Молоко и мёд

Молоко и мёд

Будет грусть и будет боль –

То и то пройдёт.

Будет хлеб и будет соль,

Молоко и мёд.

Будет песня в три ручья –

Трёхголосый звон,

Будет весело кричать

Внучек-ветрогон.

Курочка снесёт яйцо,

Кошка замурчит,

Жук проточит деревцо,

Дятел застучит.

Насучит паук сетей

И наловит мух.

И на дудочке своей

Загудит пастух.

И запляшет на лугу

Клевер-медонос,

Перенявший чепуху

Пчёл, шмелей и ос.

И с депешей полетит

Ветер-вестовой.

Разыгравшись заблестит

Дождик золотой.

Все тогда глаза протрут,

Устремясь лицом,

Ввысь, на радужный хомут

С солнцем-бубенцом.

В моё сердце колдуньи осоку и песни вплетали...

***

В мое сердце колдуньи осоку и песни вплетали,

Продевали в него золоченую звонкую нить,

Над моей головой голубые орлы пролетали

И любил меня ветер певучий на крыльях носить.

И любили меня и своей называли печали,

Целовали тяжелой печатью в скупые уста.

И такие волшебные дали в подоле качали,

Обнимала такая земная меня красота!

У нее на посылках я верой и правдой служила,

Для нее исходила три тысячи царств и земель,

Колдовала на звездах, на гуще лесной ворожила

И играл про влюбленных мне песню на дудочке Лель.

И уж точно не знаю, за что я душой заплатила.

За зеленый листок ли измаранный кашицей тли

Или просто за то, чтоб когда-то сырая могила

Приняла меня в лоно моей ненаглядной Земли.

Плеснула белою строкой сестра печали...

***

Плеснула белою строкой сестра печали,

Сиреневую чашу наклоня,

В давнишнее, где семь ветров качали

На тонких ветвях памяти меня.

Где пробегали легкие копытца,

Там прорастали княжие цветы,

Там светлым князем восходил в мечты

Высокий месяц, вглядываясь в лица.

И было от него светло глазам,

И звезды бились в них, как в сетях рыба.

Сосна стояла черная, как дыба,

С горюча камня капала слеза,

Быть может потому, что грустно было

Ему славян загубленных считать.

И ужас крался за спиной, как тать

По следу раненого тура. Сердце стыло

От липкой мысли, что ночная птица

На зов оживших мертвецов кричит.

Кричали совы, филины, сычи,

И перепуганная насмерть голубица

Летела прочь со старой каланчи.

Тогда созвездья Овна, Льва, Собаки

Ныряли в реку – пить, в лапту, играть

И камушки на дне перебирать,

Чтобы дремать не смели рыбы, раки…

Река несла и уносила воды.

Так улетают детские мечты,

Отягощенные познаньем высоты

И окрыленные посланником свободы

Искать поэзии таинственной цветы…

Однажды мальчик, выросший в поэта,

Увидит перышко на берегу реки,

И это будет тема для строки,

И ничего иного – только это.

Родина моя всё та же...

***

Родина моя все та же –

без поклонной суеты,

без регалий, макияжа,

без устава, без бразды.

Ни чернавка, ни злодейка,

ни копейка в узелке,

ни пасхальная индейка

на разделочной доске.

Вскормлена былинной смесью,

вспоена водой живой,

по далеким ветхим весям

с непокрытой головой,

по ухабам да по взрытьям,

да по бульбищам болот

сном, гаданием, наитьем

колобродь свою ведет

в заморочный сизый ворох

волохатой старины,

где запрятали подковы

кобылицы Ванины,

где кукушка-колотушка

лихоимца-лешего

поколачивает души

конного и пешего,

где соловьи переборы

в лиственном уборище,

где рябые мухоморы

источают гноище,

где над житом пухнет туча

мамкиною титькою,

где обвита ночь скрипуча

колдовскою ниткою.

Коловертью, коновязью,

коростельною кликой,

теплою душистой грязью,

да кликушиной клюкой,

да святыми куполами,

да чертями, да крестом…

Ночь, прильнув к оконной раме,

все глядит, как сыч, в мой дом,

и, глазами зеленея,

гасит полуночный свет.

В темноте еще виднее

Русь за дымной долью лет…

Родина моя, ты та же,

Что и тыщу лет назад –

без нарядов, антуража,

без чинов и без наград.

Не изведаю чаши...

***

Не изведаю чаши, исполненной счастьем ли ядом,

Не узнаю, к какому идти мне заветному дню.

Но, года обминая, найдёт меня всё же награда –

На пенёчек присесть и поплакаться старому дню.

И шершавой рукой проведя по коре заскорузлой,

Приобщиться морщинкою к тайнам лесных муравьёв,

И смотреть сквозь вуаль прожитого с улыбкою грустной,

Как хлопочет в ладони беспечное счастье моё.

И промолвить, прижавшись к земле: «Боже правый, спасибо

За любые паденья и взлёты, за пряник и кнут.

И за этот пронзительно-алый закат, так красиво

Полыхающий в небе последние двадцать минут!»

Когда несли ко мне его...

Когда несли ко мне его –

Душистый маленький комочек,

Отпочковавшийся источник

Дыханья, духа моего,

То, супротив холодным стенам,

Халатам снежным, простыням,

Несло рекой к нему меня,

Кипящей соком белым, спелым.

И пытке скальпеля во страх,

В противовес истошной муке

Комочек мне ложился в руки

И мял молочный ком в кубах.

Молитва

Побереги меня, Господи –

Дай мне с три короба дел.

Дай не наесться мне досыта,

Дай превозмочь свой удел.

Дай нагуляться мне досыта,

Дай отоспаться в траве,

Белыми, белыми росами

Волосы вымой Ты мне.

Дай мне руками, как реками,

Шар оплести голубой.

Дай Ты мне нежный ли, крепкий ли

Дух, воспаряющий Твой.

Дай мне рассыпаться звездами,

Дай мне для сева семян.

Побереги меня, Господи, –

Дай не сберечь мне себя.

Когда несли ко мне его...

***

Когда несли ко мне его –

Душистый маленький комочек,

Отпочковавшийся источник

Дыханья, духа моего,

То, супротив холодным стенам,

Халатам снежным, простыням,

Несло рекой к нему меня,

Кипящей соком белым, спелым.

И пытке скальпеля во страх,

В противовес истошной муке

Комочек мне ложился в руки

И мял молочный ком в кубах.

Вот так переворачивать часы...

***

Вот так переворачивать часы

песочные своею птичьей лапкой

могла лишь ты. И ты могла украдкой

коситься сизым глазом на весы,

уравновесившие противостоянье –

звенящий день и трепетную ночь,

(соединившиеся в сумерках точь-в-точь,

как небо с морем – в нить размежеванья),

на пляс огня в камине изразцовом,

на розу-недотрогу в хрустале.

Лишь только звёзды углями в золе

прожгут прорехи в куполе свинцовом,

уж ты торопишься заставить ночи гамму

звучать в транскрипции потерянных миров,

и превращать в рубины комаров,

и трансформировать в рояль дверную раму.

Лишь ты – себе на проживанье – в силах

просить у Бога выспренних ночей,

цикадами озвученных. Ключей

от тайны у него ты не просила.

И не к чему. Все двери для тебя

отсутствовали в силу свода правил

твоей игры. И кто б ещё представил

как вырастать из недр небытия,

взлетать, парить, превозмогать пределы

и облачаться в тысячи причин

быть тайной. Воздух таинством горчил

и гладил ускользающее тело.

И время мерным жестом высекало

на обороте твоей жизни имена

для перевоплощений, и луна

над новой тайною неспешно иссякала.

Я обещаю, может не сейчас...

***

Я обещаю, может не сейчас,

Но обязательно, хоть в новом измеренье,

Восточный танец в сумрачном свеченье

Бесовского затона твоих глаз

Исполню для тебя. Нет, для себя, мой милый.

В том тихом омуте так хорошо тонуть

И чутко вздрагивать, соприкасая грудь

С обманной гладью, чёрной, как могила.

Но пусть этот огонь и этот грех

Пройдут сторонкой, лишь слегка оплавив тело,

И всё, что так неистово хотела,

Останется неведомым для всех.

Прости, ещё я долго буду...

***

Прости, ещё я долго буду

В твоих фантазиях и снах.

Прости немыслимую груду

Моих исчёрканных бумаг.

Прости нечаянность касанья

Моей рукой твоей руки,

Случайность лёгкого дыханья

В крутую ямочку щеки.

Что в своё меццо утопила

Тебя, как в патоку пчелу,

Прости меня, а я простила

Твою пристрастную хвалу.

Прости, что музою томимо,

Что и чужая, и ничья,

Что проходила мимо, мимо,

Огонь под кофточкой тая.

Что я не знала большей жажды,

Чем в глубину очей смотреть

И сладко грезить, чтоб однажды,

В них, растворившись, умереть.

В ожидании дождя

У соловья вечерняя побудка.

Ему всю ночь радеть – звенеть, свистеть

В свою изящную серебряную дудку,

Влюблённых заставляя сладко млеть.

И бродят в городах и сёлах сонных

Влюблённые до самого утра

Среди кустов, жарою пропылённых.

Слетает серая дневная мишура

От столкновений: с крыльями – листочков,

Кошачьих лапок – с крышами домов,

Кузнечиков сыпучих голосочков

С лабаньем синтетических ладов,

Руки – с причёской, платья – со скамейкой,

С тяжёлым зноем – кисточек ресниц…

Весь сонный мир тревожно бредит лейкой:

– О, леечка, склонись головкой вниз!

И тащится без сил, как ватный, ветер,

Топя всё дышащее в духоте своей.

Вся ночь одета в пыль, как в серый свитер.

На небе месяц-протоиерей

Несёт служенье молчаливое в округе:

Томятся в бездне звёздные стада,

Под нею спят цари, царевны, слуги,

Дворцы, лачуги, сёла, города.

И, вдруг, церквушка в неком Звенигорске:

Бела, мала и в малом велика.

Так девы лик на грифельном наброске

Величествен, как в небе облака.

Художник, призадумавшись немного

Вздохнёт – и на рисунок дождь прольёт.

И влажная молочная истома

Плеснёт рассвет в усталый небосвод.

Закончатся войны

Закончатся войны, сомкнутся в кольцо все дороги.

Растенья и птицы уйдут, кто куда до весны.

Несносное лето запрячется зверем в берлоге,

И станут ко мне приходить разноцветные сны.

И станется так, что однажды за зимней строжкой

Я выйду в поход от двора до Полярной звезды,

Печатая в снег, будто слово любви, осторожно,

Пропахшие домом и тёплым покоем следы.

А если внезапною ночью, как выстрелом – в небо

Меня запрокинет в дремучую чёрную жуть,

То мудрая высь распахнётся с светло и немо

И звёздами вымостит мой неоконченный путь.

Иду, прощая и любя...

Иду, прощая и любя

С дочерним правом

Молиться Богу за тебя

Под сводом храма,

Чтоб голос тихо всполошить

В молитвочтенье,

Пускать кораблики души

Вниз по теченью…

И в миг слияния реки

С Водой Живою

Увидеть свет Его руки

Перед собою.

Моя Родина, кто ты - пророчица....

Моя родина, кто ты – пророчица,

Королева, рабыня, судья?

То неймётся тебе, то не ропщется,

Одинокая лебедь моя.

Моя родина, кто ты мне – мачеха,

Чужеземка с улыбчивым ртом?

Или тень беспризорного мальчика,

Или старость с пустым животом?

Что ты есть, миражи сумасшедшего,

Для вампиров кровавый сосок,

Боль Христа на Голгофу восшедшего,

Или пуля – поэту в висок?

Или ты – это тонкое зеркало

С отражением гиблой мечты,

Что так долго врало и коверкало,

И разбилось о дно пустоты.

Скрипач

Всё лишнее умолкнет пусть.

Сыграй мне, о мой повелитель.

Порви невидимые нити

И отпусти на волю грусть.

Пускай в сиреневом ключе

Звучит одна печаль легка лишь,

Когда ты в забытьи ласкаешь

Наяды-струны на плече.

И молвит жар твоих очей,

Что эти царственные звуки

Ты посвящаешь мне – на муки

И тайне выспренних ночей.

Ты знала мелочей значительную силу...

***

Ты знала мелочей значительную силу И суть вещей космически больших, И бережно у сердца их носила, И стала провозвестницею их.

Ты знала расписанье лунных бдений, Ты знала адреса далеких звезд, И дни рождений полевых растений, Жуков и бабочек, лягушек и стрекоз.

Ты знала как искать в проемах будней (их столько, хоть галактиками мерь), От полночи блуждая до полудня Единственную праведную дверь.

Ты знала как из рос варить похлебку И как раздуть огонь от светлячка, Как из стеблей кувшинок вить веревку Для месяца – рогатого бычка.

Ты знала как носить в авоське ветер, Как ловят солнечного зайца на блесну, Как снеговик в заплатанном берете Разносит детям сладости ко сну.

Как яблоки катятся по загривку Вихрастого коня тебе в подол, Как на ночной струне играть лезгинку, Чтоб страхи детства прятались под стол.

Знать бы, что там на краю...

***

Знать бы, что там на краю

Большой дороги,

Что призывно так поют

Хромые дроги?

Не изведав топоров

Чисто-светлы,

Что там, зиму поборов,

Шепчут ветлы?

Кто там, в небе, наследил

Червлёным следом,

Всех наутро разбудил,

Обрызгал светом?

В потаённых закромах

Чистой правды,

Там, в молитвенных устах,

Святы клады.

В Праскевьих покровах –

Холстах родильных,

Там, в непознанных мирах

Душ крестильных,

Там, слетая на врата

Земного рая,

Синяя горит звезда,

К утру сгорая.

Начало

Уж ты иная, в услуженье слов иных,

перетекающих, как дым, твоих, но все же

иных. И новые приходят времена

с неистребимой поступательною силой.

А ты не славы, не богатства, ты просила

того, кто ведает месторожденьем слов

вложить в уста (так вкладывают в ложе

для новобрачных розу) белый стих.

И стих зацвел, как сад весной цветет, –

тревожно, ароматно, неизбежно

на весь усталый сонный белый свет.

Поэтому в проваленных подвалах,

ровно как в церемониальных залах,

несчастным и счастливым, – всем одно

почудилось волшебное цветенье.

Сады в цвету напоминают снег.

А коль уж стих, приняв единородство

со всеми составляющими чуда

меняет суть, то час пришел быть снегом

ему. И так хотелось свежих слов,

что снег пошел, как их летучих снов

являются игривые придумки,

затерянные в детстве, и при этом

умноженные в зеркалах фантазий.

А снег все шел, будильник все стучал

прерывистым вращательным движеньем

толкая, словно пульсом, жизни ток,

в событьях возбуждая их начала…

Звезда Давидова однажды воссияла

и приковала взоры на восток,

сообразуясь с неизбежностью начал.

Уже совсем немного оставалось

до появленья слова. Есть звезда

у каждого стихотворения. И славно,

что белый он. Ведь ты о том просила

и ничего прекраснее не знала,

поскольку в белом вся содержится палитра,

и он же есть начало всех начал.

Время летать (Сумерки над Коктебелем)

Эта флейта любви, на которой тебе

я играю, когда ты не спишь,

проросла на болоте. То просто трава,

шепелявый просохший камыш.

Ты узнаешь, у музыки с ветром одна

есть счастливая общая цель –

это просто летать, себя распылять,

залетая в окошко, в постель,

в струйки теплых волос – на ушко шептать

о любви, сметая грусть,

в старый рояль – на струнах играть,

в кусты – силить веток хруст,

закат свежевать (закат на ветру

так бывает кроваво ал),

разносить семена, возносить имена,

множить эхо в расщелинах скал…

Посмотри, эта ласточка, что поутру

залетает случайно в окно,

так похожа собой на летучую мышь,

потому, что они – заодно.

Заодно и сосна, и сосновый костер,

что тебя обогреет в ночи,

рудоносные камни во чреве земли

и поющие в схватке мечи.

Слышишь вечную песню единства с землей?

Это Сущий сегодня позвал

нас в пучину морскую глядеть, как в огонь,

на хребтов киммерийских развал,

на Волошинский профиль на сколе горы,

на разлитое в небе вино,

дом-фрегат, уносимый волнами стихов

(ведь стихи и стихия – одно).

на пустынный приют, блеск зеленых камней

непрерывно под ласками волн,

тень поэта на мостике корабля,

на звезду с обгорелым крылом,

на дракона, ползущего с берега прочь

Колют небо его острия,

и в утробе драконьей томится всю ночь

полоненный комок из огня…

Наступает пора погруженья во тьму

и словам на ветру увядать.

Это лучшее время. Дай руку скорей,

Наше время настало – летать!

Покаяние

Прости, моя светлая Родина,

Прости ясноглазый народ,

Что я родилась так не вовремя, –

Во время потерь и невзгод.

Прости мне, Земля, ты за то ещё,

Что мне привелось увидать,

Как душит тупое чудовище

Твою горделивую стать,

Как волки в овечьем обличии,

Грабительских дел вороньё

Украли корону величия

И сердце сожрали твоё.

За то, что в распаде замешена

Истории, душ и умов,

Прости мне, слабеющей женщине,

И дай мне свой ласковый кров.

Чернобыльцам

***

Я умру от счастья, не иначе,

С томиком Есенина в руках –

Ни в кровати, оглушённый плачем,

А с улыбкой в шёлковых лугах,

На пороге юного рассвета,

Посредине пышущей весны,

Не дождавшись от судьбы ответа,

Для чего живём на свете мы.

Просто так, в порыве счастья сгину

Ни с того, казалось, ни с сего,

Захлебнувшись песней соловьиной,

Задохнувшись запахом цветов.

Не умру, а просто в сон укутав

Уши, голос, сердце и глаза,

Разорву коротенькие путы

И уйду, куда уйти нельзя.

Алой зарёй твоей первою...

Алой зарёй твоей первою,

В омут вошедшею вербою,

Тайну хранящею скинею,

Верной твоей берегинею,

Шёпотом пьяного вереска,

Ведами древнего Велеса,

В заводи белою птицею

Буду – твоею царицею.

Весна

О! Это было, как обвал!

Февраль был вычеркнут из списков.

Весна, как Золушка на бал,

бежала из кладовки низкой.

Взрывались почки ненароком,

ломило просинью глаза,

катилась вожделенным соком

с берёзы первая слеза,

коты вопили, как сирены,

грачи терзали пахоту,

собачьи свадьбы откровенно

глаза кололи там и тут.

Как сумасшедшие топились

в прогретых лужах воробьи,

и с тёплым ветром веселились,

плясали локоны твои.

В твоей эмалевой улыбке

Метался зайчик золотой,

А в водоёмах глаз, как рыбки,

Зрачки играли чернотой.

О! Это было, как обвал!..

Меня ж преследовала Муза.

И во все щели я совал

Свою бумажную обузу.

Вышло время

***

Вышло время, вышло время,

Просто вышло погулять.

Просто –– оборвалось стремя,

Просто –– кончилась тетрадь,

Просто –– на пере Жар-птицы

Чудных пятен недочёт,

Просто промахнулась львица,

Да ошибся звездочёт,

И в созвездье Льва случайно

Не засчитана звезда ––

Шестикрылый ангел тайно

Облетающий года,

Расстоянья, расставанья,

Расквартированья грёз,

Недомолвок изваянья,

Горы лжи, потоки слёз,

Правды призрачные крохи

И гранитный крест труда…

И сбивает крылья в кровь –– и

Наземь падает звезда;

И тогда срывает крыши

И сметает берега…

Просто так случайно вышло ––

Ходит время по кругам,

Всё идёт дорогой длинной,

Всё гуляет по юру…

Некому в созвездье Львином

Залатать нечем дыру.

Заря

– Запятнана! – кричали звёзды

В глаза лиловые Зари.

Луна, зависнувшая косо,

Сонливых улиц фонари,

Лупатых окон вереницы,

В траве мерцанье светляков

Томили гения в темнице

До предрассветных петухов.

Ему из мрака гроб кроили

И колдовали по углам,

Не замечая, как спалили

Лучи рассвета ночи хлам.

На кончике иглы вращало

И гнуло королеву тьмы.

Она глядела одичало

В горнило смертной кутерьмы,

Обламывала когти в брызги,

Роняла чёрные клыки.

Но вот защебетали птицы

И разлетелись мотыльки.

А солнце лезвие вонзило

В её обитель – ложе сна.

Но, павшая, ещё вопила

Навзрыд: «запятнана!» – она.

И так, столкнув конец с началом,

С разбитою губою в кровь

Свободная Заря кричала

Свою пылающую молвь.

И не смотреть не стало силы,

Когда на пьедестал восшед,

Она с улыбкою влачила

В крови купающийся след.

За взгляд...

За взгляд один лишь твой – полмира! Прикосновений ждут перила, Стекая за порог. Разбуженный щебечет камень, Мешаясь с жаркими следами Под вихрем быстрых ног.

Шаги стучат, дробясь в прожилках, Фонарный светочей обмылках, И я до боли рад, Что разнаряжен лампой-брошкой В твоем полуночном окошке Малевича квадрат.

Лечу к тебе, чтоб все законы, Все достояния и троны Твоим прилежным псом Тебе вылизывали б руки, Смолкал бы свет и меркли б звуки, И падал бы засов,

Что б ночь бледнела спитым чаем, Сюжет за окнами случайный Черкало б утрецо, Ярило плыл бы в синей миске, А над моим лицом (так близко!) Плыло б твое лицо.

Ночь Ивана Купалы

Закоулками сказок, клубками запутанных истин

Летней ночью Ивана Купалы забытая быль

Привела меня к тайне цветка, что расцвёл бескорыстен,

Как заря над рекой или звёздная пыль.

Все тропинки сходились в одну, все пространства сливались,

И взвивался языческих правд торжествующий звук.

Всех светил очертанья в согласье своём сочетались

Цепью рук – совершенный в своей первозданности круг.

И смотрели на пламя костра наши добрые боги.

И смеялись над каждым прыжком и кричали: «Эй, гоп!»,

И хватали парней и девчонок за босые ноги

Огневые хвосты, и плясали задорный галоп.

А когда отметались над лесом кострища зарницы,

Обнажённому телу хмелелось от духа земли,

То над белым рассветным туманом, как белые птицы,

Сны взлетали, парили, влюблялись и гнёзда плели.

А зверьё разбредалось по норам незримой тропою,

Потому что истёк их ночного блуждания срок,

То русалочий след, то девичий платок стороною

Обходя, наступая на мёртвый заветный цветок.

Я возвращаюсь...

***

Я возвращаюсь к старой-старой двери. Все возвращается, когда приходит срок: В речное русло – мартовский поток, Из мест зимовий – птицы, рыбы, звери,

Планеты, звезды, творческие рвенья – В края неисчерпаемых мерил. И это крошево из наивысших сил Для роста древа жизни – удобренье.

В нем все имеет свой секретный код – Все теоремы, детские считалки, Вожди эпох, дворцы, трущобы, свалки И времени неистребимый ход.

Так в устремленье – правда: света к мгле, Поэта к внутренней свободе слова, В стремленье сложного на поиски простого, Деревьев к небу, а дождя к земле,

Заката солнца к новому восходу. И вот, явленья источают тайный смысл, – Трава в тумане, белом, как кумыс, И голый мальчик, прыгающий в воду,

И на воде сигнальные круги… То позывные космосу навстречу, То знаки из далёкого далече О приближении космической пурги.

Семицветик

Семицветик ты мой неполитый,

Не клонись головой.

Я тебе прочитаю молитвы –

Будешь вечно живой.

Лепесток самый первый, как утро,

Веет свежесть в лицо,

А второй – тот ночной, хитромудрый,

Каплет в сердце свинцом.

Тот, что третий – такой благородный,

Нежным шёлком дразнит,

А четвёртый – совсем беспородный,

Сквозь прорехи сквозит.

Пятый – клятый, шестой – облинялый –

Тяжких дней торжество…

А седьмой лепесток – одеяло

Для сынка моего.

Друг мой

***

Друг мой,

Ты не боишься боли?

И не отвергнешь роли,

Назначенной тебе?..

Представь себя в лесной избе,

Где сухостои трав пуками

Висят, как занавес над нами

И пауками – лицедеи

Подстерегают свой черёд.

Но выход наш сейчас – вперёд!

Под аккомпанемент сверчка,

Как от толчка, от высшей точки

Мы отправляемся в бессрочный

Полёт, пока не прозвучит «Пока!»,

Раскручиваем белый вальс,

Телами, взглядами сцепясь,

Молясь, чтоб томное скольженье

Не отдано бы на забвенье

В одно мгновенье было иль

Чтоб не маячить средь могил

Сценариев и персонажей,

Исполненных однажды, дважды

Десятки, сотни, тыщи раз,

Где каждый раз не на показ

(как больно, Господи, как больно!)

Сгорает сердце добровольно.

И слышу на вопрос ответ.

– Ты не боишься боли?

– Нет!

Подиум

Как в раковине прячется своей,

С превратностями бытия не споря,

Моллюск, так ты в парчовом облаченье

Скрывала тонкую таинственную плоть

И, словно с берега на странствующий плот,

Шагнула и помчалась по теченью

Мильона глаз, сияньем слитых в море.

И море волновалось всё сильней,

И билось о невидимую грань,

Не нарушая ничего при этом.

Но неожиданно волненье голых рук –

Двух белых змей – явило миру то,

Что легкомысленно лишённое мостов,

Поклаж, питанья, отдыха и слуг

Зажгло начало ярко-алым светом

У каждого трепещущего Ян.

Только бы всё не напрасно (исповедь поэта)

Мною б носить

Жирную сыть,

Тесто месить

Вволю,

Злак поглотить,

Сноп колосить

И голосить

От боли.

Мною болеть,

Мною стареть

И молодеть

Можно,

Преодолеть

Сирость и смерть,

Серую твердь

Острожью.

Мне сгоряча

Только б начать,

Только б свеча

Не сгасла,

Жизнь расточать,

Всю прокричать –

Только бы всё

Не напрасно.

Работа времени

А время всё стирает без разбора:

Ландшафты, города и расстоянья,

А также отношения супругов,

Им оставляя траурные дыры

Такие ж страшные и злые, как колодцы

В глухие обезлуненные ночи.

Работа времени – стирать без остановки,

Основы, основанья, постаменты

В порхающую пыль, стирая формы

Воздушные, как след эквилибристки

На призрачной тесёмке горизонта.

А может время вовсе не стирает?

Оно стирает, сушит и утюжит,

Чтобы планета в накрахмаленных штанишках

Под звон космических колоколов шагала,

Сигналя наступленье перемен.

Невидимое становилось зримым...

***

Невидимое становилось зримым,

И эхом унесённые слова,

Как распинаемая совесть пилигримов

Уже стучали в сердце. Голова

Клонилась к непочатому листу,

И миг рождался боговдохновенный –

Младенец в золотом яйце Вселенной,

Свою отринувший в пространство красоту.

Давать названья линиям и звукам,

Волшебным снам и призрачным дворцам,

Отыскивать в любой черте лица

Божественный огонь – святая мука.

И сладок дух исканий молодой,

Что так живуч в крови и неудобен

Тем, что всегда ответствует утробе

Иль диссонансом, или немотой.

Послание Николаю Гумилёву

Я росла, обрастала корою,

Созревала цыплёнком в яйце…

Ты бы выбрал меня такою –

Без горбинки на гордом лице.

Если б был тебе голос милей

Не загробный*, а золотой, –

Ты бы выбрал не сладкий елей,

А с горчинкою пряный настой.

Я б тогда тебе стала служить

Твоей лодкою, вьючною клячей,

Неуёмное сердце хранить

Не ревнуя, не плача, не клянча.

Я б звездой стерегла твои очи,

Я б распутала связки дорог.

Ты – певец мой и воин, мой зодчий,

Мой король африканский**, мой бог.

Мы могли бы судьбу замолить,

Забелить её чёрные вензели,

Вместе сына родить и бродить

По дворцу родовому Поэзии.

И, когда бы осколками склянки

Разлетелась удача твоя,

Я тебя и в подвалах Лубянки

Отняла бы у небытия.

*у А. Ахматовой был очень низкий голос.

**Н. Гумилёв неоднократно путешествовал по Африке с научно-исследовательской целью.

Выпускала на свободу...

***

Выпускала на свободу Косы белые, как снег. Брала в руки хлеб и воду, Поровну кроя на всех.

Крошку мышке и сверчку На полати – крошки, На простенок – паучку, На жестянку – кошке,

В сараюшку – петуху, В кадку – домовёнку, Воробьишке – под стреху, Ангелу – в иконку.

Черной щепотью упруго Осеняла голову, Отпускала ветры-вьюги На четыре стороны.

Прогоняла стужу-стынь – Белую злодейку, Кутала избу в полынь, Словно в телогрейку,

Уносилась в небо думой С Василисой на крыле, С разгуляем-Ветродуем, С Сивкой-Буркою в седле.

Собирала в небе звезды – Злато, серебро и медь, А к утро, утратив грезы, Возвращалась свечкой тлеть.

И, подставив неба своду Руки в линиях судьбы, Думала про хлеб и воду, Молвя тихие мольбы.

История снега

А снег непрерывно всё падал и падал,

Как будто мечта его стать океаном,

Затем, чтоб отмыть этот сумрачный город

Большой и болезненный осуществилась.

И в городе том возлежащие парки,

А также дороги, снующие люди,

Авто телефонные будки, трамваи,

Собаки вороны, дома, магазины –

Всё путалось плавно и переходило

Из мира вещей абсолютно понятных

В другие миры – из истории снега.

Их было сто тысяч, а может и больше.

И в каждом лежала жемчужиной память

О малой пылинке, о первой былинке,

О торжестве неопознанных далей

И к покаянью пришедших народах.

Если б...

Если б звёзды жмуриться не стали

От набега полуночных туч,

Если б ветры рьяно не свистали

Над моей избушкою всю ночь,

Если б не кричала кобылица,

Если б птица не рвалась с гнезда,

Если б не скрипела половица,

И не заперта была бы дверь, тогда…

Я б тогда свой сон с цепи спустила

И пошла бы по ночи гулять,

Поглядеть, как станут над могилой

Призраки ночные оживать.

Я б пошла гулять по белу свету

Голубой русалочьей тропой,

Слушать музыку и слово для поэта,

Что навеиваются дурман-травой.

И когда...

И когда я шла домой одна

Заполночь, то я не шла – летела.

А в лицо глядела мне луна, –

Всю свою гляделку проглядела.

И когда я обегала луг,

Кланяясь в ответ любому звуку,

То меня остановил мой слух,

Как ребёнок, – ласково за руку.

И когда я кралась на носках

К краю вод, чтоб слушать жабье пенье,

То цветенье лип на берегах

Мне на то дало благословенье.

И тогда я стала слушать звук,

Стрекотливый, отдающий прелью,

И моё сердечко – тук-тук-тук –

Залилось в ответ сердечной трелью.

Закат

Где-то рвётся из баяна

Да с изъяном речь музык.

А закат на небо – прыг!

Заплясал, как хлопец пьяный.

Пляшут травы во хмелю,

Хмель-травы наелась лошадь,

Из ставка – огромной плошки

Мошки роем брагу пьют.

Калина

Пойдёт калина впрок,

Когда настанет срок,

И холода с простудой

Проникнут в каждый дом:

Её я кипятком

Томить и парить буду.

Достав простую снедь,

Начну в огонь смотреть,

Подбрасывая щепки.

И прогонять начну

Из закоулков тьму,

Да холод злой и цепкий.

Да стану снег грести,

Да прятать нос в горсти,

Да в прорубь лезть ведёрком,

По хворост в лес ходить,

Да белок с рук кормить,

Да песни петь негромко.

И тишины глотнув,

Блаженно утону

В пространстве снежно-ватном.

И как ты ни проси,

Где взять мне столько сил,

Чтоб повернуть обратно?!

Заговор

Не боли, моё тело, не боли,

Чётный камень от груди отвали,

Открестись от болезней и лети

По ветру;

Растеряй свои боли, растряси

По полям, по канавам, по грязи,

По лесам, по гнездовьям, погрузи

Во море;

Волоки, колоти их и топчи,

Заморозь, в омут брось, спали в печи,

Ветром пепел размечи и кричи

– Вольна я!

Стотысячная осень

В моей судьбе стотысячная осень,

И землю покидают дерева,

И солнце яростно, и ветер так несносен,

И воздух сер…

Но я ещё жива!

А мимо тащится в телеге хлам убогий:

Гордыня, праздность, жажда торжества…

Вот колокольчик затрезвонил на пороге.

Кто там? Пора?..

Нет! Я ещё жива!

И всё гляжу одним глазком в оконце,

И всё бурлит от мыслей голова.

Пусть воздух сер и нестерпимо солнце.

И пусть в телеге –

Только чтоб жива!

Незваной мысли чистый глубь...

***

Незваной мысли чистый голубь

Из голубеющих вершин,

С опаскою глядящий в прорубь

Январски стынущей души…

Твоей души, шагнувшей в небыль,

В невесты ложе сапогом,

В прицельные по душам стрельбы,

В молчанье – мёртвый Арагон,

В пиры бахвальства и гордыни,

В союз любви и нечистот…

Душа январская всё стынет,

И голубь не слетит с высот.

В горестный час

Когда предавали в часы испытаний друзья,

Когда истлевал не познавший зачатья рассвет,

Тогда уходила, как бритвой по ране скользя,

Надежда на сколько неведомо тягостных лет.

И ужасом очи живых продырявливал свищ,

Когда в мясорубке войны погибали миры,

Когда над землей поднималась волна пепелищ

И каждая божия тварь лишь искала норы.

Когда смертоносные ветры дышали гнильем,

Погибель шагала по глупым людским головам,

Как девка продажная, совесть снимала белье

И черти плясали на душах умерших канкан…

Но в горестный час, собирая в обломках руин

Священных светильников неугасимый огонь,

Ты краешком глаза увидишь, как твой Господин,

Отец твой и Бог над тобой простирает ладонь.

Мама

Мирно печь сопит, бесшумно ходит кошка,

Блекнет снега безупречное бельё.

Толь на самом деле, то ли понарошку

Сон зверьком по тёмной комнате снуёт

И садится мне на голову льняную.

И ко мне приходит мам, как весна;

Губы мне свои даёт для поцелуя,

Гонит прочь от изголовья страхи сна.

А к утру на пруд с белёсыми древами,

Где косится стылым глазом полынья,

Я бегу, бегу и жаркими губами

Кличу маму: «Мама! Мамочка моя!»

Я бредил ореолом славы...

***

Я бредил ореолом славы,

Я шёл не влево и не вправо,

А к небесам.

Мне чудился огромный город,

Над ним сияю, горд и молод,

Я сам.

Я презирал людскую слабость,

Меня не мучила усталость –

Я был силён.

Я другу не спускал обиды.

А если в бой, – то будет битым

Не я, – а он.

Я брал в любви крупицы счастья

И, может быть, любил отчасти –

Ка знать.

Явилась вдруг Она и смело

Во мне любимого посмела

Искать.

Но этим женским силуэтом,

Озябшим под январским ветром,

Я пренебрёг…

Теперь я сам продрог до боли,

Без друга, без любви, без воли –

Таков итог.

Осень (В надежде на весну)

Колкий шорох листвы – это песня дождливой тревоги.

На проклятье ненастья уж нечем теперь отыграться.

Смолкли скрипок небесные хоры. По топкой дороге

Безымянные нищие будни пошли побираться.

Я прощаю тебе стылый сумрак бездушного неба

В обречённости дня и постылое мёртвое солнце.

Слышишь, Осень, мы вместе с твоим обезглавленным Фебом

Будем вновь на заимках до сретенья жить как придётся.

Но лозиной луча помертвелую память напружив,

Про далёких усталых снегов говорливую шалость,

Про излитие сини высот в осиянные лужи

Отомкну свою дверь, обману вековую усталость.

В поворотах ключа, в каждом – тысячи солнечных зайцев.

Открываю. Бегите мои вдохновенные твари,

Исполняясь родством неизменным протуберанцев,

В фата-моргану слов,

снов,

в миражи

Калахари.

Жадной горстью у Осени выхватив огненность тлена

И пройдя по безумью стиха до зеркального «Я»

От высоких дворцов своего добровольного плена,

Не витийствуя, в очи плесну чистотой бытия.

И воскликнут небесные хоры!

Не неси мне в ладони чернику...

***

Не неси мне в ладони чернику –

Замараешь ладонь.

Не плетись надо мной повиликой –

Обжигает огонь.

И в речах моих, острых, как жало

Не ищи сладких слов…

Я твоя (разве этого мало)

В тайниках твоих снов.

февраль

***

Февральской голытьбе не хочется проснуться,

Февральскую строку так холодно писать.

Но лунками в снегу следы гигантской бутсы:

Какой-то Гулливер прошёл – весну искать.

Ещё в седом лесу не слышно старожилов,

Не слышен до поры самцов призывный стон.

Но во плоти земли уже не дремлет жила,

Таящая в себе пульсирующий гон.

И поплывут в окне сторожки лебедь белый,

И замок ледяной, и пики синих крон…

Как жаль (мороз художник был такой умелый),

А всё ж милей душе капели перезвон.

Ещё один февраль

Ещё денёк-другой, и жухлый снег,

Утратив первородные пышноты,

Сольются в общий пламенный побег

Ручьёв и строк, положенных на ноты,

Они - пострелы - побегут вприскок,

Скрипя кореньями под выпуклостью шара,

В подземных рек чистилищный песок,

Чтобы взметнуться воплощеньем пара.

И, протоптав для новых песен путь,

Уйдёт ещё один февраль-бродяга

В пустой земли монашескую грудь

Под рваною проталою сермягой.

А зимы, что уходят не простясь,

Упав зерном в былинный стон и лепет,

Нам оставляют пажитную грязь

И зов её, и нови её трепет.

Слова

Всему виной слова летучие, как птицы.

А ты не птицелов. Ты – тот, кто жжёт костры.

Ты – тот, кто любит в ночь за ветром уноситься,

Запутывая правила игры.

Всему виной слова. Дождём им не пролиться,

Не захлестнут пургой, искрою не прожгут.

И что им до него? Они всего лишь птицы,

Которые не пашут и не жнут.

Развею все слова, и пламенной царицей

В объятиях огня забудусь до зари.

Уста замкнут уста. И вдруг – Она: Жар-Птица!..

Молчи же, ничего не говори!

Глава 54

1

Два шага до беды,

Когда душа взорвётся.

Больничные сады

И лужи вразнобой,

Звериные следы

И звонкие колодцы

Наполнены тобой –

Бедою роковой.

Приди, моя беда.

Беда совсем не горе.

Заклятие моё

Пусть слышат небеса.

И пусть моя звезда,

Ослепнув, канет в море,

Как тонут корабли,

Теряя паруса.

Два шага до беды.

И пусть она случится!

Мне ветер нашептал

Простой рецепт беды.

Три дня не пить воды –

Так можно научиться

Безудержно любить

Под шелест лебеды.

2

Ты пойдёшь по волчьим следам

(Или это мне только приснится),

Как безумец на голос наяд,

Весь пропахший дымом тревог.

Я расставлю силки по садам

Для тебя, как для певчей птицы,

Как приманку, любовный яд

Беспощадно плесну под порог.

Ты пойдёшь по разлому эпох

Сквозь бетоном спрессованный Сити

По наитью по нити судьбы

Вышиванкою лёгшей в узор.

И тебе улыбнётся твой бог,

Утонувший в бесчисленной свите,

В громогласии медной трубы

Свой бесславия славя позор.

Ты минуешь вселенский покой,

Под доспехами сердцем скрепляясь.

Ты – воитель горячих сердец

И ваятель горячечных слов.

Ты заплатишь за всё головой

(Не дай Бог, в кабинетах провялясь),

За любой стихотропный сырец

На шестнадцать стандартных битов.

Открестившись от груза стихов

(Все они сплошь – бантики, брошки),

Ты забудешь лица друзей

И простишь глупый хор врагов…

Как любовь пополам с грехом

Уходя, оставляет лишь крошки

Пусть расскажет тебе суховей

Жаркой жадобой тьмы языков.

Возвращайся в свою юдоль, –

Буду ждать, словно пёс у порога.

Нам с тобой-то и надо чуть-чуть:

Пришлых вёсен означенный путь,

Белой ночи прошлая боль,

Улетающий репел из стога,

Седина пополам с лебедой,

Блудных слов бездомный покой.

3

Когда была жива мечта

Ходили с нею мы на равных;

Мы птиц ловили своенравных,

Чтоб выпустить в своём саду,

Вплетали в косы лебеду,

Мы лешего в пруду искали,

Моря по-новому назвали,

Вплетали в сани облака

И пили млечный сок, слегка

Впитавший вкус победной стали.

4

Дано ль тебе в моих объятьях

Увидеть павшую звезду,

Исторгнуть шёпот в лебеду,

Запутавшись, как в сетях, в платьях,

Из тёплых полусфер желанье,

Не торопясь, по капле пить,

Уста устами напоить,

Перебивая причитанье.

Я знаю...

Я знаю, меня не полюбят –

Ахматова Анна не я.

И стих мой, проклюнувшись в люди,

Склюётся ордой воронья.

Но, может быть, кто-то заметит,

Что я у судьбы на краю

Стегающим голосом плети

Высокую ноту пою.