняшка,

отчуждения близнец!

Между ног командировочных

с пылью разных сортировочных

и промчавшихся платформ —

ты откуда, божье чудо?

Плод ли неземных реформ?

В дымке позднего вокзала

взгляд молящий: «Опиши!»

Это цепь времен вбежала,

как обрывок от начала,

Я не знаю – время снится

или, может, явь клубится?

Наплывает звездный дым…

Все куда-то мы летим.

Млечный Путь – как почта Бога.

Ваша Светлость, Царь-Дорога,

телеграмму бы отбить.

Нам и надо-то немного —

чтоб добрей друг к другу быть.

Но старик ликеро-водочный,

полувышибала-зверь,

пункт закрыл переговорочный.

Запер перед носом дверь.

«Никаких переговоров!»

«Никаких переговоров!»

Я стучусь сквозь снег и мрак…

Вместо лада – боль раздора.

Как же так?

Никаких переговоров,

никаких переговоров

в мире звезд, людей, собак…

1983

Кладбище в Елабуге

В 1972 году в Елабуге было повреждено ураганом старое кладбище,

где похоронена Марина Цветаева

1

На пароме в Елабугу еду.

Три машины. Телега одна.

Еду молча по странному делу,

а поспеть надо мне дотемна.

Я на землю смотрю и не верю —

отшатнулся паром от нее…

И подумал я: жизнь – это берег,

и паром этот – в небытие…

На пароме стою, на пороге

перед вечным судом, может быть.

Быть поэтом – как быть на пароме,

на пароме в Елабугу плыть.

Все реальное где-то далеко.

Так глубоко вздыхает волна…

Так мое ожиданье широко…

А Елабуга еле видна.

Там, на маленькой церкви старинной,

гаснут в сумерках купола.

Я ступаю на берег… Зола…

И вдыхаю: Аве, Марина!

До кладбища хватаю попутку.

Через лес, через дол, через миг —

никого.

Лишь у домика-будки

запирает ворота старик.

– Аккуратно хороним. Порядно.

Только нет уже той красоты.

Ураган погулял изрядно!

Раскидал по земле кресты…

Птица вскрикнула!

И увидал

я нетронутую могилу.

Бог живую не отстоял,

заслонил после смерти Марину.

2

Спи, Марина. Я поэт прохожий.

Далеко не первый ученик.

А сегодня день такой погожий,

и букет из ягод невелик.

От ограды шел я до ограды,

обходя крестовый частокол,

все искал тебя с глухой досадой —

я живую легче бы нашел.

Спи, Марина. Отдохни от ветра.

Только что там в шорохе ветвей?

Неужели глубиной в три метра

это стон бессонницы твоей?

1977

Буль-Буль

Спит Брянск. Такая тишина,

как будто жизнь запрещена,

и только лает на июль

собака грустная Буль-Буль.

Не спит лохматая душа,

свою неволю сторожа.

Бывало, сахар поднесу.

Но он для земляники создан.

В дремучей морде, как в лесу,

зрачки далекие, как звезды…

Буль-Буль – смешное имя детства.

Буль-Буль на зеркале реки,

где мы спасли тебя и, пестуя,

так не

Давно уж нет тебя, дворняжка.

В беседке женщина стоит:

– Ты с кем там шепчешься? – кричит.

Но здесь во тьме лишь тень-двойняшка.

Я просто спутал времена,

спит Брянск. Такая тишина,

как будто жизнь запрещена,

и только в прошлом жизнь слышна…

Глаголы все стихов моих

в прошедшем времени по горло,

и нет собаки, чтоб двоих

она утешила покорно.

На миг с любимой разлучен,

но не пойму во мраке, где я,

лишь с каждым шагом молодею…

Минувшим светом облучен.

Наверно, вечер. И закат.

И там, где на калитке в сад

рукою чьей-то невпопад

написано: «СОБАКА ЗЛАЯ», —

на красный день, который тает,

на все, что годы отнимает,

на все, что рушится, пылает,

собака лает, лает, лает…

1978

Судимир

А. Межирову

Этот город все забыли.

Десять улиц и перрон.

Свистом поезда навылет

каждый час изранен он.

День и ночь в другие земли

вдоль откоса тени крыл…

Хоть бы кто полет замедлил,

хоть бы раз притормозил!

Даже глаз не открывая

посреди транзитной тьмы,

под трезвон стаканов чая

что-то мы пересекаем,

перечеркиваем мы.

Но вчера душа смутилась.

Я вскочил под скрипы букс —

за стеклом остановилось

слово дивное в семь букв…

Слово… Имя… Крик… —

СУДИМИР…

Эхо чистое веков…

Где я слышал это имя?

Будто я к нему готов.

Годы ядрами гудели.

Русь делили, как хотели,

всяк по-своему рядил.

Кто рубил, кто городил,

Володимиры владели,

а Судимир мир судил.

Были вятичи, древляне,

стали горичи-земляне…

А Судимир мир судил!

Златоглавились столицы;

в битвах плавились границы,

а клочок родной землицы

мир судил!

Значит, все же я счастливый, —

словно совесть, словно честь,

городок несуетливый

по дороге в Киев есть.

Это станция Судимир.

Это княжество колес.

Дыма волосы седые

в соснах прячет паровоз…

И в судьбе необратимой

я еще стоп-кран сорву!

Суд мой…

Родина…

Судимир…

Обниму твою траву.

1979

Случай со светом

(Картинка из коммунального детства)

…Починяю бездарно я пробки не те,

и весь дом солидарно сидит в темноте.

Под ногами опасно скрипит табуретка,

но внизу умоляюще смотрит соседка.

Свет мигнул и погас… Ух, какой же он робкий!

Лишь белками из мрака уставились пробки.

Я забрался сюда, чтобы людям помочь,

чтобы день зарядить, чтобы выкрутить ночь.

Но соседский пацан, слышу, шепчет: «Поэт!

А исправить слабо электрический свет…»

И выходит, что я заблудился во мгле

и один отвечаю за свет на земле.

И выходит, что я по какой-то вине —

как наказанный честью, оказанной мне!

…С этих пор я храню восковую свечу.

Что-то в жизни своей я исправить хочу.

Отсырели слова – как дрова не горят.

«Все путем, дорогой, – в жэке мне говорят. —

Книгу жалоб положь, что тебе она даст?»

Но во мне еще жив коммунальный гимнаст.

И ночами приходит навязчивый сон:

не работает свет и разбит телефон,

потолок протекает…

Куда ж ты, поэт?!

Может быть, все ослепли и тьма – это свет?

А соседский пацан (он не вырос ничуть)

дразнит из темноты: «Эй! Исправь что-нибудь!»

И обидно до слез за себя, за чужих,

что зависишь, как свет, ты от пробок иных!

1979

Крылатый гусляр

Василию Каменскому

«Сарынь на кичку!

Ядреный лапоть

пошел шататься по берегам…»

Первополетчик русского лада,

всего сто весен пробило вам.

Однажды в небо взлетев упрямо,

вы первый, кто предпочел во мгле

воздушным замкам воздушные ямы,

поэт единственный на земле —

одним крылом вы касались Камы,

другим касались Па-де-Кале!

Гусляр небесный, пилот-загадка.

Там на ветру,

над разливом рек,

трепало ваш самолет, как тетрадку,

где был зарифмован ХХ век!

Вы так накреняли свою «этажерку»,

что вниз макушками падал лес…

Как будто свой письменный стол

на поверку вы водрузили поперек небес!

Земных, смеющихся, бесшабашных

нам столько жизнь подарила сынов!

Когда ж в Ченстахове подбитой пташкой

ваш «блерио» рухнул над морем голов,

все поняли: вы родились в рубашке —

в рубахе белой из облаков!

…Вчера гремели в Политехническом,

проснулись утром – лицом к весне

и целый день на костре языческом

со Стенькой Разиным наедине.

Крепила крылья свои держава.

И вы, как летчик и ее поэт,

без ног,

а все-таки удержали

рекорд по радости столько лет!

Вы были даже в беде красивы.

И когда навертывалась слеза,

сквозь неподвижность

сияли синью

неампутированные глаза!..

Как беспощадно поэтов русских

судьба испытывала на перегрузки!

Удар за ударом – с небес о твердь!

Что даже съеживалась смерть!..

…Звонили. Спрашивали Василь Василича.

Он небом занят. А как придет —

весь дом свой синеокой силищей

окатит разом и захлестнет!

Но пусто в доме. И нет хозяина.

И только холод сквозит теперь.

Что ж вы молчите так отчаянно?

Василь Васильич, откройте дверь!

Хоть раз над Камою поднимитесь,

крылатый в кожаном шлеме витязь!

Теперь другой разговор с небесами.

Другие контуры птиц стальных.

У нас аэробус и аэросани,

а вы создали аэростих!

Я не спрошу, как вам там летается.

Давно об этом молчит звезда.

Отлет души в облака – не считается,

поскольку она там была всегда.

1980

Пуля

Пуля под землей лежала.

Пуля по сердцам скучала.

Маленькая пуля.

Тридцать лет в земле ржавела.

В небе только миг пропела…

Маленькая пуля.

Хитрое дитя металла,

в холоде она молчала,

маленькая пуля.

Солнце над землей всходило,

солнце о войне забыло.

Пожалело пулю.

Поселилась в ней травинка,

там, где запеклась кровинка.

Все забыли пулю.

В чистом поле тихо-тихо.

В чистом поле тихо-тихо.

…Выньте из Солдата пулю!

1980

Мой дельтаплан

Дельтаплан

Меж нами памяти туман,

Ты как во сне, ты как во сне.

Наверное, только дельтаплан

Поможет мне, поможет мне.

Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

Уже зовет меня в полет

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

Вот я надену два крыла,

И ближе ты, и ближе ты.

Меня любовь оторвала

От суеты, от суеты.

Пусть людям крыльев не дано,

Но так легко моим плечам.

Уже зовет меня в полет мой дельтаплан,

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

О, этот час, когда крылом одним,

Сближаем мы грядущее с былым,

Когда внизу плывет Земля, плывет Земля,

Как будто детства дым.

Меж нами памяти туман,

Ты как во сне, ты как во сне.

Я верю, только дельтаплан

Поможет мне, поможет мне.

Наивно это и смешно,

Но так легко моим плечам.

К началу дня несет меня

Мой дельтаплан, мой дельтаплан.

1985

Ностальгия

Я так давно не видел тот сон,

где мы вместе с тобой.

Там, где-то в море памяти он

скрылся теплой волной.

Словно, меня минуя, плывут

новых дней облака.

Только седые клены поймут,

почему вдруг тоска…

Ностальгия. Ностальгия.

Нас там больше нет. Нас там больше нет.

Мы другие. Мы другие.

И возврата нет в край ушедших лет.

Ностальгия. Ностальгия…

Детский твой портрет, грусти первый след.

Ностальгия. Ностальгия.

По надежде той, по любви былой.

В сад твой открыть калитку нельзя,

Где растаял твой смех.

Жизнь наказала, видно, не зря

Долгой памятью всех.

Где ты, родного детства страна

из вишневых садов?

Но только вдаль нас несет одна

колесница часов…

1987

Жаворонок и сова

Так редко с тобою встречаемся мы —

мы разного круга.

И разного ритма, и разной судьбы.

Но любим друг друга.

Ты поздно ложишься и поздно встаешь,

а я очень рано.

Мой код набираешь, но не застаешь

меня постоянно.

И ты напрасно жалуешься, жалуешься…

Ведь все, как дважды два.

Я жаворонок, жаворонок, жаворонок…

А ты сова, сова.

И вот первый раз опоздать мне пришлось.

Причины не скрою:

наверно, во сне мне хотелось всерьез

прощаться с тобою.

Закрылась легко самолетная дверь.

Мы долго прощались.

И нас океан разделяет теперь…

Но крылья остались.

В тот час, когда ты собираешься спать,

Я утро встречаю.

Но свет ночника не хочу выключать —

тебя вспоминаю.

1995

Мольба

Дай, Бог, мне силы разлюбить

и никогда уж не влюбляться,

объятья наши разлепить,

окаменевшими расстаться.

Дай, Бог, вернуться не успеть,

дай, Бог, прощенья не увидеть,

то нестерпимое стерпеть,

простить и не возненавидеть.

Я был блажен, я был жесток

в своих желаниях ревнивых,

чтоб хоть на родинку еще

была ты менее красивой.

Но ты божественна была,

до исступленья совершенна,

надежду только обожгла,

и все ж молюсь самозабвенно.

Раскоролевить, развенчать,

расцеловать по полустанкам,

разоблачить, раздеть, разъять

я красоту твою пытался.

Пусть крест мой вечный – тень ее

меня преследует до тленья.

Дай, Бог, мне ночью воронье,

пусть исклюет мои сомненья!

Но Бог молчит. За тяжкий грех,

за то, что в Боге усомнились,

он наказал любовью всех,

чтоб в муках верить научились.

1970

Моя Россия!

Ты до боли нежная вечеров печаль.

Грусть моя безбрежная, раненая даль.

В тишине березовой в сокровенный час

Серебром колодезным ты крестила нас.

Ты такая грешная с верою святой.

То глядишь невестою, то молчишь вдовой.

Под снегами талыми плачет колея.

Отдохни усталая, Родина моя.

В слезах полей, в крестах церквей

Живет надежда, любовь и сила.

Храни тебя от черных дней

моя Россия, Россия, Россия.

Ты сама не ведала, что в тебе сильней.

Запрягала медленно, загнала коней.

Что-то слишком алая над страной заря.

Отдохни усталая, Родина моя.

В слезах полей, в крестах церквей

Живет надежда, любовь и сила.

Храни тебя от черных дней

моя Россия, Россия, Россия.

2004

А музыка звучит

Рано опустело все

в осеннем старом парке городском.

Встретились случайно мы

под чертовым, счастливым колесом.

Музыка негромкая, знакомая

звучит со всех сторон…

Только вот судьба у нас с тобою —

несмешной аттракцион.

А музыка звучит, Как разлуки стон.

Это старый вальс «Осенний сон»,

Сквозь года, даже сквозь года

Сердце обжигает грустью он.

А музыка звучит, музыка звучит.

Слезы за улыбкой прячешь ты.

Не грусти и за все прости

На краю несбывшейся мечты.

Где-то в одиночестве

колдует репродуктор вдалеке…

Вновь, как прежде, сердце мое

тянется отчаянно к тебе.

Стихла, отгуляла

листопада золотая канитель,

Но не откружилась

нашей жизни и надежды карусель!

1983

Паромщик

Когда в тени, у ранней рощи,

лучом расколота река,

Иван Матвеевич, паромщик,

соединяет берега.

Разбилось что-то в мире снова.

И, неспокойный за восход,

осколки зеркала речного

он в горсть задумчиво берет.

Иван Матвеич шепчет: «Ладно,

отправлю первыми школят…

Их на закате так приятно

брать поумневшими назад…»

Но ночью снятся ему часто

то сирота, то инвалид.

Из дальних сел к нему стучатся, —

мол, он поймет, соединит.

Опять приходит бабка Оля,

уж ты, вдову, ее прости,

зовет убитого…

И молит

на берег тот перевезти.

А что ты можешь переправой?

Какой тебе мешает груз?

Не можешь ты сказать ей правды.

Что нет его. Что берег пуст.

Скрипит паром, как утешенье,

покуда дух не выйдет вон,

наивный дух соединенья,

что в каждом русском испокон.

Но он порой боится мудро,

меж берегов тревожа нить,

вдруг умереть

посреди утра…

И их собой разъединить.

1978

Две Руси

Просится в тихие сны летняя светлая грусть,

Видно, от белой луны белая, белая Русь.

Там, за рекою, как раз где-то над дымкой болот,

Через какой-нибудь час

русское солнце взойдет.

Две Руси – две сестры, один путь, один вдох.

Две Руси – две сестры, сохрани вас Бог.

В мире нет края добрей, молча у храма крещусь.

Это от белых церквей белая, белая Русь.

Аисты низко летят над тишиною лесов,

Чтобы вдохнуть аромат

ранних смоленских лугов.

Тихо в Рязанском селе,

в Минском селе благодать,

Верю, на этой земле больше не будут страдать.

Спят, обнимая простор, разных сторон пацаны,

Дети красивых сестер,

правнуки страшной войны.

1997

Две свечи

Я видел сон. Какой-то век и сумрак странный.

И мы с тобой в кабриолете мчим во тьму.

Летит в огнях какой-то город иностранный,

И грустно мне, но я не знаю почему.

Дыханья бриз и глаз твоих зеленый призрак

Пронзают ночь. Я умоляю, не молчи.

Кабриолет забытых лет незримой жизни.

И зажжены в ладонях наших две свечи.

Две свечи на ветру.

Не вернуть огня игру,

Не укрыть, не сберечь

Золотое пламя встреч.

Далекий сон – что значит он в судьбе капризной?

От ночи той я потерял давно ключи.

Растаял сон и глаз твоих зеленый призрак,

Но сквозь года горят в ладонях две свечи.

1992

Диалог

Что такое? Кто ко мне стучится?

Может, это ветер там?

Кто там хочет в стеклах отразиться,

Стонет у оконных рам?

Голос ночи все-таки тревожит —

Что это за стук в окне?

Но никто как будто бы не должен

В этот час прийти ко мне.

А я живу в реальном мире,

Где жизнь весны полна,

Дышу в лугах зеленой ширью…

Вдруг: «Кто там?»

– Это я, совесть запоздавшая…

Но я живу в реальном мире,

Где жизнь весны полна,

Дышу в лугах зеленой ширью…

Вновь: «Кто там?»

– Это я, совесть запоздавшая твоя.

Это – травы, смятые тобою,

Сорванные все цветы.

Это – птицы, это – все живое,

Все, кого обидел ты.

Это просьбы – давние, былые,

Все, что ты отбросил прочь.

Это люди – близкие, чужие,

Все, кому ты мог помочь.

1984

Листья Летнего сада

Стрелка секундная мчится, шалея,

по циферблату,

Не по годам мы с тобою стареем,

а по утратам.

Наши сомненья рассудятся жизнью

да непредвзято…

Я тебя старше на тысячи листьев

Летнего сада!

Скольких друзей моих канули лица

в вечном борении!

Стала утрата

давно

единицей

измерения

времени.

Разницу лет нашу ты уменьшаешь,

ангел небесный,

Рядом по краю идешь и не знаешь:

это край бездны.

Думаешь, там на старинных аллеях

статуй прохлада?

Это утраты наши белеют

в сумерках сада!

В огненном горе тех листьев опавших,

переселенных,

Я потерял тебя там, как единственный

лист мой зеленый!

И не спастись от костра от того,

от осеннего гула!

Просто я старше тебя на мечту,

что меня обманула…

1984

Красная стрела

Красная стрела ночью отойдет.

Я тебя люблю,

Красная стрела от меня сейчас

вихрем оторвет мечты.

Между нами ночь пропастью растет.

Я тебя люблю, а ты?

И вот уже вдали, разлукой в полземли,

умчавшийся твой след, твой след.

Где взять мне силы разлюбить тебя,

не видеть горьких снов?

Где взять мне силы развенчать тебя,

не верить в нежность слов?

Где взять мне силы не простить тебя

и болью той не жить?

Где взять мне силы разлюбить тебя,

забыть тебя, забыть, тебя забыть?

Так заведено – рейс не отменить.

Время подошло – и все.

Красная стрела в памяти моей

пламенем прошла – и все.

Красная стрела сердце обожгла,

счастье унесла – и все.

И только тишина ко мне теперь нежна,

ко мне теперь нежна, нежна.

1980

Зеленый свет

Был час пик, бежали все куда-то,

Вдруг застыл, задумался зеленый свет,

Зеленый свет.

Час прошел, но все горит зеленый,

И никто не понял, что случилось с ним,

Случилось с ним.

Ну, почему, почему, почему

Был светофор зеленый?

А потому, потому, потому,

Что был он в жизнь влюбленный.

В мельканье дней, скоростей и огней

Он сам собой включился,

Чтобы в судьбе и твоей, и моей

Зеленый свет продлился.

Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут,

Бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут,

А он им светит.

Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут,

Бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут,

А он горит.

В той толпе, как все, бежал я тоже,

Путь открыт, но я к тебе всегда спешу,

Всегда спешу.

Я бежал, боясь тебя не встретить,

Так хотел увидеть я твое лицо,

Твое лицо.

Мы порой любовь догнать не можем,

Все спешим, спешим попасть в зеленый свет,

В зеленый свет.

Но, когда она, увы, уходит,

Мы с тоской глядим опять на желтый свет,

На желтый свет.

1984

Казанова

В ноль часов двери лет распахнутся вдруг.

Я войду, разорву ваш привычный круг.

Уведу, украду чудо грешных рук – Казанова

Карнавал, карнавал в этот поздний час.

Настоящий скандал среди знойных глаз.

Это я все смешал, заморочил вас, Казанова.

Снова заводит меня танец ночного огня.

Я – одинокий бродяга любви Казанова,

Вечный любовник и вечный злодей-сердцеед,

Но соблазнять не устану я снова и снова,

Так и останусь бродяга, один – Казанова!

День и ночь, день и ночь круговая страсть,

Новых губ, новых слез роковая власть.

Эту дрожь, этот вздох я хочу украсть – Казанова!

1993

Колдунья за рулем

Просыпаюсь в квартире чужой;

В доме тихо и пахнет бензином.

Задержусь я случайно на мысли простой:

«Эта женщина водит машину».

Колдунья за рулем!

– Хочешь кофе?

– Спасибо, – шепчу.

А она – будто сложностям рада.

Этой женщине, видимо, все по плечу,

И зачем ей плечо мое надо?

Колдунья за рулем!

Колдунья за рулем!

Когда ты рядом, не страшны проклятья.

Как малое дитя,

Доверчиво лежишь в моих объятьях.

Колдунья за рулем!

Ты все-таки меня приворожила.

Так сделай, сделай так,

Чтоб это сердце не остыло.

И в судьбу холостую мою

Ты без тормоза, видно, влетела.

У обочины чувств, у судьбы на краю

Обожгла ты меня и согрела.

Колдунья за рулем!

Ах, колдунья моя за рулем,

Красный свет пролетая невинно,

Ты даешь целовать мне небрежно ладонь,

Что пропахла духами с бензином.

2007

Мадам

Я Вам всего не сказал, мадам,

В том ресторанчике Нотр-Дам,

Где таяли свечи

Нашей встречи,

И я не знал, как мне быть…

Я в ту минуту смолчал, мадам,

Что суждено разлучиться нам,

Что в левом кармане

Сердце ранит

Ночной билет на Москву.

Вы каждую ночь не дальше, а ближе,

Каждую ночь во сне я Вас вижу,

Каждую ночь прощаюсь с Парижем,

Но не могу Вас забыть, мадам.

Что я запомнил тогда, мадам:

Как все вокруг улыбались нам,

А мы танцевали,

Две печали,

Под старый блюз, тихий блюз.

Легче нам было молчать, мадам,

Плакали свечи то здесь, то там,

И в сумрачном блеске,

Как на фреске,

Светилось Ваше лицо.

Сколько вина утекло, мадам,

В том ресторанчике Нотр-Дам,

Из наших бокалов,

Двух бокалов

Чужая ночь пьет бордо.

Да, я забыл Вам сказать, мадам:

Дело не в том, что я здесь, Вы – там,

За сладкие муки —

Год разлуки,

И так всегда, так всегда…

2007

Один билет

Был месяц май,

Шел по городу трамвай,

Полный света и улыбок.

Он ждать умел,

Я в него тихонько сел,

Полон грусти и ошибок.

Я взял билет

До угла минувших лет,

Ехал целых пять минут

В край, куда меня не ждут,

Долгий это был маршрут.

Один билет сквозь пепел лет,

Один билет я сохранил случайно.

Один билет до прошлых лет,

Манит, как магнит,

Временем пробит.

Там, за окном,

Мне казалось – я в былом,

Жизнь моя в

Там, за окном,

Прожигал я день за днем

Путь до самого начала.

Я знал одно:

Нам вернуться не дано,

Был обманщиком трамвай.

Ты его не осуждай,

Это все придумал май.

1999

Бабочки на снегу

Где-то там, иногда в моей памяти

На снегу мелькнут бабочки.

Опять невольно вижу их весной в горах, —

Желтые, на снегу дрожат трепетно,

Как лепестки цветов нежные,

Вот-вот погибнут без следа,

Растают навсегда…

Жизни луч – ты сверкнешь однажды,

Жизни луч – ты не вспыхнешь дважды,

Жизни луч – ты сияешь в каждом, —

Пусть будет много, много света!

Жизни луч – как тебя измерить?

Жизни луч – счастье и потери…

Жизни луч – ты не гаснешь на Земле!

Вдруг поймешь на большом ветру яростном

В ясный день и в день пасмурный,

Что с миром этим связан ты одной судьбой.

Вижу я на снегу опять бабочки,

Они всегда в моей памяти,

Ведь мы на свете не одни,

Пока жива Земля.

1985

Только ты

У тебя в этой жизни так много есть:

Божий дар красоты,

И друзей твоих верных уже не счесть,

А у меня – только ты.

И пускай, я в тебя влюблен не один,

Ты мне даришь мечты.

Ты богата вниманием стольких мужчин,

А у меня – только ты.

У тебя много планов на Новый Год

И столько дел до среды.

У тебя много платьев и белый кот.

А у меня – только ты.

Оставляешь ты в сердце свет, уходя,

И на стуле цветы.

Есть у ветра свобода, грусть – у дождя,

А у меня – только ты.

2001

Платье

Нечего надеть – что ни говори —

Не нравятся платья.

Буду одевать с ног до головы

Я тебя в объятья.

Выйдешь из воды в трепете травы —

Давно это было.

С ног до головы, с ног до головы

Ты меня забыла.

Все обнажено: речка и закат,

Серебра теченье.

Ты теперь одета с головы до пят

В платье из забвенья.

1991

Автопортрет

На Арбате перемены,

На Арбате ух! – деньки,

Предлагают мне написать портрет

Вольные художники.

Нет, спасибо, мне не надо,

Надобности острой нет.

Может быть, давно по ночам тайком

Я пишу автопортрет.

Автопортрет, скромный портрет,

С майскими цветами.

Словно сюжет, грустный сюжет

Я дарю одной даме.

На Арбате музыканты —

Молодые мудрецы

Предлагают мне вместе песню спеть

Уличные о! – певцы.

Я, друзья, попеть не против,

На лету мотив ловлю.

Вы меня простите, но песню я

Все-таки спою свою.

1989

Двое в лифте

Вдвоем взаперти мы в лифте сидим,

Застряли, застряли, застряли.

Мог лифт нас помирить, но мы говорить

Не стали, не стали, не стали.

Смешались этажи, но что-нибудь скажи,

С мертвой точки съехать ни пора ли.

На полпути друг к другу, на полпути к судьбе

Застряли мы, опять застряли.

Ни туда, ни сюда, ни туда, ни сюда,

Как нам быть, посоветуй, диспетчер!

Ни туда, ни сюда, ни туда, ни сюда,

Нам не легче, да, да, да, да, да, да, да, да.

С печалью своей раз в сто тяжелей,

Раз в сто тяжелее мы стали.

И кто-нибудь нас поднимет сейчас

Едва ли, едва ли, едва ли.

Сердечный перегруз проверит крепость уз,

Так мы их еще не проверяли.

На полпути друг к другу, на полпути к судьбе

Застряли мы, опять застряли.

1988

Девять хризантем

Ты прости, что опять я не прав, видно, был

А потом я букет хризантем подарил,

Но на те цветы не взглянула ты,

Сгоряча от тебя я уйти поспешил.

А впрочем,

Нету никаких проблем,

Кроме этих хризантем,

Кроме белых, опоздавших хризантем

Ты слышишь

Нету никаких проблем,

Вот уже легко совсем,

Нету больше общих тем,

Лишь девять хризантем.

Взять такси и скорее умчать на вокзал,

Сколько раз этот способ меня выручал,

Но еще пока ты мне так близка

И билет я на поезд еще не достал.

1999

Мастер и Маргарита

Мастер и Маргарита

Я, конечно, не мастер, но жду Маргариту,

Вдруг она улыбнется среди суеты.

Но пока попадаются лишь маргаритки,

А они, к сожалению, только цветы!

Мастер и Маргарита

Жили в Москве былой,

Мастер и Маргарита —

Тайна в легенде той!

Мастер и Маргарита!

Век наступил иной.

Но Мастер и Маргарита

В каждой любви людской!

Этот дом и подвальчик на старом Арбате,

И сирень у забора, и ветхая дверь…

Где встречался с любимой когда-то писатель,

Ветер с памятью под руку ходит теперь!

Время – старый волшебник, спешащий куда-то,

В переулках московских все прячет тебя!

Но вот-вот из луча золотого заката

Выйдешь ты неожиданно, словно судьба!

1987

Июнь Июльевич Август

В память, как в речку хочу окунуться,

Тронуть рукою.

Снов бесконечных не хватит вернутся

В детство родное.

Июнь Июльевич Август,

Мой добрый волшебник смешной,

Ту дверцу зеленую

В детство мое приоткрой.

Где-то поет, тишину не жалея,

Чья-то пластинка.

Старый гамак меж деревьев белеет,

Как паутинка.

Прыгает, прыгает солнечные зайчик

На половице.

Он от меня мое прошлое прячет,

Так не годится.

Кажется мне, что короткая сказка

Не оборвется.

Только луна, будто детская маска,

Грустно смеется.

1986

Ночное метро

О ночное метро

С четырьмя пассажирами,

Спит родной мой народ,

Человечество мирное.

Снов усталый полет

Да заботы квартирные,

Спит родной мой народ,

Человечество мирное.

Этот поздний спектакль,

Где Ромео с Джульеттою,

Это все за пятак

Я проехать советую.

Современник ночной,

Побеседуем вволю,

Часто мы над землей —

Привыкаем к ней, что ли.

Прокрутив просто так

Десять станций мелькающих,

Возвратим за пятак

Дым былого растаявший.

О ночное метро

С четырьмя пассажирами,

Рвется аккордеон,

Песня плачет надрывная.

О ночное метро!

Ты для сердца прибежище,

Но не дай тебе Бог

Стать вдруг бомбоубежищем…

1986

Кошки

Хочу от души признаться,

не так уж порой везло.

В себя, как в число тринадцать,

я верил иным назло.

Спасибо плохим приметам

за то, что упрямым стал,

И личным своим примером

их опыт ниспровергал.

Сквозь чьи-то живу подножки,

но выживу как-нибудь.

Люблю, когда чёрные кошки

перебегают мне путь.

Но жизнь изменилась что ли?

Иль храбрость сошла на нет?

Возмездия поневоле

я жду от дурных примет.

Разбитых зеркал чураюсь,

пустому ведру не рад,

Я вышел и возвращаюсь,

«не будет пути» – кричат.

1996

Пересечемся

«Пересечемся как-нибудь

легко, безгрешно!» —

«Пока!»

И раздвоился путь.

Распался крест наш.

Да что же это за напасть!

Разгадка в чем вся?

Встреч та поверхностная вязь.

Пересечемся.

Следы касания не в счет.

Ожог объятия пройдет.

Не обернемся.

Как будто знаем наперед:

жизнь обязательно столкнет…

Пересечемся.

«Привет!» —

«Пока!» —

«Да ты постой,

твой биопуть

прошел

сквозь

мой…

И никогда уже с тобой

мы не столкнемся».

Но есть безумный постулат:

две параллельные свистят

и вдруг коснутся на глазах

у солнца!

Пересечение судеб.

Грызем дорог мы звездный хлеб.

Не отречемся.

Живем вприглядку, вперехлест.

…С погостом встретится погост.

Пересечемся.

Но средь невидимых друзей,

там, в невесомости путей,

под звездным взглядом —

обломок линии моей

с обломком линии твоей

пройдет лишь рядом…

1981

Стена хрустальная

Как все устроено красиво,

огонь свечи в кристаллах льда.

Но вот беда – ты молчаливый,

и я грустна как никогда.

Хрусталь на счастье бьют не мало,

но я не с тем вошла в твой дом,

Давай не будем бить бокалы,

меж нами стену разобьем.

Стена невидима хрустальная, хрустальная,

Мы поднимаем два бокала наших слез.

Стена невидима хрустальная, хрустальная

С тобою вечно вместе мы,

вечно вместе мы и врозь.

Глаза ты в сторону отводишь

от глаз моих, как от огня,

На миг, как будто бы уходишь,

а это вечность для меня.

Я не скажу про перемены,

свое шампанское допью,

И эту стену, эту стену

я поцелуем разобью.

1996

Тетя Тань

На морозной заре вижу маленький двор:

Там хозяйка одна выбивает ковер.

Все одна да одна, и который уж год

Вдаль куда-то зовет тот ковер-самолет.

Выбивают ковры в пух и прах, в пух и прах,

Разно люди живут: кто с ковром, кто в коврах.

А из этих ковров, посредине дворов,

Вдаль куда-то летит пыль домашних миров.

Только ты не бей ковер, перестань,

Он ведь у тебя один, тетя Тань.

Ты не бей по тем осенним цветам,

Как по выцветшим, былым, по мечтам.

Выбивают ковры, снег идет не спеша,

Неужели любви не дождется душа?

Выбивают ковры, на веревке пустяк —

Горькой женской судьбы старый, штопаный стяг.

На морозной заре вижу маленький двор:

Там хозяйка одна выбивает ковер.

1999

Марсель

Летний бриз прошептал мотив в старом баре,

Дрожь волны подхватил мулат на гитаре

Тихой песни акварель,

Недопитый твой мартель,

А за окнами мерцал ночной Марсель.

Пел мулат, и дышала ночь, словно фея,

Лунный блеск твоих глаз мою грусть развеял,

Был он близким и родным,

А теперь неуловим,

Ты растаяла как дым, как легкий дым.

Марсель, Марсель, Марсель,

Марсель, печаль твоих огней

Марсель, Марсель, Марсель,

Марсель, не дай забыть о ней!

Сколько дней утекло с тех пор, я не знаю,

Лунный взор сквозь туманы лет вспоминаю,

Растворясь

Пел мулат тебе и мне,

И дышали крылья яхт в ночном окне.

1994

Исповедь

Если бы Бог мне дал

Все пройти заново,

Я бы тебя избрал,

Жизнь моя странная.

И не надо судить меня

В том, что я такой,

Столько сделал ошибок я,

Все они со мной.

Много потерь в судьбе

Мне в наказание,

Выбрал я сам себе

Ночь покаяния.

Сколько я не открыл дверей,

И жалел потом,

Сколько я растерял друзей

На пути моем.

Стонет ночной порой

Боль во мне прежняя,

Что ж ты грозишь тоской,

Жизнь моя грешная?

Может, пепел забыл тепло

Чьих-то губ и глаз,

Может, время любить ушло

И огонь погас.

Мама, прости меня, мама,

Между нами свечи храма.

Это я, блудный сын твой,

Отпусти вечный грех мой,

Ты всегда со мной!

Если бы Бог мне дал

Все пройти заново,

Я бы тебя избрал,

Жизнь моя странная.

И когда догорят мосты

На дорогах лет,

В искрах тающей темноты

Я уйду в рассвет.

Если бы Бог мне дал

Чудо родиться вновь,

Вас бы я вновь избрал,

Жизнь моя и любовь.

2005

Добрый день

Входит грусть порой в дом без стука,

Мы умрем с тобой друг без друга.

Среди бела дня, в миг свидания,

Две свечи зажгу на прощание.

«Добрый день!» – говоришь ты, улыбаясь,

Словно в чем-то сомневаясь.

Говоришь, говоришь, как бы прощаясь,

в наш недобрый день.

«Добрый день!» – говоришь ты, улыбаясь,

Словно в чем-то сомневаясь.

Добрый день, добрый день,

в наш недобрый день.

Той былой любви нет на свете,

Словно стерт мотив на кассете.

Не вернуть теперь тех свиданий,

Две свечи горят на прощание.

Смотришь ты на мир без печали,

Где друг друга мы потеряли?

Среди бела дня – миг свидания,

Поцелуй меня на прощание.

1995

Дайджест

Город спит. Я иду один.

Вдоль витрин, замерзших машин.

Лишь в кафе пустом листопад гуляет.

На столе в сумрачном углу

Ветерок трогает листву.

Как журнал чужой, нашу грусть листает.

Дайджест – десять ярких дней.

О, дайджест нежности твоей.

Дайджест света и теней.

Мой дайджест.

Дайджест розовых ветвей,

О, дайджест ветра и страстей.

Дайджест памяти моей.

Мой дайджест.

Где сейчас жемчуг тех огней,

Шум волны, музыка ночей?

Были мы одни в той лазурной шири.

Пролистай память тех минут,

Обернись, пальмы нас зовут.

Это наш сюжет, самый редкий в мире.

1992

Давай друг друга украдем

Давай друг друга украдем

И никому о том не скажем,

И не обмолвимся тайком

О самой грешной в мире краже.

Разбогател за ночь одну…

Не будем ведать мы в объятьях,

Что жизнь за дверью ждет к утру,

Как неизбежное заклятье

Давай друг друга украдем,

Забыв дожди, забыв метели,

И, как грабители, вдвоем

Добычу поровну поделим.

Давай друг друга украдем,

Получим все, что мы хотели,

Давай забудем обо всем

В вечерний час к концу недели.

А на рассвете скрипнет дверь

И мы с тобой легко простимся,

Опять вольемся в мир потерь

И ненадолго разоримся.

Давай друг друга украдем

И никому о том не скажем,

И не обмолвимся тайком

О самой грешной в мире краже.

2004

В стиле шторма

Вновь в море под луной

Мы на корабле в поздний час танцуем,

Пой ветер за кормой,

Утонуть в мечте мы сейчас рискуем.

Танцуем в стиле шторма

В открытом море черном,

Танцуем в стиле шторма

На теплоходе.

В ночи плывет реальный

Наш остров танцевальный,

Наш остров танцевальный

В страну мелодий…

Пусть музыки волна,

Набежав сейчас, чью-то грусть смывает

Жизнь в буре нам дана,

Чтобы вдруг понять, кто нас согревает.

Годы умчатся,

Как волны, от нас…

Музыки остров

Мы вспомним не раз…

1986

Комета Галлея

Что ты грустишь под вечер?

Может, любовь умчалась,

Сердце не ищет встречи,

Света в нем не осталось?

Но у мечты на грани

Верю, поможет в этом,

К нам на лету заглянет

Пламенная комета.

Комета Галлея – как чей-то привет,

У нас во вселенной есть тайный сосед.

Комета Галлея – загадочный хвост,

Всем станет светлее на празднике звезд.

Много в любви ошибок —

Это от звездных кризов, —

Вспышки моих улыбок,

Взрывы твоих капризов.

Мы у судьбы во власти,

Но в этот час рассвета

Недостает для счастья

Нам лишь одной кометы.

Много чудес на свете,

Но, как мираж, красива,

К нам только раз в столетье

Это приходит диво.

Только одно мгновенье,

Редкая радость эта —

Целому поколенью

Выпало столько света!

1986

Королева-судьба

И пробовал бежать я с глаз твоих долой.

Тебя не обмануть, и я опять грешил.

Хотел исправить путь, но Рок не так решил.

Королева-судьба, не играй со свечой,

Цепь ошибок моих – за твоей шлейф-парчой.

Королева-судьба – бесконечная боль,

Королева-судьба, я твой раб и король,

Король…

На картах при свечах и на ладонях лет,

Везде – твоя парча, везде он, твой портрет.

И что бы ни стряслось, слышны твои шаги.

Мы – вместе и мы – врозь, друзья мы и враги.

Королева-судьба, не играй со свечой,

Цепь ошибок моих – за твоей шлейф-парчой.

Королева-судьба – бесконечная боль,

Королева-судьба, я твой раб и король,

Король…

1999

Крылья листьев

Как мелькание лиц, листопад,

Оторвалось тепло от земли.

Мы, как листья, что рядом летят,

Но друг друга еще не нашли.

Эх, тоски золотая гульба,

Где осенние крики совы,

Где у листьев людская судьба

И небесные муки любви.

Крылья листьев уносят мечту

И ночами стучатся в дома.

Это значит, что всем на беду

Белый танец объявит зима.

Неужели пришли холода?

Даже в воздухе этом надлом.

И крыла моего никогда

Не коснешься ты алым крылом.

Удержись, высоту сохрани,

Ты и я листопад переждем.

И останемся в небе одни,

Вот тогда мы друг друга найдем.

1998

Незнакомка

Я помню, сердце онемело,

Тень исчезала за углом.

Она вся в белом, белом, белом,

Я весь в былом, былом, былом.

И лишь нескоро, через месяц,

Она мелькнула впереди,

Оставив тайну божьей вести

И смуту странную в груди.

День каждый ждал я оробело

На остановке, за углом.

И вновь – она, она вся в белом,

А я, увы, я весь в былом.

Шепнул мне голос: «Вы не пара»,

Но я подумал: «Что за бред?

Ведь нагадала мне недавно

Цыганка сто счастливых лет».

Я, не ведая, что делать,

Пошел за белым каблуком.

Она вся в белом, белом, белом,

Я весь в былом, былом, былом.

Но вдруг очнулся, птица пела,

Не дав пуститься в круговерть,

Про ночь и женщину всю в белом,

Про незнакомку ту, про смерть.

1987

Женщина полутонов

Вы женщина полутонов.

Вам разное полудано. —

Смеяться полугрустя,

о женщина-полудитя!

Полжизни жалеть смешно.

Мы встретились полудавно.

О женщина полутонов,

колдунья лукавых слов!

Вы смотрите полулюбя,

ласкаете полугубя.

Все сердце мое в огне,

как будто в тяжелом сне.

И кажется вам все не то,

и кажется вам все не так,

в малиновом полупальто

вам нравится полумрак.

Стоите вы у окна,

от грусти полухмельна,

моя навсегда вина…

И вечная полувесна,

и вечная полувесна…

1990

Прекрасное нельзя

По Вам

глазами

вниз

скользя,

я б расстегнул тугой корсет.

Но Вы – прекрасное Нельзя

из миллионов нежных «нет».

Мне все завидуют друзья,

мол, повезло за столько лет,

но Вы – прекрасное Нельзя

из миллионов дивных «нет».

Бессмертной нежностью грозя,

я Вам шепчу какой-то бред…

Но Вы – прекрасное Нельзя

из миллионов зыбких «нет».

Как прежде на балу князья,

ног ваших я целую след…

Но Вы – прекрасное Нельзя

из миллионов жарких «нет».

Порой Вы кажетесь звездой

во тьме сплошного никогда,

и все смеетесь надо мной

с одним

пульсирующим

«Да!»…

1990

Римская полночь

Ты далеко в эту звездную ночь,

Нам телефоны не могут помочь,

Нас телеграммы уже не спасут,

Только останется времени суд.

Шел я по улицам и городам,

Но не нашел, не нашел тебя там.

Кто мне поможет, ведь нет уже сил.

В Римскую полночь я дверь отворил,

Дверь отворил.

Раннее утро в соборе.

Где-то вверху в витражах

Санта-Мария-Маджоре

В красно-зеленых слезах.

Санта-Мария-Маджоре,

Счастья мне дай вместо горя.

Санта-Мария-Маджоре

Смотрит с печалью в глазах.

Я никогда не увижусь с тобой.

Грешная радость смешалась с бедой.

Шел я по клятвам и нашим слезам,

Но не нашел, не нашел тебя там.

Блудная совесть стучалась ко мне

В горьком, туманном, назойливом сне.

Кто мне поможет, ведь нет уже сил.

В Римскую полночь я дверь отворил,

Дверь отворил.

Раннее утро в соборе.

Где-то вверху в витражах

Санта-Мария-Маджоре

В красно-зеленых слезах.

1991

Старый цирк

Шарманка играет, монеты с балконов,

бежит за слоном детвора,

Смешные клаксоны, цветные фургоны

и клоунов рыжих парад,

Наивно и странно, наивно и странно,

никто никуда не спешит,

И публику в цирке смешит обезьяна,

и фокусник в цирке стоит.

Эй! Эй! Дети новых скоростей!

Эй! Эй! Заходите по скорей!

Эй! Эй! Дети новых скоростей,

Может быть загляните в старый цирк!

Вот кто-то в бумаже из прошлого машет,

какие манеры и стать!

Прабабушки наши, вас не было даже,

прадедушек можно понять.

Шарманка играет, копейки с балконов

бежит за слоном детвора,

Смешные клаксоны, цветные фургоны

и клоунов рыжих парад.

1986

Время Храма Христа

Утром и вечером колокол трудится,

Свет и добро пробуждая кругом,

И потому наша жизнь не заблудится

В Божьем луче от креста золотом.

Каждое сердце в надежде нуждается,

Встала страна на защиту мечты,

И поднимаются, и пробуждаются

Белые церкви, как будто цветы.

И, наверное, не с проста

На Земле и на небеси

С нами время Храма Христа,

С нами время новой Руси.

Пусть мы не все искупили пока еще,

И за ошибки болеет душа,

Веру свою собираем по камешку,

Строим в молитвах ее не спеша.

Все мы построим и все у нас сбудется —

Духом богаты и недр не счесть,

Все у нас с Богом в России получится,

Все восстановим: и славу, и честь!

Возродись, Отечество!

Таланты не перевелись,

Все корни не перерубили,

Душа России, возродись,

Не всю тебя испепелили.

Церквей кресты и купола

Сусальным золотом покрыты.

Ликуй, душа, ведь ты жива,

И чти святыни и молитвы.

Возродись, Отечество, как в былых веках,

Возродись, Отечество, в храмах и в сердцах.

Пусть туман развеется на пути твоем,

Возродись, Отечество, в Образе Святом!

Не замолкает птичья трель,

Знакомой речки колыханье,

И еле слышная свирель,

И леса свежее дыханье.

Не все спалили нам дотла,

Еще не все забыты песни,

Не даром бьют колокола

В стране, которой нет чудесней!