Мифологемы

Дорога Нтембе

Бурые горы понуры, но скоро, скоро Первые борозды утро проводит ветром. Люди идут по тропам живым узором, Лезвия режут горла безмолвным жертвам, Кровь пробегает и тает в бездонных пастях, Солнце восходит, и густо ложатся тени, Люди идут обратно, к своим несчастьям, Люди забыли Бога, остался Нтембе.

Нтембе высок, он пронзает висок небу (Думают люди). Нтембе злодей, он лишает людей хлеба (Думают люди). Нтембе силён; всё, что скажет, — закон, закон (Думают люди). Нтембе способен любить лишь таких, как он (Думают люди).

Было четырнадцать братьев у Нтембе — Все как один мертвы. Были соседи, богатое племя — Все как один рабы. Дым от сожжений был сладок и едок, Радость вплеталась в боль. Кровью дороги чертил первопредок Нтембе, жестокий король.

Сотня каменных жерл каждый раз говорит: Нтембе требует жертв и не слышит молитв. Приноси, убивай, уходи и живи как хочешь. Будь достоин дорог своего короля — Под кровавый восток подползает земля, И опять появляется день из убитой ночи.

Крепкие ноги идут, разбивая вехи, Крепкие руки берут, разбивая кости. Крепкое сердце складывает успехи В крепкую стену, в раствор добавляя злости. Крепкие мысли бегут, не теряя в темпе, Первым прийти хорошо, остальное — плохо. Люди спешат вперёд, как сказал им Нтембе… Просто остановись… чтобы вспомнить Бога.

Души в клетках

В самой спокойной из тихих комнат, Скинув уют своего мирка, Слушай – услышишь, как души стонут, Пойманы внутрь галерей зеркал.

И бесконечность для этих пленных Много теснее других темниц: Разве возможно забыться в стенах Сплошь из своих искажённых лиц.

Гордых, неистовых и упрямых, В чертах взрастивших хандру и спесь – Бедные узники амальгамы, Сколько же вас накопилось здесь.

Болью подёрнуты губы масок, Память кастетом ломает взгляд – Гибнет надежда в немых гримасах, Силясь дорогу найти назад.

Но посмотри сквозь проём оконный, Видишь, как, броситься норовя, Жалом пустынного скорпиона Утро нацелилось на тебя.

Гладкие стены домов смеются Новым рядам беззаботных жертв, И зеркала челюстей сомкнутся Среди других на твоей душе.

Лёд

Холодное сердце тоже чувствует раны, Тоже глотает жадно свои мечты. Ты думаешь, спят инеистые великаны К северу от неистовой пустоты? Ты помнишь, как ветер им пробивал грудины, Как прорывалось время, вскрывая лёд, И как отступали согбенные исполины, Молча бросая очередной оплот?

Ты видишь небо в струпьях озоновых рытвин, Слушаешь залпы ракет и вдыхаешь дым? Подарены строчки в песне о страшной битве Огненным великанам – не ледяным. На вековечных шапках алеют клейма, Смуглый воитель Сурт поднимает юг. Взвивается знамя искристого Муспельхейма, Может быть, даже где-то в твоём краю.

Ты думаешь, спят инеистые великаны? Нет, и они стремятся на города. Ты не увидишь вымпелов и таранов, Стройных, прямолинейных, как руна льда. Огненный ад столицы берёт в осаду, Огненный ад разлетается, как пыльца. И не заметны ростки ледяного ада В наших устах, наших разумах и сердцах.

С белёсых страниц и широких цветных экранов Зёрна врываются в душу под самый плуг: «Ты должен в себе выращивать великана, Должен быть выше тех, кто стоит вокруг». И, может, ты не заметишь, что взор твой выцвел, А прежние омуты стали тебе мелки… Но… хочешь победы в песне о страшной битве? Пристальнее смотри зеркалам в зрачки.

Бродяга-енот

Отважное солнце спустило каноэ И выстрелом метким сбивает росу. Луну молодую и небо ночное В дерюжной котомке на запад несу. По чёрным ветвям пролегают дороги, По чёрным корням пробегает поток, А песня звенит, рассыпаясь на слоги, И прячется в крохотный мой узелок.

Эй-хо, эй-хо! Поймать нелегко, Пути заодно с беглецом! Эй-хо, эй-хо! Узнать нелегко Под чёрною маской лицо!

Крылатые камни сутулы и слепы, Глазницам пустым не успеть за тобой. Зачерпывай миской душистое небо И пей по дороге вприкуску с судьбой. Меж пёстрых теней незаметны полоски, Ступай, не боясь, и ищи, не мечась. Мешает весна голоса в отголоски И счастье вмешает в положенный час.

Эй-хо, эй-хо! Поймать нелегко, Пути заодно с беглецом! Эй-хо, эй-хо! Узнать нелегко Под чёрною маской лицо!

У солнца ружьё бьёт далёко и громко, Но звонкую пулю траве я отдам. На посохе бьётся с луною котомка – И ноги шагают по прежним следам. Луна постареет, дерюга протрётся, Дорога замкнётся на старом столбе. Удачной охоты, отважное солнце! Богатой добычи – и мне и тебе!

Эй-хо, эй-хо! Поймать нелегко, Пути заодно с беглецом! Эй-хо, эй-хо! Узнать нелегко Под чёрною маской лицо!

Скандинавинка

Стар страдалец мир могучий.

Грани гор окрасил кровью

Красный ток зари, зовущей

Брата неба к новой брани.

Но звенит заря ли в небе,

Пеня возгласами воздух,

Проплывает ли пробитый

Громом челн по глади чёрной

По извивам белой ивы

В звонком зеркале залива,

Соловьи ль в садах смеются,

Грают гордо в горне Тюра

Над безжизненной равниной

Чернокрылые жнецы ли –

Всё испытано потомком

Хладнорёброго Имира,

Всё не ново, всё не мило.

Лишь вину великий внемлет,

Звону капель в роге тура.

Спутнице

Секунды замерзают на лету И вниз летят мертворождённым криком. Но я иду. По-прежнему иду. Я знаю: ты со мною, Эвридика.

Прости меня, мой друг, не обессудь, Что иногда теряюсь я из виду Там, впереди, прокладывая путь К спасению из личного Аида.

И пусть порою вера не тверда, И память в темноте теряет лица, Прошу тебя: поверь моим следам! Прости, что не могу остановиться.

Блуждание впотьмах - тяжёлый груз. По галереям сердца ужас катится. Но больше пыток ада я боюсь Сомнений, допускающих предательство.

Песня аркхемского прогибициониста

И я бывал затерянным во времени-пространстве. Во времени-пространстве – да, обычные дела. Причина тут не в мистике. Причина только в пьянстве. И если я закусывал, то только удила.

Но мозжечок выстукивал: «Спасите наши души!» - И рвался к Капитолию тревогой телеграмм. И поняли, и приняли они закон посуше. Теперь не так обидно мне и мокро по утрам.

Как по времени-пространству удивителен пробег. Как по времени-пространству ходит Чёрный человек. И поваривает зелья и покручивает плеть. Ни надежды, ни спасенья, стоит только захмелеть.

Но до эпохи трезвости по-всякому бывало. И часто силы древние охотились за мной. И многих беспокоили из нашего квартала Мой облик внепространственный и крик вневременной.

Законы геометрии над разумом смеялись А улицы соседние – припомнить я могу – Безумно неевклидово кривились и кривлялись И как-то одинаково сходились к кабаку.

Как во времени-пространстве каждый день уже не тот. Как во времени-пространстве рыщет демон Азатот. Хоть по маленькой налей ты, хоть упейся в дребодан, Всё наяривают флейты, и буянит барабан.

Как по времени-пространству удивителен пробег. Как по времени-пространству ходит Чёрный человек. И поваривает зелья и покручивает плеть. Ни надежды, ни спасенья, стоит только захмелеть.

Песня о герцогине Раймунде

Юный пылкий поэт и прозаик, Проезжая по нашим местам, Постучался в приветливый замок, Потому как в дороге устал. И поэта наш добрый правитель, Уважающий юность и прыть, Ради блага своих чаепитий На недельку зазвал погостить.

Старый замок стоит, где и прежде стоял, И портреты висят, где висели. И случилось поэту узреть идеал Аккурат в середине недели. И пускай герцогиня Раймунда давно Спит в прохладе фамильного склепа, Но восторженность мысли, стихи и вино Побуждают нас действовать слепо.

«О, Раймунда, прелестная дева, Дивный свет отдалённых веков! Ты томлений моих королева, Ты мой ключ от сердечных оков. Ради встречи с тобою, Раймунда, Я готов на поступок любой. Если счастлив я в жизни и буду, То, конечно же, только с тобой!»

И являлся поэт, будто дух, по ночам Пред написанный взор идеала. Он читал герцогине стихи при свечах, Герцогиня печально молчала. И стенал и стонал он три ночи подряд В безграничной тоске и печали — И в округе с той самой поры, говорят, Привидений уже не встречали.

«О, Раймунда, Раймунда, Раймунда, Твои взгляды мой разум казнят. Как безумно, немыслимо трудно Понимать, что ты любишь меня! Но пронзившим мечтой поднебесье Сквозь столетья пройти по плечу. И к тебе, моей милой невесте, Я дорогу свою разыщу».

К неизбывной досаде всех прочих гостей — Да кому же понравится это! — Разговоры с поэтом сводились весь день К обсужденью достоинств портрета: Ах, сиянье в прекрасных зелёных глазах! Ах, волнистое золото прядей! И осанка-то — ах! И улыбка-то — ах! И так далее — к вящей досаде.

«О, Раймунда, я нынче же еду, Мне твой взор — ариаднина нить. Верх мечтаний — примчаться по следу И в объятья тебя заключить. Что условностей тяжкое бремя, Что мещанская нам круговерть! Мой соперник — великое время. А награда мне ты… или смерть!»

И поэт среди ночи же прочь ускакал, Ни коня не жалея, ни шпоры. А уже через месяц нашёл идеал В белокурой певице из хора. То ли зоркая страсть удержала тот след, То ли Фатум помог ему тоже, Потому как певица на старый портрет Ни единой чертой не похожа.

«О, Раймунда, прелестная дева, Дивный свет отдалённых веков! Ты томлений моих королева, Ты мой ключ от сердечных оков. Ради встречи с тобою, Раймунда, Я готов на поступок любой. Если счастлив я в жизни и буду, То, конечно же, только с тобой!»

Хельхеймский романс о конце света

С клёна падает лист Иггдрасиля, Предвещая упадок и крах. Хоть у нас, как всегда, не спросили, Но грядут перемены в верхах. И пускай у кормила — кормушка, Мир не стоит ребячьей слезы, И опаснее он, потому что Наконец-таки могут низы.

Ничего, что приют неустроен и сир: Долго ждали от норны подарка, Но теперь-то мы вырежем собственный мир, Непохожий на руны Футарка.

Слишком много богов и кумирен Прикормила народная грудь. Слишком долог, привычен и мирен Был посмертный наш нищенский путь. Но чего нам, скажите, стыдиться? В чём покаяться, падая ниц? Только в том ли, что мы не убийцы И не нажили в жизни убийц?

И пускай наверху, нашу жизнь опростав, Пьют настои с кровавой заваркой — Мы на небе напишем наш новый устав, Непохожий на руны Футарка.

Мы царапали море ногтями, Всем девятым валам поперёк — И сейчас обходными путями Заглянули на ваш Рагнарёк. И уж если вокруг перемены, И на свете сплошной тотентанц, На просторах всемирной арены Нам грешно упустить этот шанс.

Ну, живее, друзья, не жалея свечей — Что там с Гугином Мунин ни каркай, — Перепишем историю в новом ключе, Непохожем на руны Футарка.