Монолит

Монолит

«Прапорщик»

Прапорщик Сатанинский следил за политической катастрофой и поправлялся водочкой. С каждым штофом в груди рос градус ратного благородства. Он вторил телеведущему, мурча под нос:

– У нас стомегатонные водородные бомбы.

Выпив ещё, Сатанинский схватился за сердце и в приступе опьяняющей гордости замарался собственной смертью.

– Премию Дарвина этому господину! – донеслось из телевизора.

«Соль»

Булавочных уколов в череп

на час хватило. Кайф прошёл.

Вдогонку вермут или херес.

Внутри проснулся дирижёр.

На подвиги и сумасбродство

указывает взмах смычка.

Он встал и не сойдёт с помоста

по тонкой радужке зрачка.

Звучит симфония печально.

Вот-вот закончится гастроль.

Последний лист упал случайно –

и тишина за нотой «соль».

Идей больных перелицовка.

Пустая пустота пустот.

Мудацкая аранжировка.

Послушаешь и кривишь рот.

А после в оркестровой яме

лежишь уродливо вповал.

Огульно полнится смертями

ужратый зал.

«Три дороги и в дорогу»

В тридцать-плюс не пьёт туссин девушка с волнистой прядью.

Три дороги и в дорогу, демонстрировать в пол платье.

Трепотнёй неудержимой развлекать танцпола тамбур.

Если кончится веселье – про запас есть пару ампул.

Город хищно по-паучьи присосался длинным жалом

и следит, не тянет лямку, в королевстве захудалом.

Ощетинившись, срывают маски в полночь злые лица.

Осознается в моменте и раздастся крик девицы.

Ложь, кругом обман и враки; заправляют тут поддонки.

Сладенькая, ты под кайфом и мозгов как у болонки.

Это изначально ясно. Ни к чему печальный опыт.

Что не объясняй ханже,

что не говори ханже,

не поймёт, увы, ханжа: безопаснее сиропы.

«Хер»

В зоопарке тигру слон

показал огромный хер.

Саблезубый поражён,

но завёл с ним адюльтер.

«За минуту до»

Кажется, всё сказано за минуту до.

Был бы самураем я, кодекс бусидо,

идеалам следуя, продолжал блюсти,

и с уходом вдохновенья, жил до тридцати.

Муза кареглазая нашла иной ночлег.

Во влагалище вселенной не ввожу я член.

Ритуальным харакири не закончу, жаль.

Не японец я ни разу, не моя мораль.

Страсть брезгливую на радость стоит разменять.

И тогда мыслишки в гору понесут меня.

Трэш, угар и смех гортанный – точно в шапито…

Кажется, сказал всё снова за минуту до.

«Софи»

История обманчиво исток

с оплошности берёт по этикету.

Был знойный день, Софи не чуя ног,

от столика к столу неслась по свету.

«Как он посмел в кафе не дать на чай

и улыбнувшись протянуть визитку?»

Обиды след зудел кровоточа.

В руках она же видела кредитку!

И перстни, и костюм, что на заказ

швея пошьёт и полетит в Европу.

Изящен. Прост. Высок. Голубоглаз.

Поди ещё близнец по гороскопу…

Но жадничать зачем и звать к себе,

когда она спросонья позвонила,

представившись Софи из «Душанбе»:

– Могу ли я услышать Михаила?

А Михаил не растеряв ничуть

такт джентльмена, отвечал «амёбе».

Томление внутри сдавило грудь,

как кожаный корсет тогда в секс-шопе...

Назначено ночное рандеву.

Софи польстилась тόтчас на богатство.

«Уволюсь, расскажу Энн… Заживу!

А там и поменяю государство…».

Такси за его счёт, духи, цветы,

подарков щедрых обещал вальяжно.

Софи шнурует башмачки, застыв

у зеркала, забыв о самом важном.

Вскружило голову. И нет, чтобы для Энн,

подруги полицейского со стажем,

оставить пару слов, мол, феномен,

по адресу такому-то ждёт, скажем.

И почему не дал он чаевых?

Гудела роем пчёлок мысль сбивая,

а после упорхнув из головы

пришла на смену ей другая и шальная…

Итак, Софи в пути и в кружевах.

Из алой кромки рта наивность вперемешку

с надеждой, что прогнала напрочь страх.

«Ах, как удачно Михаил зашёл в кафешку!»

В апартаментах на одну звезду

таилась безнадёга за фасадом.

Мошенники устав всегда блюдут:

не вкладывайся много в каплю яда.

Заворожи её, прекраснейший актёр

и в паутину пригласи соблазна.

Пока паук из схронов, дальних нор,

смыкает сеть и предвкушает яства.

На чёрном рынке продаётся всё.

Найдётся спрос, как правило, без торга.

В реальность обратится страшный сон

для донора и доведёт до морга.

Но Михаил и его старший компаньон,

хромой хирург, уволенный за пьянство,

сдружились в баре и поставили на кон

существеннее цель, чем хулиганство.

Их бизнес-план основы не имел,

что в рамках оставалась бы морали.

Имелась девушка – имелся и задел,

уловки, НЛП, понты вначале.

Сворачивают логику с оси,

в особенности бабью, одним махом.

Приманку в общепите надкусив,

растаяла Софи, как в чае сахар.

Разделывать в отеле – моветон,

на то есть задний двор, удобней всяко.

Софи лежит не дёргаясь, а он,

хирург искусный достаёт из мрака…

Из мрака будто достаёт щипцы,

из чемодана скальпель серповидный.

Софи дрожит смиреннее овцы –

«Как глупо, боже мой, смертельно стыдно».

«Круг»

В понедельник пью с горла

и во вторник повторяю.

Не сдержу однажды зла

и расколется пустая

голова.

В среду – страшный алкосон,

но в четверг напьюсь я гаже.

Это остановка. Всё!

На конечной, прямо скажем,

станции.

К пятнице я как стекло.

Безобразно трезв, однако.

Шевелиться тупо в лом.

Мир сегодняшний – клоака.

М-да уж.

Отдыхать устал. В говно

воскресенье и в субботу.

Вижу звёздное панно,

неба чёрного блевоту.

Ла-ри-лай.

Я один, но пью за двух.

Захожу на новый круг.

«Скрижаль»

Непременно умру, но когда я не знаю.

Одноразовый шприц набирает рука.

Поприветствую Смерть, безупречную кралю –

я не стою её ноготка.

Без слезливых тирад

обнимаемся молча.

Её груди стоят,

я в болезненных корчах

Едва ли живой;

жаром дышит живот.

Говорю: «Как потешно прошло четверть века!

Но устал мой мотор, барахлит от пробега.

Закрой зенки, ну же!

Готов умереть, дорогуша.

Я редко был нужен…»

Она вдруг: «Послушай…

Когда умирает поэт ли, ребёнок,

я словно срываю последний цветок.

Запах его восхитительно тонок…

Ты что же расклеился?! Что за видок?

Давай, не скули!

Инъекциям – баста!

Скорее же, лик

забудь мой и хвастай

о роковой встрече.

Будь чистосердечен.

Ты уловил суть?

Будь!»

Я следующим днём шёл на поправку.

В минутах беснующе жизнь возвышал,

подобно тому, как хотят куртизанку

сердца, что постигли вторую скрижаль.

«Новогодний тост»

Год уходит псу под хвост.

Тост за холокост и злость

дикая першит.

Валит медленно снежок.

В закуток продуктов впрок

запасай как жид.

Немощное старичьё

за враньём впитает всё,

что им не буровь.

Ходят утлые в киоск.

От вина невроз и мозг

отравляет кровь.

Основательно мой бог

сожаленья вдох исторг –

не проронит слов.

Скуп на объясненья он.

Испокон мир – страшный сон

псины без мозгов.

Год уходит псу под хвост.

Тост за холокост…