Между тишиной и отголосками

Молекула

Если есть любовь — зачем тебе венцы, Дворцы из хрусталя и горсти злата? Она — чертог, где светятся гонцы Из тех миров, где правда виновата. Она — не суть, не довод, не предмет, Не то, что ищут, а потом жалеют. Она — ответ, где даже слова нет, Где даже звёзды отступить умеют.

Когда она в груди — не нужно крыш, Ни вех, ни стен, ни кованых оградий. Ты сам — огонь, ты сам — живая тишь, Ты сам — восход в безмолвной серенаде. И чаша пусть горька, и хлеб чёрствей, И постель — камень, и в пути — распутья, — Любовь поёт в тебе, как соловей, Что не боится осенью проснуться.

А если нет — то что тебе с того, Что ты сидишь на троне из рубинов? Твой каждый вздох — глухое вещество, Скелет среди безмолвия витрин. И золото — лишь желтизна в глазах, Что смотрят вдаль и видят только стены. И пурпур — просто выцветший позор На теле, где не спеть и не измениться.

Ты соберёшь и земли, и моря, Проглотишь мудрость, честь и даже славу, Но будет ночь — глуха, глуха, глуха, А день — лишь тень, упавшая на траву. Не важно, что за дверью — светлый сад, Или войска, готовые к сраженью: Без нею — ты не видишь и не рад, Ты только ждёшь и тонешь в отчужденье.

Она — не чувство. Это сама суть, Из которой ткутся иные миры. Когда есть она — не страшно захлебнуться, Когда нет — не нужны ни пиры, Ни дети, ни искусство, ни дороги, Ни самое святое из святынь. Ты просто не коснёшься, не поможешь, И не поймёшь, что есть откуда-то иная синь.

Любовь — как молекула первой воды, Первая нота, первый вздох из рая. Она раздвигает границы беды, С ней пустота — не пуста, а живая. Ты можешь иметь всё — империю, трон, Сорок языков, все науки земные, — Но если в груди не звенит этот звон, Ты — просто сокровищница золотая, Где золото — пыль, где алмазы — стекло, Где даже бессмертие — жалкая малость.

И это не метафора, не «решено», — Это закон, что звёздами управлялся. Когда ты любил — ты дышал. Только раз, Но так, что горели в груди облака. А нет — и любое «навек» — лишь зараз, Лишь времени сжатый и лживый кусок.

Так учит земля, и вода, и огонь, И ветер, что ищет в пустыне ответ: Любовь — это не «дополняй» и «не тронь», Любовь — это то, без чего света нет. А если нет света — что толку во тьме? Что толку во власти, уме, красоте? Ты — просто музей в неживом ремесле, Ты — книга, прочитанная в маете.

И помни: когда ты уйдешь за черту, Никто не спросит про деньги и власть. Спросят одно: удалось ли мосту, Что строил из чувства, над бездной упасть? И если ответишь: «Я строил дворцы, Я завоевывал земли и трон» — То ангелы скажут: «Ты жил, как слепцы, Что вечно меняют на золото сон».

Любовь — это зеркало, в котором ты весь, Без масок, без званий, без громких речей. Если есть она — ты богат, хоть ты в грязи весь, Если нет — ты ничтожен средь всех палачей. Так выбери тихо: сидеть на мешках, Или идти с пустой сумою в рассвет. Любовь — это то, что уйдет в облаках, Всё прочее — тлен на холодных губах.

Исцеляющий яд

Когда в груди — глухая, тёмная стена, И каждый вдох — как выдох, полный соли, Когда надежда хрупкая — струна, Что рвётся в тишине от горькой воли, —

Тогда не ищут мазей, алхимий, трав, Ни снадобий из лунной пыли, мёда: Лишь тот, кто падал, падал, не устав, Постигнет таинство живого перехода.

Врачи твердят: «Забудь, смени лицо, Разбей на атомы и выжги каленым». Но сердце — не подвластное кольцо, Что держит свет, ударом закалённым.

Попробуй выпить горечь до конца, Не отводя остекленевших взоров, И в каждую морщину у гонца, Что весть принёс — прости и дай узоров.

Любить ещё — не значит умножать Тот первородный ужас расставанья. То значит — вновь прозрачною лежать, Как озеро, где тонут все страданья.

Ты — рана, что не хочет затянуться? Ты — бинт, что не даёт дышать рубцу? Лишь током чувства можно всколыхнуться, Прижавшись вновь к небесному лицу.

Не обезболить — значит не убить Тот нерв, что пульсом бьётся в каждой клетке. Попробуй жжёной дозой утолить Не голод — жажду, спрятанную в клетке.

Ведь если рану мазать пустотой, Она сгниёт изнутри, как чумная. А если боль питать своей мечтой — Исцелит боль, сама того не зная.

Любовь — не вирус. Вирус — это страх, Что мы не справимся с её пожаром. Любовь — вода в иссохших берегах, Что разливается бесценным даром.

Любить ещё — как солью поливать Разрезанные губы, чтоб не ныли? О нет — как ливню небу доверять, Когда земля в золе, а стебли гнили.

Ты не ищи спасенья в «не любя». То — ложная божественная копия. Бог лечит рану, в сердце у тебя, Лишь тем же самым — болью. И утопия

В том, что чем больше ты даёшь тепла, Тем тише адским пламенем горенье. Любовь, что не иссякла, не ушла — Становится священным измененьем.

Поверь: не выпив яда до конца, Не станешь сам — спокойным и целительным. И нет лекарства, кроме как венца, Что мы несём, как свет неотвратимый.

Так лечат не врачи — а только те, Кто сам горел и сам вставал из пепла. Нет лекарства от любви в пустоте. Есть только страсть, что в нас уже окрепла.

Точка, где пусто и густо

Да, у меня все нормально, я просто немного растерян,

Как лист, что забыл, с какой он сорвался ветки,

Как струна, что звучит, но уже не поет о потерянном рае,

А только дрожит от сквозняка в пустой беседке.

Я, если честно, разочарован — в законе осей,

Что держали мой мир в идеальном, жестоком равновесье.

Оказалось, что стержень внутри — это гниль до костей,

А все, что я звал высотой, — лишь дурная болезнь, извне.

Я больше ни в чем не уверен — ни в завтрашнем дне,

Ни в том, что обманутый глаз различит свет и тень.

Я разучился вставать по утрам на прямой, твердой стороне,

И мой календарь — это скомканный, влажный апрель, апрель.

Но вот оксюморон: в этой жиже разбитых надежд,

В этом странном покое, где больше не ждешь и не веришь,

Прорастает не боль — а прозрачный, стеклянный рубеж,

За которым не надо спасать и терять, и беречь потери.

Я просто немного растерян — как путник в степи,

Где все звезды чужие, но небо одно на двоих.

Я, если честно, устал от инерции лжи и тропы,

Что вела в никуда, но считалась дорогой для них.

И в этом разочарованье — есть горькая, терпкая соль,

Что высаливает раны и сушит болота надежд.

Я больше не верю в слова, не играю в любовь и роль,

Но я слышу, как в тихой пустоте вызревает мятеж.

Да, у меня все нормально. я в точке, где пусто и густо,

Где зеркала не показывают, а только скрывают лицо.

Я, если честно, разочарован в искусстве искусства,

Что обещало нам выход, а дало лишь петлю и кольцо.

И больше ни в чем не уверен — ни в свете, ни в тьме,

Ни в том, что бессмертье — не просто красивая ложь.

Но я принимаю растерянность, как принимают в тюрьме

Неизбежность стен — и в ней, как в струне, найдешь дрожь.

Так пусть же все рушится. пусть перестанут болеть

Те места, где когда-то крылья срастались с лопатками.

Я, может быть, только сейчас начинаю смотреть

Не вперед и назад, а внутрь — слепыми, но чистыми пятками.

И «нормально» мое — это тихое «да» пустоте,

Что вмещает всю боль и все будущее без названий.

Я просто немного растерян на той высоте,

Где не нужно побед, не нужно наград и призваний.

Я, если честно, разочарован — и это мой мост

Через пропасть, где нет ни перил, ни бетона, ни веры.

Я принимаю себя, как осенний, раздетый погост,

Где лежат мои прежние «я» — все до одного, без химеры.

Я больше ни в чем не уверен — но в этом-то и есть ответ,

Что уверенность — клетка, а сомнение — ветер в боках.

И, наверное, в том, что я сбит и потерял свой билет,

Заключается право идти на неведомых, диких путях.

Интервал меж дыханий

Бывает, ляжешь тенью на асфальт,

Где сотни ног проходят, не заметив,

А кто-то вскрикнет, обернется вдаль,

Как будто ветер имя твое встретил.

В сердцах одних — мы выдохнутый пар,

Что тает, не оставив влажных линий.

В глазах других — горящий, дикий жар,

Что выжег след до самой сердцевины.

Мы пустота в свой час, в своей судьбе,

Для тех, кто видел нас лишь проходящим, —

Стекло, что не звенит ни по себе,

Ни по чужим, в ночи огни манящим.

Звук поцелуя, схлопнувшийся в ноль,

В архивах лет, где каждый шаг — потеря,

Но чья-то память вскроет эту боль,

Как старый шрам, в который ты не верил.

А есть — без нас разверзнутая пустошь,

Где эхо наших фраз свернулось в кокон,

Где тишина так мучит воздух густо,

Что кажется — вздохнуть нельзя до срока.

Там место наше — не в ряду вещей,

Не в хронике событий и явлений,

А в том, как кто-то, не найдя ключей,

Стоит у двери в сад опустошений.

И, Боже, как же этот сад велик,

Когда забыт последний шаг за порог,

И ты — не гость, не горестный двойник,

А недостаток, вбитый в каждый угол.

Мы — точка входа в чей-то странный мир,

Мы — выход из него, когда нас нету.

И в этом парадокс, и этот лир

Играет нам по-разному по свету.

Одни нас носят в сложенном платке,

Как локон, что хранит морскую соль,

Другие — в самом черном кошельке,

Что вывернут, где нет монет, и гол.

Мы — интервал меж двух чужих дыханий,

Мы — пропускная мера тишины,

И только тот, кто знает боль прощаний,

Поймет закон обратной стороны:

В чьей-то жизни мы — стертая страница,

Что упала в вечность, не оставив звука,

А в чьей-то без нас — молчаливая зарница,

И вся вселенная — одна сплошная пустота без звука.

И, может, в этом высший наш урок:

В одном — мы снег, что тает на ладони,

В другом — тот самый выжженный цветок,

Что рос на пепле, в вечной оборон.

Мы — или шум, который не услышать,

Или молчанье, что слышней всего,

И только тем дано до капли выпить,

Кто сам — дыра в пространстве своего.

Дымка над рекой

Туман её глаз — как дымка над рекой,

Где бродят тени, не нашедшие покой,

Где каждый вздох — как эхо дальних стран,

И млечный путь — из золотых полян.

Моё же сердце — маленький челнок,

Без вёсел, без руля, без берегов,

Плывёт сквозь эту белую тщету,

Ловя в ладонь небесную мечту.

Она глядит — и мир теряет цвет,

Она молчит — и в этом свой ответ,

Её зрачки — два тёмных океана,

Где я тону в них постоянно.

Ах, этот взгляд — манящая беда,

В нём свет и тьма играют в города,

В нём звёзды — как забытые слова,

И я — как пыль, что в воздухе плывёт едва.

Пилигрим усталый, я бреду

Сквозь караван снов, где найду

Её ладони, тёплые как летний вечер,

И поцелуй — как первый снег на плечи.

Туман густеет, я в нём растворён,

Но сладостен сей плен — я в нём рождён,

И пусть не видно нити до зари,

Я этой дымкой сердце озарил.

Так пусть же вечно длится этот путь,

Где можно заблудиться — и вздохнуть,

Где неизвестность манит, как прибой,

И я — в тумане глаз, как в вечности, с тобой.

Почерк неведомой эпохи

И тот, кто скажет: «будущее — белый лист»,

Обманет сам себя: на нём уже есть строки.

Перо не поднялось, но контурный эскиз

Расписан почерком неведомой эпохи.

Камни, ставшие фундаментом

Столько ударов приняла моя грудь,

Что я разучился от них уклоняться.

Они летят — сквозь дым, сквозь свет, сквозь стон,

Стучатся в грудь, но отлетают прахом.

Четвёртый, пятый, двадцать пятый, сто —

Уже не помню, кто и чем швыряли.

Моё лицо — как карта, решето,

Но очи — два колодца, что не врали.

Теперь я — каменная стена,

Где каждый шрам — это новая фреска.

Меня крошили, крушили до дна —

Я стал собранней, твёрже и резче.

Не бывает удара сильней,

Чем тот, что не нашёл опоры.

Меня пытались разбить камнепадом —

Я стал фундаментом под небосводом.

И тот, кто метил в сердце — промахнулся,

Попал в костёр, что греет мне пути.

Я каменным и мёртвым не проснулся —

Я жил, чтоб каждый камень перейти.

Храм из обломков

Одни приходят в жизнь, как ураган —

Чтоб с корнем вырвать то, что было лживым,

Чтоб сбросить маски, выбить из-под ног

Осточертевший, пыльный, фальшивый ток.

Они врываются — безжалостны и дики,

Ломают стены, рушат потолки,

Срывают шторы, кружат зеркала —

Чтоб ты увидел: пустота была.

В их вихре — грохот, молнии и град,

Обезоруживающий твой взгляд.

Звенят осколки «вечных» истин вниз,

Что мнимой ложью на тебя легли.

И боль — как трещина, идущая по сердцу,

И рвётся нить, что не давала спеться

С собой самим, с дыханием живым, —

Здесь обнажено всё перед днём твоим.

Они не просят: «Можно?», не сулят

Покоя, мира, легендарных благ.

Они — огонь, который не щадит

Гнилую ветвь, где каждый лист — гранит.

Но вот стихает зарево, гул прочь уходит,

Ты остаёшься в ночь — и тьма восходит.

И тут приходит тишина — не та,

Что прежде спала в груди пустотою.

Иная, будто из других миров,

С безмолвной, но прозрачной чистотою.

И те — о ком я говорю, — уходят, как рассвет:

Беззвучно, чуть касаясь плеч, скользя вослед.

Они уходят, чтоб ты сам учился

Смотреть на мир и видеть свет в пыли,

Чтоб из осколков правды возродился,

Прозрел — и по-настоящему жил.

Рассвет не строит дом. Он заливает

Всё, что сломалось, — трещины, поля, —

Золотом, розами, небесной синью,

И ты стоишь, израненный, босой.

Вдруг видишь: обломки сложились в светлый храм,

Где каждый камень выстрадан не зря.

Они не обещали сладких дней —

Урок их жестче, музыка острей.

Они пришли, как суд, и, приговор свершив,

Ушли на тихий, собственный прилив.

Но после них ты научился слушать

Ту ноту света, что растёт из струн,

И пусть болят обугленные уши —

Ты наконец не глух, не слеп, не юн.

Так человек приходит — ураганом,

Чтобы осыпать карточный твой дом,

Другой уходит — нежным, тихим, пряным

Рассветом, что встаёт за дня крестом.

Ты в руинах стоишь — и плачешь,

И не слезами — серебром,

И больше ничего не прячешь:

Ты сам стал началом, не концом.

В одну реку

Вот берег, вот знакомый поворот,

Вот ивы никнут в зеркало былое.

Но всё ушло: и времени полёт,

И то, что было будто бы со мною.

Вода другой струёй меж пальцев льёт,

Иного солнца зайчики на камне.

Вчерашний я — не здесь и не живёт,

Он в прошлом, в невозвратном, в забытьи, как в храме.

Ты думаешь: «Я тот же, что и был»,

Но глянь: в глазах — иные отраженья,

Другие сны, другая боль и пыл,

Другое чувство, звук и вдохновенье.

И каждый миг мы умираем впредь,

Чтоб в новом стать другим — хоть чуть, но глубже.

И в ту же реку нам не посмотреть:

Она ушла. И ты уже не нужен.

Тому, кто был, — кто станет, не вернуть.

Две капли в вечность канули без спроса.

Один лишь шаг — и проложенный путь

Уже не путь, а призрак и расспросы.

Так, каждый раз входя в речной поток,

Прощайся с тем, кого ты только встретил.

Перемены — единственный листок,

Который не пожелтел и не светел.

И нет вины, и нету в том греха,

Что мы течем, как воды в русле Бога.

В одну реку — два шага: два стиха,

Два разных «я» у одного порога.

Дробь бытия

Человек — это дробь: в числителе — суть,

Что в глубинах души, в тишине, наизусть,

А в знаменателе — его мненье о себе,

Что растёт, как туман на рассветной тропе.

Чем выше мечта, чем пышнее венец,

Тем меньше значенье, тем короче конец.

Вся гордость — как камень, привязанный к крыльям,

Лететь не даёт, хоть и кажется былью.

Один говорит: «Я — гигант, я — герой!» —

И мир для него лишь песчинка, пустой.

Другой же молчит, будто нищ и убог,

Но в сердце его — бесконечный чертог.

Смотри: в знаменателе — тень, миражи,

Они раздувают пустые рубли.

А суть остаётся всё той же, простой:

Ты — только лишь то, что живёт за чертой.

Когда же гордыня взметнётся стеной,

Дробь тает, как снег под весенней луной.

И если ты мнишь о себе больше, чем есть, —

То меньше твой вес, хоть огромнее весть.

Умей себя взвесить на весах без прикрас,

Умей быть собой, не кривя каждый раз.

Ведь истина в дроби — как свет сквозь стекло:

Чем меньше знаменатель, тем выше число.

Нежность без мути

Не в том любовь, чтоб говорить:

«Смотри, как я тебя люблю», —

И таять в нежной мути.

А в том, чтоб, руку протянув в огне,

Сказать: «Идём. Я буду рядом. Помни».

Офлайн

Не там, где светятся экраны

И сотни лиц плывут сквозь фон, —

Там точки роста, где без плана

Ты слышишь собственный закон.

Вне зоны действия сетей,

Где нет ни статусов, ни шкал, —

Живая истина теплей,

Чем всё, что алгоритм собрал.

Насквозь

Дождь хлещет, мир промок до нитки,

Но я шепчу, к губам припав:

Ты намокнешь под струями с невидимой улыбкой —

И это будет лишь начало глав.

Второй поток — горячий, не с небес, —

Тебя насквозь пробьёт, сметая маски.

И ты намокнешь дважды: мокрая вся,

От неба, и от поцелуя — вязкой ласки.

Дон т стоп смокинг

Я слишком люблю этот дымный обряд —

Не брошу, наверное, я уж и вовек.

В каждой затяжке — сгоревший закат,

Тонкий, как лезвие, дымный ковчег.

Горечь — не просто никотин на губах,

Это осадок бессонных ночей.

В дыму я — паломник, я — враг, я — мой страх,

Я поджигатель своих же свечей.

Лёгкие просят пощады — но нет,

в лёгких туман, на губах — тишина.

Каждый окурок — как новый завет,

каждая пачка — как новая глубина.

Бросить? О нет. Это было бы ложью.

Дым — моя исповедь, пепел — вуаль.

Слишком сроднился я с этим огнём,

чтоб искать от него хоть какую-то даль.

И не ищите спасенья в запретах,

Я уже выбрал — я здесь навсегда.

Я слишком люблю курить сигареты,

Что, пожалуй, не брошу уже никогда.

Её полнит не ткань

Как-то вечером, в тиши июльской пыльной, Она шепнула, взглядом чуть грустна: «Мне бросили слова — твой стан, как стебель гибкий, Но платье то, мол, делает полна.

И я, поверив ветру чьей-то речи, Снимала ткань, что грела мне плечо. Искала крой, что спрячет, искалечит, Но тело — будто тень — всё было ни при чём.

Ах, сколько лет носила я терзанья, Зеркал боясь, под чьим-то злым лучом! Пока не стала тихими ночами Твердить одно: «Мне тесно в этом» — и плечом Стряхнула шлейф чужих оценок липкий.

И поняла: лишь мнение чужое — Тот грубый крой, что жмёт в груди и в стане. Оно — как хомут, как тесная сбруя, Что давит душу в белом океане Того, кем я не буду никогда.

Так я сняла его. И стала лёгкой — Без тех обид, что взвешены толпой. Лишь собственный мой шаг — мне мера и подмога, И платье вновь звенит моей стопой.

Мне говорили: «Тебя это полнит». Я отвечаю: «Милые друзья, Меня полнит лишь ваша злая воля, Что шьёт из слов — не из дождя и поля, Где я, как колос, вольною стою.

Чужое мнение — тяжёлый кринолин, В котором задыхается душа. Я не надену. Я не та, что сгинет, По чьей-то мерке молча вороша Свой силуэт. Пусть хрупок он и тонок.

Пусть кто-то скажет: «Это не идёт». Я улыбнусь. Ведь мой наряд — звонок лишь Той истины, что время не сотрёт: «Не ткань полнит. Меня полнит лишь бремя Того, что наговорил чужой язык. Сняла его. И вот — плывёт сквозь время Мой силуэт, что вольностью велик».

Не принимай к сердцу? Молчи

Они говорят: «Не принимай близко к сердцу,

Всё это мелочи, пустое, словно пыль».

Но я листаю времени инерцию,

Где капля тает, обращаясь в быль.

Тургенев знал: от копеечной свечи

Всё небо рухнуло над древнею столицей.

Там, где шептали: «Это лишь лучи»,

Вдруг занялись пожарища зарницы.

Как часто малое — для вечности заклад,

И «мелочь» — это бомба под покровом ночи.

Один неверный взгляд, один не тот обряд —

И рушатся миры, что строили едва дыша.

Они твердят: «Не ближе, чем к стеклу,

Прикладывайся к боли и обиде».

Но я несу, как спичку и золу,

Всё то, что в сердце накрепко прибито.

Свеча копеечная — тонкий фитилёк,

А в ней потенциал вселенского пожара.

Так слово малое, что ты произволёк,

Вдруг станет ядом или светом дара.

Не принимай к сердцу? — Но сердце — это храм,

Где каждая слеза — как колокол надрывный.

И то, что кажется ничтожным по утрам,

В ночи взрывается мелодией призывной.

Вот от копеечной свечи, от пустяка,

От вздоха, от намёка, от молчанья —

Рождается стихия, глубока,

И держит мир в своём очарованье.

Так что не верь, что близко — это вред.

Что сердцем жить — удел лишь слабых, глупых.

Без сердца мир — холодный, серый бред,

Где нет огня, но есть обломки трупов.

Пусть мелочи сжигают до тла,

Пусть копеечная свечка крепче грома.

Всё, что внутри нас, — это не игра,

А тихая и страшная основа.

Говорят: «Забудь, пройдёт, не стой».

Но если сердце приняло однажды —

То пусть горит Москвою под луной,

Сгорая, но не ведая о жажде.

И лучше пусть от крохотной свечи

Сгорает мир, чем вечно тлеть вполсилы.

Не принимай к сердцу? Молчи.

Я принимаю. Это мои крылья.

Закон первого

Когда пир накрыт и чаша налита,

И первый тост ещё не сказан вслух,

А в воздухе дрожит, как нить, мечта —

Что пьянка неизбежна, словно дух.

Пей первый! Пусть в руке хрусталь дрожит,

Как лист осины перед бурей злой.

Ты — капитан, когда корабль все бежит

На рифы, скрытые под пены пеленой.

Кто медлит — тот отдаст судьбу другим,

Кто ждёт, пока нальют до края — раб.

Пей первый! Стань хозяином глухим

Над временем, что прячет свой устав.

Ведь трезвый взгляд — он видит только дно,

А глоток первый — мост через туман.

Ты — тот, кто в этой пьянке заодно

С огнём, что в жилах — древний атаман.

Пей первый, чтоб не пить чужую боль,

Чтоб не ловить намёки в полумгле.

Ты — первый, кто разорван между роль

И правдой, что сгорает на столе.

И помни: кто нальёт — тот и судья,

А кто пьёт первым — тот и есть закон.

Пусть кружит голова, как соловья

В ночи, где каждый звук — как похорон.

Пей первый! Ибо в этой пьянке — власть

Не у того, кто пьёт, а кто дерзнёт.

Ты — первый, кто берёт на плечи страсть,

Чтоб мир в бокале сделал свой полёт.

Послевкусие

Не верь этим струнам, что ныне звенят, Их натянет остывшая медь позвонков. Завтра ветер сорвёт с подоконников ряд Тех же свеч, что горели без всяких оков.

Ты сегодня захлёстнут — до самых веков, До подкожной, дрожащей, слепой синевы. А проснёшься — и станешь безликим из слов, Где ни боли, ни страсти, ни даже молвы.

Этот пыл — как вода в пересохшем русле, Что приснилась бредящему в зное псу. Не клянись на крови, не пиши на булавке, Не храни этот жар в ледяном корпусу.

Чувство — гость, что заходит на час до зари, Пьёт твой пот, твою дробную дрожь из горсти, А к утру — уже тени, уже фонари Гасят то, что горело. И нечем спасти.

Ошибка — поверить, что эта смола Не застынет, что трещина — вечный рубеж. Но пройдёт и любовь, и тоска, и игла, И останется только — тягучий, как клей, Памятный холод. И в нём — ни души.

А когда ты поймёшь, что сегодня не вечно, И растаешь, как воск в раскалённом боку, — Только эхо шепнёт, чуть дрожа, бесконечно: «Это было. Но было не так. На другом Берегу. В других вёснах. В ином песке».

И последняя капля ударит в стекло, И ты вспомнишь, что чувство — лишь облако в дрожь. Не давай ему имя. Не строй на золе То, что завтра рассыплется, как ты и ложь. Только шепот: «Не верь». Только уголь. И нож.

Перегной позвонков

На дне котлована — ни звёзд, ни креста,

Лишь гулкая глина под ногтем сжимается.

Здесь воздух — как старая, тёплая вата,

И пение ветра в трубе забивается.

А сверху бросают обрывки газет,

И губы беззвучно твердят «недотрога».

Я помню: в раю был совсем иной свет —

Там не было этого чувства убогого.

Теперь я спускаюсь всё глубже, во тьму,

Где вместо земли — перегной позвонков.

И топот шагов над моим черепом —

Как заповедь, данная скудным умам.

Кто вырыл мне это подземелье? Ответ —

В пучине, что вьётся валушей под уши.

Всё та же вода, что не помнит побед,

Срывается в пропасть из каменной суши.

И если я крикну — лишь эхо в ответ

Сломается оледенелой слюдою.

Я понял теперь: этот вырытый свет —

Лишь яма, что вырыта мной же, с тоскою.

Остаться бы здесь, где не слышно шагов,

Где время течёт, как смола, по отвесу.

Но рушится свод из гнилых облаков,

И я поднимаюсь. И яма — под лесом.

И первая фраза, как старая нить:

«На дне котлована — ни звёзд, ни креста».

Но если захочется вдруг позабыть —

Я вырою новую. Здесь. Навсегда.

Безымянный лист

Вдали от тоски — не нашлась, а пропала, Где похоть оставила след. И клубы дыма, что ночь выдыхала, Разносит вразброд ветер-бред.

Я не успел, мне прощенья не надо, Слова — как осенний лист. Под вечер сажусь я писать, как когда-то, Письмо — безымянный лист.

Оно не имеет ни смысла, ни цвета, Для той, кто не слышит, не ждёт. И может, ничтожно, и может, согрето Лишь тем, что само не умрёт.

Сколько фрагментов ушло безвозвратно, Как угли в пустой печи. Факторов череда — непоправимо, невнятно, Как в полночь кричит сычи.

Ты ушла — не вернувшись, не обернувшись, А я всё стою у дверей. И, порой тихо вздрогнув, к чему-то прильнувшись, Ловлю твой забытый флёр.

Он где-то мелькает — в трамвае, на лестнице, В дождливом стекле витрин. Но силуэт твой — лишь дым, что не мерится Ни сроком, ни правдой причин.

Я память сжимаю до хруста в ладони, До дрожи, до острой иглы. И ночи, как чёрные, шумные кони, Несут меня в край, где нет мглы.

Где нет ни письма, ни разбитых надежд, Только запах — свидетель разлуки. И ветер сдувает остатки одежд С невысказанной вечной мукой.

Линия на спице

Нюанс — он в том, что нет нюансов, Лишь ровный, серый, стылый свет. У мизантропов — скука трансом, Хронической болезни след.

Она не вьётся у порога, Не ждёт за шторою дождя, А входит бережно и строго, Как тень, уют не обходя.

Ни в звоне чайном, ни в странице, Ни в жесте, сказанном в тиши — Всё та же линия на спице Усталой, стянутой души.

Не разнообразие красок, Не быстрой мысли поворот, А бесконечность серых масок И ритуалов медный гнёт.

Нюанс — что нет иной дороги, Где краски прячутся в словах. Лишь скука — та, что держит в сроки На выцветших, пустых холстах.

Плохая привычка

Я ветер, что выбил все окна в квартале, Я цитрамон в чашке с прокисшим вином, Меня не измерить по шкале морали — Я имя, забытое во снах за окном.

Не надо мне верить — я вредная доза, Дай руку — по венам пойдет мет*д•н, Я выучен холодом, выбит озлобой, Мой смех — это взломанный диктофон.

Кричу — и не стыдно, я вышиб две пяди Сквозь горло, где совесть зарыта в песок. Мои имена — это стертые клавиши «W» и «D» в одинокий висок.

Зачем тебе траблы? Моя аритмия Разбудит соседей в три с половиной, Я вывел любовь, как дурную кондицию — Ты лечишься мной, но я — костяная игла в патефоне старинном.

Не стой на ветру — я учуял беду, Моя биография — вырванный лист, Всех шлю, но тоскую по одному гнезду, Где ты — еще чистый, не сбившийся свист.

Я плохая привычка — как горечь во рту, Как крепкий табак натощак поутру, Так не влюбляйся, прошу — не ко времени, Я — белое пламя на красном ковре, Я — тот, кто не помнит лицо на заре, Лишь пульс, отбивающий: «Вре-мя нам — вре-мя».

(p.s. о разрушительной зависимости)

Черта

Кольцом сжимается уютный, теплый дом,

Где каждый угол выстлан обещаньем.

Но человек не вырастает в том,

Где все подносится с готовностью, молчаньем.

Росток не тянется к тепличной тишине,

Где почва взрыхлена и заботой полита.

Он пробивает камень в тишине,

Питаясь болью, а не золоченой нотой.

Когда комфорт, как пуховая постель,

Укутывает волю в сонный омут,

Ты не растешь — ты стелешься, как шмель,

Что в липкий мед зарылся и не помнит.

А рост — он там, где выбор, как ножом,

Рассекает привычное на «до» и «после».

Где ты стоишь, разбитый, под дождем,

И сам себе — и лекарь, и погост, и весла.

Вот выбор встал — как черный монолит,

Безжалостный, без утренней подсказки.

Он ничего тебе не говорит,

Он просто ждет — на грани детской сказки.

Ты можешь отступить, свернуться в тень,

Укрыться за спиной чужого мненья.

Но ты не вырастешь — лишь проживешь свой день,

Как тень от тени, полная забвенья.

А можешь шагнуть в разверзнутую пасть,

Где нет гарантий, где дрожат колени.

И только там, где перестал ты красть,

Свой страх взяв за загривок, — ты встанешь на колени

Не перед страхом — пред самим собой,

Пред тишиной, что после боя веет.

И в этой точке, выстланной бедой,

Тот мальчик, что боялся, — тверже, мудреет.

Глаза его — как выжженная сталь,

Спина прямее, чем клинок дамаска.

Он не боится заглянуть в печаль,

И в сердце больше нету детской краски.

Там черный цвет, где белый был когда-то,

Там шрамы вместо нежных, гладких кож.

Но это — он, уже не виноватый,

А тот, кто сам в себе взрастил себя, похож

На дерево, что росло на голом камне,

Корнями разрывая в труху гранит.

Ему не нужно мягкого огня, —

Оно проросло сквозь выбор, как сквозь муку.

Так человек растет не в тишине

Уютных дней, где давно все решено.

Он вырастает на одной черте,

Где выбор стал судьбой, а не пятном.

Где он сказал: «Я сам. Я здесь. Я буду».

Где оборвал пуповину чужих голосов.

Где стал не тем, кого лелеют, судят,

А тем, кто прорастает сквозь покров.

И нет цветов, и нет рукоплесканий,

Лишь ветер в спину, выжженный висок.

Но человек растет лишь в час терзаний,

Когда он сам — и вызов, и итог.

Двугорбый свет

Я сеял жемчуг в мутную водицу,

Где тина душу выела до дна.

Слова, что в небесах могли родиться,

Я отдавал — но там жила одна

Такая чернь, что свет в глазах мертвеет,

Им чистота — как дерзостный упрек.

А жемчуг мой в их грязной пелене тлеет,

Лежит на дне — ни прок, ни поперек.

Зачем я тратил утренние росы

На тех, кто превращает их в навоз?

Зачем дарил молитвенные плесы

Тому, кто миру лишь заразу нес?

О, горький дар! О, вечная потеря!

Когда алмаз бросаешь в сор и грязь,

То после сам в себя уже не веришь,

Над собственной душою надломясь.

А вот второе — жжет невыносимей,

Печет огнем в подкорке до костей:

Как я посмел, в безумстве одержимом,

Бросать свой яд в сияние очей?

Тем, кто носил меня на руках добрых,

Кто верил мне, как в самый светлый миг,

Я адских слов налил в хрустальных кубках —

И выпил сам свой же проклятый крик.

О, если бы я мог вернуть то время,

Когда язык, еще послушный мой,

Не знал еще, что на себя беремя

Взвалил, идя в тот бой и в этот бой.

О, если б можно было смыть те звуки

С их чистых душ, где я — как черный шрам!

Я зачеркнул бы все — и дни, и муки,

И сжег бы речь — чтоб не осталось там.

Теперь стою на пепелище слова,

Где слева — жаль, что чистым стал в грязи,

А справа — стыд, что грязного такого

Я дал тому, кто выше всей стези.

И нет ни смыть, ни взять назад обратно —

Ни жемчуг тот, ни этот страшный яд.

Лишь эхо вьется тенью необъятной,

Что словом не согреть, не сжечь подряд.

Так и живу разбитым на две части:

Одна — в грязи, где чистый свет зарыт,

Другая — в крике совестной напасти,

Где яд мой в светлой памяти горит.

И только ветер, вечный и бездомный,

Поет над обеими берегами рек:

«Будь проклят ты, язык наш вероломный,

Что чистотою осквернил навек».

И эхо вторит, стынет и хохочет,

Двугорбым зеркалом кривит во тьме:

«Один — бессмысленно растратил слов,

Другой — предал на самом дне, во зле».

Потерянный компас

В ушах — гул, будто рой мушиный

Жужжит, заглушая признанья в тиши.

Каждый вдох — как удар в спину,

Бросающий в лицо моей души.

Я потерял карту, компас, цель,

Ищу опору — но всюду пустота.

Пытаюсь верить, но внутри — метель

Безумия, что гонит сердце неспроста.

Не знаю, где я, кто я, где предел,

Осколки прошлого дрожат в зрачках.

Один вопрос: «Зачем?» — как ропот тел,

Звучит в тиши, где мысли — только прах.

Быть может, боль — единственный мой друг,

Что не уйдет, когда все отвернутся.

И в этом круге, где замкнут мой звук,

Я сам сорвусь, чтоб снова не проснуться.

Солнце в подвале

Я забыл, где циферблат и где стрелки,

Ведь впервые не хочется выть.

Это ты? Или просто таблетки

С виски решили меня оживить?

Я осознал: тоска без лица

Не найдет ни жилья, ни приюта.

Этот новый покой — он как свет в конце тьмы,

Будто солнце заглянуло в подвал, где я был.

Тяжесть скинул, как старую кожу,

Что годами душила и жгла.

Вопрос лишь один: это правда иль мираж,

Что растает, как только проснусь?

Вчерашний кошмар — он растаял в пыли,

Как утренний пар над рекой.

Или мне показалось, что я один

Бродил по пустыне с тоской?

Не знаю. Но слышу — внутри что-то бьется,

Как отголосок чего-то живого.

Может, я встретил тебя в этом мире,

Ту, что смоет сомненья водой.

Может, нет. Но я жив — и пусть странно,

Это явь, а не бред на голод.

Нет больше тяги к бесславному дну,

Я смотрю вперед — в главу эту новую.

Пустой вагон

Заварю покрепче, закурю — и пусть.

Что у меня есть? Строки, да, прогоревший путь.

Злость клокочет, не зная преград,

Лишь трамвай уползает — пустой, как мой взгляд.

Я еду зайцем по жизни — билет не пробит и не будет,

До хэппи-энда не доберусь — он просто меня не любит.

Оконный проем стал вратами, и я в них ныряю без страха:

В твое сердце, девочка, которое выдает слезы и крах.

Бумага фиксирует аритмию мысли,

Я хочу заорать, но слова повисли.

Ты не любила, когда я срывался,

А я не любил, когда ты остывала — и в тишине растворялся.

Стряхиваю пепел в кружку, споласкиваю — и заново.

Чай, вода — без разницы, лишь бы горло не сохло.

«Что грустный?» — отмахиваюсь на дождь за окном.

Только мой дождь — не с неба, а под кожей давно.

Птицы сорвутся на юг, а я останусь здесь — пеплом и дымом,

Считать свои штормы, что не видны снаружи.

У меня все хорошо. Я проваливаюсь в сон — когда она просыпается.

Мы в одном вагоне, но между нами — весь состав.

Предел доступности

Не привлекают меня те, кто ценит лишь внешность.

Сколько же стужи заключено во мне — дивно.

Просить я устал, но предчувствую — будет мало.

Лети, если хочешь, ведь твой финиш – моя постель.

Но я не связываюсь с доступными, кредитка рисует черту.

Все тот же шепот привычных табу.

Тем, кто ищет solace в себе,

Оставлю лишь боль и миг, как наследие.

Я знал, ты уйдешь, как и прочие,

Оставишь лишь следы — пустые, далекие.

Но где-то глубоко, под покровом мороза,

Горит неугасимый огонь, что не знает угрозы.

Пусть царствует стужа, пусть бушует метель,

Мои пальцы твой пульс отыщут, поверь.

И в этом прикосновении, тонком, как лед,

Скрыта истина, что каждый из нас так ждет.

Не страшись обжигающей боли, падения,

Когда есть кому дать свое пылкое мление.

Ведь даже в пучине самой темной ночи,

Сияет звезда, стоит только захотеть.

Эйфоретик

Поднакрасившись, смело отдайся танцу, Лови волны эйфории, словно брызги. Пока мир полон очарования, лишь улыбайся, Мою память не тревожь, будь уверена, я забыл.

Пусть этот миг продлится, как сон, без забот, Растворись в музыке, в ритме, в сумасшедшем полете. Не думай о завтра, о тех, кто осудит, Сегодня ты – богиня, и пусть так и будет.

Каждый блик света – твоя новая грань, Каждый звук – приглашение в сказочный рань. Развей невесомой пылью былую печаль, В этом омуте счастья найди свою даль.

Пусть тело пьянеет от танца и грез, Забудь о запретах, о страхах, о слезах. Сегодня лишь эхо твоих легких стоп, И этот момент – самый яркий твой топ.

Ты – искра, что рвется из темной глуши, Ты – песня, что льется из самой души. Не бойся упасть, не бойся взлететь, В волнах наслаждения с ветром лететь.

Вавилон любви, сожженный сад

В заголовках: «Любовь, терзает Вавилон»

— Газетный крик, застывший в паутине.

Вокруг меня — сосен иглы, точно сон,

Где каждый шаг — на тонкой, острой мине.

А внутри — осиный кол, гнездо тревог,

Где матка-боль откладывает личинки.

Я — соты, полный меда и берлог,

Разорванный на вздохе, половине.

Нас почитают, ждут —

Как ждут скорбь и дальние острова,

Как ждут прилива в пересохшем русле.

Нас носят в городе, где имя — едва

Произнесенный звук, где губы гусли.

Мы — обещание, что никогда не сбудется,

Мы — почерк дрогнувший в последнем конверте.

И каждый, кто к нам прикоснется, чудится пловцом,

Что тонет в собственном бессмертье.

Серо-зеленая пыль пороха

Осколками ударяет в твой взгляд,

Разбивая на тысячи зрачков и бликов.

Ты смотришь на меня — и яд, и яд

Стекает по лицу в рисунок дикий.

Твой взгляд — стрельбище, полигон войны,

Где пули-рифмы пробивают строки.

Мы — две стены сгоревшей тишины,

Мы — два конца одной и той же дрожи.

В вас влюблены —

А я смотрю лишь с восхищением,

Как вы стоите у витрин, где светятся гирлянды.

Я — зритель в театре одного мгновения,

Где не дают ни выйти, ни команды.

Вы — главные герои, я — статист

На фоне декораций из тумана.

Я — нелюбовь, оборванный лист,

Потерянный в архивах романа.

Холодный алый звон — как леденец на языке,

Забытая стальная радость на подкорке.

Я помню вкус металла в молоке,

И шрамы на запястьях — швы от шторки.

Мы собирали счастье по частям,

Как пазл из битых лампочек и стружек.

Теперь я памятник своим же снам,

Где каждый поцелуй — ожог от стужи.

И впереди последний горизонт —

Черта, где небо падает на землю.

Там нет ни "да", ни "нет", ни "грани",

Лишь тишина, которой я внемлю.

Там Вавилон любви — сожженный сад,

Где вместо яблонь — тополиный пух.

Я сделал шаг — и больше нет преград,

Лишь этот свет, что навсегда ослепнет.

Так разбивается строка на полуслове,

Так падает звезда в соленый пот.

В заголовках: «Любовь, терзает Вавилон»

— А на губах: «прощай» и «самолет».

Замкнутый круг

Порой мне кажется: вернемся мы однажды На те проспекты, залитые светом дня. Но жизнь умеет так сыграть сюжет свой страшный, Что пеплом с неба осыпает нас, дразня.

Исход один — круг замыкается упрямо, И каждый шаг оставит в вечности свой знак. Под маской человеческой бывает камень, А в ком-то теплится огонь сквозь боль и мрак.

И тащим мы по кругу собственное бремя, Сквозь годы, судьбы, череду утрат и бед. Пройдет десяток лет — и остановит время, Раскрыв внезапно то, чего как будто нет.

За добрым сердцем часто следует жестокость, А тот, кто праведен, найдет в себе изъян. Все переплетено — и милость, и суровость, Как бесконечный, неразрывный океан.

Запомни: в мире все останется отмечено, Ничто не канет бесследно за порог. И если ты чужую душу искалечил, Не жди, что станет светлым собственный итог.

Я — сам шторм

Я останусь на дальнем берегу,

Где прилив оставляет соленые раны,

И смотрю, как вода в своем беге наглом

Усмехается тихо краю песка.

Ты придешь, когда якорь сорвется со шквала,

Когда мачты сломает чужая тоска,

Когда в палубе — трещина, в сердце — усталость

От того, что земля так была далека.

Ты поймешь, наклоняясь над пеной седою:

Ты не судно, что ищет причал и покой, —

Ты — стихия, что дышит глубинной волною,

Ты — сам шторм, что играет с любой стихией морской.

Не пытайся прибиться к моим берегам —

Им чужда эта ярость и вечная смена,

Я лишь сторож печали, что отдал всем волнам

Право быть и не быть, как песок неизменный.

Приходи, когда тишина станет громче,

Чем удары прибоя о выступ скалы,

Когда звезды покажутся чьими-то точками

В бесконечном черниле бездонной иглы.

Я останусь смотреть, как уходит за ливень

Твой изломанный след, превращаясь в узор,

Чтоб однажды ты сам — бесприютный, счастливый

— Назвал берег мой именем: «вечный дозор».

Не спасайся — танцуй. Ты — соленая пряжа

В рыжей гриве восхода, в седом серебре.

Берег — это лишь точка, откуда однажды

Улетают все чайки от штормов зари.

Дороги замели

В гуще кофейной, где остыла печаль,

Тонет последний, уже выдохший вздох.

В комнате тихой, где вечности жаль,

Свет догорает, как прожитый срок.

Тяжесть из легких, забывших дышать,

В теле, что дремлет у края огня,

В каждом глотке — не успевшая стать

Боль, что в безмолвии ждет лишь меня.

Стенки чашки хранят отпечаток утрат,

Тени, что спутали прошлое с днем.

Воздух застыл, как застывший распад,

В комнате, схваченной вечным огнем.

Кофе не пил — он впитал тишину,

Словно страницы несбывшихся книг.

В зеркале, где отразилась луна,

Виден не я — лишь безмолвный двойник.

Свет, что догорает, — это не тьма,

Это потерянный временем след.

В каждой пустоте — только она,

Печаль, что живет тысячи лет.

Выцветшая святыня

Напрасны сны — поблекли, обветшали,

Призраки снобизмом поросли.

Меня надежды медленно лишали,

К началу все дороги замели.

Нет больше сил нести свою пустыню,

Свое пустое место день за днем.

И бьется эхо в выцветшей святыне,

Оставленной во мне былым огнем.

Они спросят: «как ты?», — и ждут ответа,

Красивой лжи, привычной им давно,

Но я язык обжег о пламя это,

И заглушил второе скрипки дно.

Я обошел все тропы и пороги,

Где можно было спорить с тишиной,

И потерял обратные дороги

К тем мыслям, что гнались всегда за мной.

Сон среди оврагов

Смогу ли сделать к тебе еще хоть шаг

— Меня зовет твой тихий, ровный голос,

Как ветер, что в ненастье прячет стяг,

Как колокол, где каждая нота — колос.

Ты — сон и дом, мой свет среди оврагов,

Где ночь целует выжженную степь,

И даже если нет на карте знаков,

Я знаю: ты — единственная цепь,

Что держит душу над пустым провалом,

Где звезды пахнут горькою полынью,

Где каждый шаг становится началом

И обрывается, как ветка на краю.

Хоть от любви душа моя раскололась

На тысячу осколков — как стекло,

Всегда один, с единственным глаголом,

Всегда поет, чтоб заново зажгло

Тот самый свет, что ты зажег когда-то,

Когда я был еще не слеп и нем,

Когда еще не знал, что плата за шаг этот

— быть в вечности ничьим.

В ладонях — реки ало-красных стекол,

Их острый блеск оставил в сердце след,

И каждый отблеск — это тонкий посох,

Которым я сбиваюсь с ног, с монет,

С дорог, с имен, с надежд, с чужого слова,

С проклятий, что молчат на языке,

С того, что было, будет ли, готово ль

Сгореть дотла на медленном огне.

И без тебя мне не познать полета —

Того, где тяжесть тает, как роса,

Где крылья — не перо, а просто что-то,

Что держит небо и несет леса

В моей груди, где ты когда-то вырос

Из тишины, из капель, из пустот,

Где даже тишина — твой тихий выдох,

Где каждый шаг мой — это твой полет.

Смогу ли сделать? Сердце — как колодец,

Где гул от паденья — твой ответ на зов:

«Приди, сломайся, стань моим уродцем,

И мы разделим горечь всех веков».

Но я стою на грани, на изломе,

Где шаг — не шаг, а вечное «прости»,

И даже в этом раненном разломе

Твой голос шепчет: «Можешь не идти —

Ты уже здесь, ты — все мои дороги,

Ты — каждый камень, в реку брошенный,

Ты — тишина, что замерла в итоге,

Когда назвал я имя твое после».

Так что же мне — шагнуть или остаться

На берегу, где ты — соленый свет?

В ладонях стекла продолжают драться,

И каждый шаг — разбитый силуэт.

Я выбираю трещину, где можно

Еще дышать тобой через края —

Не делая ни шага, но невозможным

Касаться невесомости твоей.

Исчадье слов

Я выпал из чьей-то головы,

Как недодуманная мысль.

Февраль мне ребра простудил,

И я по улицам носился.

Ломился ветром в каждый лоб,

В прохожих впечатываясь с хрустом.

Мне вслед кричали: «идиот»,

И становилось даже вкусно.

Зови меня исчадьем слов,

Ошибкой букв, нарывом речи.

Этот ярлык я принять готов,

Надев его себе на плечи.

Брани сильнее, не жалей,

Швыряй определения хлестко,

Я из словесных ваших бед

Себе построю путь небесный.

Бездонный ров

Моих изъянов край далекий —

В груди бездонный черный ров.

Я нахожу свободу только

В падении за грань оков.

Но парадокс жесток и вечен:

Чем глубже падаю во мглу,

Тем крепче этой же свободой

Себя к бессилию кую.

Здесь каждый изъян — не рана, а петля,

Что стянута на горле тишиной.

Я — колокол, разбитый вдоль и поперек,

Чья трещина зовется глубиной.

Чем громче бьюсь о стены пустоты,

Тем гуще эхо в бездне затихает.

Свобода — это выбор высоты,

Когда твой мир на нитке отдыхает.

Я падаю — и в этом нет стыда,

Лишь странный ритуал самоочищенья.

Я сбрасываю кожу, как года,

Чтоб снова стать зародышем забвенья.

Внутри меня — остывший лабиринт,

Где каждый шаг — черновик воскресенья.

Я сам себе и страж, и склеп,

И птица, что не помнит оперенья.

Но цепь — не то, что держит извне, —

Она внутри, как в сердце инородный камень.

Я разбиваю все, что дорого мне,

Чтоб ощутить, что я еще не камень.

Свобода оказалась не крылом,

А тяжестью, что давит на суставы.

Я стал своим же собственным врагом,

Хранящим одиночество, как славу.

О, парадокс, ты — вечное шило

В боку у гармонической судьбы!

Чем больше крыльев я в себе открыл,

Тем меньше неба остается для мольбы.

Чем глубже я смотрю в свои изъяны,

Тем меньше света можно удержать.

Я разбиваю зеркала и планы,

Чтоб только вновь осколки собирать.

И вот я — полководец без солдат,

Идущий в бой с самим собою рядом.

Мои знамена — темен и распад,

Моя победа — пить из бездны яд.

Свобода? Нет, всего лишь круг замкнутый,

Где я — и жертва, и стрелок, и мишень.

Я — выстрел, замирающий на слух,

Я — утро, что сменяет ночь и тень.

Я кузнецом служу своей беде:

В горниле сердца раскаляю прутья,

Чтобы, согнувшись в этой тесноте,

Ковать из тьмы сияющие путы.

Чем ярче свет в изъяне преломлен,

Тем глубже тень от каждого излома.

Я свободой до безумия очарован,

Но эта страсть — цена живого дома.

И если вновь спросить: «Зачем все это?», —

Я отвечу лишь молчаньем, как стеной.

В моих изъянах больше правды света,

Чем в совершенстве, купленном ценой.

Я падаю — и в этом тяжком взлете,

В неумолимом гравитации нуля,

Я нахожу, что быть собой в полете —

Это принять, что ты — своя земля.

Когда стемнело слишком рано

Я звал ее туда, где все горит,

Где мир кипит и требует порыва.

Она хотела — просто быть в руках,

Без сцен, без рамок, тихо и красиво.

Как будто жизнь — не роль и не подмостки,

Не выданный кому-то строгий текст.

Мне нужен был рассвет — острее, громче,

Ей — теплый вечер, дом, знакомый крест.

Я строил путь из дерзости и риска,

Где каждый шаг — как прыжок в пустоту.

Она искала свет в окне и чашку

С горячим чаем, тишь и теплоту.

Я говорил: «Нам тесно в этих стенах,

Мы рождены для большего с тобой».

Она шептала: «Обними — без сцены,

Не делай нежность громкою судьбой».

И трещина росла — почти незримо,

Как скол в стекле, день за днем, в тиши.

Я видел зарево в холодной дымке,

Она — как гаснет свет в ночи.

Февраль студил город до безликости,

Я снова рисовал огонь вдали.

Она смотрела — долго, без улыбки,

Как будто знала: мы уже ушли.

И вдруг — когда стемнело слишком рано —

Я понял: свет, которым я горел,

Не греет, если рядом нет той самой,

Ради которой я и жить хотел.

Теперь я спорю с ветром и с собою,

Афиши рвутся, розы лежат у моих ног.

И серпантин шуршит сухой листвою —

Как все, что я сказать ей тогда так и не смог.

Маяк в ненастье

Смотрю назад, туман скрывает дали,

Где призраки несбывшихся надежд.

Осколки чувства, что в груди терзали,

Мерцают горечью угасших встреч.

Но твой голос, как маяк в ненастье,

Зовет меня, пронзая толщу лет.

В нем эхо счастья, эхо нашей страсти,

И вечный, негасимый, теплый свет.

И я иду, сквозь боль и сожаленья,

Неся в себе огонь твоей любви.

Он греет душу, заглушает тленье,

И зажигает новые огни.

Каждый твой взгляд — как прикосновенье,

Что исцеляет раны прошлых дней.

Ты — воздух мой, мое успокоенье,

И нет на свете никого родней.

В душе моей — бурлящий океан,

Где бьются волны страсти и тоски.

Но каждый раз, когда ты где-то там,

Успокаиваются бурные всплески.

Ты — тихий берег, где нахожу покой,

Укрытие от жизненных угроз.

И лишь с тобой я обретаю строй,

И забываю горечь горьких слез.

Пусть мир вокруг трещит и рушится,

И звезды падают с небес.

Твой образ в сердце моем кружится,

И дарит веру, полную чудес.

Ты — мой приют, моя отрада,

И каждый шаг к тебе — к себе, к мечте.

Ты — моя вечная награда,

И смысл всей жизни на земле.

Когда надежда перестала биться

Здесь воздух издавна пропитан гнилью,

Черви поедают твою плоть в гробу.

Мечты не сбылись, мама плачет у могилы,

Ты однажды сдался, но уже ничего не вернуть.

Тишина давит, тяжелая, могильная,

Словно саван, окутавший несмелый свет.

Каждый вздох — предсмертная, зловещая идиллия,

Растворяется в пучине прожитых лет.

Здесь не слышны крики, лишь шепот сожалений,

Что теперь поют свою похоронную песнь.

И отголоски прошлых, несбывшихся велений

Тлеют так же, как и то, что превращается в плеснь.

Материнские слезы — вечный упрек немым камням,

Память о том, что могло быть, но не случилось.

Каждый цветок на кресте — как напоминание дням,

Когда надежда еще в сердце билась.

Но время, безжалостный скульптор, залепило трещины,

Замуровало двери в светлое грядущее.

И остались лишь обрывки, потускневшие вещички,

Да, эхо отчаянья, безумно щемящее.

Ты сам возвел себе эту тюрьму из мрака,

Своими страхами, сомнениями, слабостью души.

Теперь безмолвен, жертва собственного знака,

И лишь черви, неустанно, жадно едят в тиши.

Нет пути назад, лишь вечная дорога вниз,

В царство забвения, где царствует покой.

Но покой этот — лишь иллюзия, лживый бриз,

А истина – пустота, что навсегда с тобой.

Так и лежишь, забытый, в холодной земле,

И каждый червячок — квитанция за грех.

За то, что выбрал сдаться, до конца не идти,

И оставил мир без своего тихого смеха.

Теперь лишь прах и тлен, и тихий плач матери,

Который слышишь только сердцем, в глубинах тьмы.

И так будет вечно, пока не иссякнут матери,

А с ними и последние отголоски твоей зимы.

За чертой. Без имен и лиц

Отлюби меня так, чтоб ребра — как струны — звенели,

Чтобы воздух в груди превращался в расплавленный воск,

Чтобы мы в потолок, словно в черное небо, смотрели,

И белели глаза, и слепой нарастал небосвод.

Отлюби меня так, чтобы время, споткнувшись, упало

И разбилось на сотню осколков — секунд, тишины,

Чтобы сахаром та — на губах твоих соль закипала,

И два сердца, как два океана, сшивались в волны.

Чтоб в позвоночник мне вписались твои позвонки,

Как в старую рукопись — новые, жгучие строки,

Чтобы мы, как из одной и той же реки,

Вытекали в предсмертные, дикие стоки.

Чтоб на простыне оставался не пот — а узор

Из созвездий, что мы выжигали друг в друге

Вслепую, чтоб потом, через год,

Я ловил твой странный привкус и не знал —

Где тело мое, а где — черный твой взгляд.

Отлюби меня так — как отстреливают патроны

На последнем рубеже, где уже некому наступать.

Чтобы кости мои, как речные крутые затоны,

Размывались тобой и уже не хотели всплывать.

И когда этот мир, наконец, перестанет быть нужным,

Мы застынем в петле из сплетенных локтей и колен,

И я выдохну тихо: «Ты стала моим воздухом, женой,

И теперь мы — одни. За чертой. Без имен и без лиц».

Так отлюби — до прозрачности, до кислорода,

До той точки, где тело и дух — это два лезвия,

Где кончается слово и начинается «ода»

Безглагольная, черная, дикая, вшитая в кожу мою.

Отлюби — не оставь ни царапины, ни шрама,

Кроме той, что под сердцем, как метка живого огня.

Я хочу быть твоим до последнего, главного, самого,

Пока свет не погаснет и мы не утонем вдвоем в тиши.

Зыбкое серебро молчания

Сквозь легкий туман витает нежный запах,

Наполненный предчувствием волшебных встреч.

Небеса творят — звезды в нить сплетались,

Лунный блеск дорогу к встрече озарил.

Вдоль сонных аллей, где дремлют кипарисы,

Ступает тишина на бархатных ладонях рос.

И каждый лепесток — письмо, что пишет высь нам,

Где строчки из огня и серебра всерьез.

А в воздухе дрожит обещание объятий,

Как струны арфы, тронутой рукой зари.

И два сердца, как два птенца в одном распятье,

Бьются в такт, чтоб эту ночь не разлучить, смотри.

Взгляни: луна струит свой мед сквозь листья клена,

И тени — словно музыка забытых снов.

Мы здесь, на грани яви и блаженства стона,

И время превратилось в тихий, вечный зов.

Ни слова не нужно — все сказано молчаньем,

Тем зыбким серебром, что льется из-за туч.

Венок из звезд сплетен одним дыханьем —

Две души, что нашли друг друга среди туч.

Идем на свет — он льется из твоих ладоней,

Где каждая черта — застывший лунный стих.

Мы — два крыла, что в этом синем, звездном доне

Слились в полет, чей путь навеки не затих.

Страх переступить порог

Вина греха — надежда на спасенье.

Во всепрощенье веруя — ответственности нет.

Себя вручить судьбе, и все же светом веры

Сжигать сомнений мрак в глубинах тишины.

И так, по кирпичу, воздвигнуть себе крепость.

Для каждой трещины отыщется свой догмат.

Ты спрячешься внутри, оставив снаружи смелость,

Но страх переступить порог не будет рад.

И не желая ничего доказывать — ни действием,

Ни ярко явленным бездействием своим,

Ни следствием его, — называя иным иное,

Скрывать настолько глубоко первоначальный смысл,

Что мысли, воплощаясь в строки, утрачивают истину свою.

Настоящее в чистом виде — не агрегатное состояние.

Обретая очертания, оно лишается значения,

Ведь подменяется словами.

Циркуль проткнувший висок

Вползая в разум ее, в каждый темный уголок, Ты оставляешь метки, чтоб не сбиться потом с пути. И каждый день выводишь несколько неровных строк На этих острых, никем не целованных ключицах.

Ты — картограф, чей циркуль протыкает висок, Пока она спит, не ведая, кто и откуда. Твой след — не чернила, а выжженный порох и песок, И каждое слово — осколок разбитого блюда.

Она просыпается с дрожью, не помнящей дна, С гудящей воронкой под ребрами, в месте пустом. Ты — нож, что забыли убрать, и теперь дотемна Она носит в груди этот свет с ледяным крестом.

На ключицах — стихи, как натянутый нервный канат, Как трещины в статуе, скрытой под снегом забвенья. Она зеркала обходит: там, в глубине, спит ад, Разлитый по линиям, полный нездешнего тленья.

А ты пишешь, сбивая ладони в кровавый узор, Вколачиваешь рифмы, как гвозди в сухую древесину. Ты — сторож, и палач, и слепой режиссер В ее театре, где свет провалился в турбину.

Уголки ее мыслей — твои города и леса, Ты вешаешь флаги на каждом забытом повороте. И если она попытается сбить адреса, Ты просто начертишь их заново — в ее же плоти.

Так метка за меткой — и нет уже чистых страниц, Только шрамы под пальцами, только хрип в алфавите. Ты вползаешь все глубже, как запах отравленных спиц, И к утру она пишет твой почерк в своей скрытой свите.

А ты не уйдешь. Ты — закон, ее воздух и дрожь, Ты — нота, застрявшая в горле у тихой сирены. И каждую ночь, как впервые, ее разберешь На атомы, буквы, на соль, на руины и стены.

Тот путь, что ты метил, — не к дому, а вглубь, в никуда, В нейроны, где память сворачивается в спирали. И эти строки на ключицах — всегда вода, Которую пьют, но которую не пьют с магистрали.

Эхо той любви

Словам, которых не было в помине,

Эпитетам, утратившим свой цвет,

Прикосновениям, мертвым и холодным,

Глазам, кричащим тихое: «ты мне свет».

Иллюзия, забытая навечно,

Я лгу — она кружится вновь и вновь.

Бокал с чем покрепче, запястье беспечно,

Рыданье в тишь, где замерла любовь.

Сон убивал. Я клеил из надежды

Мосты к тебе сквозь сумрачный мрак.

Все рушилось. И я стоял, как прежде,

Между борьбой и пропастью во снах.

В сознании — сомнение и пепел,

А там, где ты — исполненность и пыл.

Смирение, восторг — я снова не слеп,

Ты лучшая из всех, кто рядом был.

Так что же есть, когда слова сгорают,

Оставив только угли на губах?

Когда эпитеты, как листья, облетают,

И цвета нет ни в снах, ни в зеркалах?

Тогда я помню: ты была — и это

Сильней, чем все отсутствия и тьма.

Ты — та, что выткана из чистого рассвета,

Ты — та, что держит, даже если нет письма.

Я строил мост из склеенных осколков,

Из шепота, разбитого в стекло.

Ты шла по нему, не ведая ни толков,

Ни боли, что в перилах зацвело.

А сон все убивал, и я все клеил,

Пока не понял: мост не нужно строить.

Ты не на том берегу, ты — в вене,

Ты — пульс, что учит заново, не стоит

Бороться с пропастью, когда в груди —

Твой свет, твой пыл, твое «не уходи».

В сознании — пепел, но он тлеет,

Когда я имя твое во тьме шепчу.

Сомнение уходит, каменеет,

А я к тебе все тяну свечу.

Иллюзия, что я считал забытой,

На деле — вечный двигатель в крови.

Бокал допит, запястье не разбито,

А в тишине — все эхо той любви.

Я не ищу теперь других дорог,

Мне не нужны новые созвездья.

Ты — лучшая, ты — самый главный вздох,

Мое последнее и первое предвестие.

Ты мне свет — и это не метафора,

Не эпитет, чей цвет уже истлел.

Ты — та, чье имя стало алфавитом,

Где каждый звук я выдохнуть посмел.

Мир созданный нами

Не исчезай так внезапно, не терзай себя мыслью, Что искренность ранит — нет, она дарит смысл. Просто поверь: каждое слово — не пустота, Там, где мы есть, — нет места никому, кроме меня и тебя.

Время замедлится, утонет в минуте, Где только твой пульс, только мой — в этом уюте. В твоих глазах я читаю историю, Мир, что был серым, стал новой территорией.

Откройся мне полностью, не прячь своих ран, Пусть боль и сомненья уйдут в никуда. Ведь только в искренности — исцеление, Способное растопить даже вечные тени.

Ты — мой компас, мой свет, мой якорь в штормах, Я пойду за тобой даже во снах. В моих руках ты не весишь ни грамма, Страх исчезает — ведь ты моя главная драма.

Пусть эта связь станет нашим домом, Где нет места лжи, где нет переломов. Только мы — в этом мире, огромном и чистом, Где мы — одна история, без лишних смыслов.

Напутствие

Клади в котомку соль и спички,

Обутым пей на кухне чай.

Ведь жизнь – такая, брат, привычка,

Меняет, как ночной грааль.

Бродить по улицам пустым,

Где звезды сыплют серебро,

И слушать скрип шагов ночных,

И знать, что где-то ждет добро.

Не бойся выйти за порог,

Там мир огромен и велик.

Пусть ветер бьет под самый бок,

Не унывай, не прячь свой лик.

Встречай рассветы у реки,

Лови туман над гладью вод.

Пусть дни бегут, как мотыльки,

Пусть вдаль уносит жизни плот.

Ищи себя в далеких странах,

Где солнце жарче, небо синей.

Забудь печали и обманы,

Будь с каждым днем сильней, счастливей.

Впитай пейзажи, ароматы,

Все то, что манит и зовет.

Пусть оживают в сердце даты,

Что в памяти своей найдет.

А если вдруг настанет час,

Когда усталость одолеет,

Ты вспомни, друг, про этот сказ,

И сердце вновь теплом согреет.

Вернешься в дом, где ждет очаг,

Где близкие, где все родное.

И даже если будет страх,

Ты встретишь все, что над тобою.

Укрой

Защити от чужих холодных взглядов, укрой.

Сожми в объятьях так, чтоб стерлись все лица.

Мне ничего не нужно — просто дай уснуть,

По-детски, припав к твоим ключицам.

Пусть мир скользит за окнами бесшумной тенью,

Пусть тишина, как маятник, качает эту ночь.

Я в горьком изголовье — твоим прикосновеньем,

Как берегом, укрыт от ветра, от тревог.

Глаза твои — два озера, где тонут все сомненья,

Где волны нежности смывают боль и пыль.

Я душу снял с петель, как дверь от запустенья,

И впустил тебя в свой самый хрупкий, летний штиль.

Дай мне забыть, как стынут строки на бумаге,

Как бьется слово о стекло чужой вины.

Я только здесь, в твоей божественной отваге,

Остаток тишины вымаливаю из-под твоих ребер.

И пусть другие лица — лишь шрамы в проходящем свете,

Их имена — как выцветшая вязь на острие.

Я спать хочу, уткнувшись в твою нежность на рассвете,

И ты — мой сон, мой воздух, забвение мое.

Где свет не гаснет

И если мир вокруг лишен ярких оттенков,

Не рискуй разукрасить его своей болью.

Не трать краски на пустые, жалкие сценки,

Когда не знаешь, найдет ли твой труд с кем-то долю.

Лучше ищи тот источник, где свет не гаснет,

Где краски бурлят, где каждая тень — жива.

И только там, познав гармонию страстно,

Смело твори, ведь твоя кисть — это дар.

Черпай вдохновение из зеркал природы,

Из эха чужих мыслей, из немого плеча.

Создавай холст, где смешиваются воды

Двух сердец, пусть даже в молчании, с горяча.

Лишь в диалоге душ, в переплетении взглядов,

Рождаются шедевры, что вечность их хранят.

Не бойся обнажить свои тайные клады,

Когда знаешь, что их встретят, и им будут рады.

Шум прибоя

Смотрите: я не гладок и не ровен,

Как море в штиль я редко полон тишиной.

Я — шум прибоя, вечно сам не свой,

Что в каждом всплеске жизнью удивлен.

Изломы

Есть те, кто всегда в сердце — даже без встреч,

Как в замкнутом склепе — забытая речь,

Как в комнате пыльной — чужой силуэт,

Что дышит сквозь шторы на грани побед.

Я помню не лица — я помню изломы,

Где воздух густел от несказанных слов,

Где мы, как два берега, были знакомы

Через толщу воды, через ропот ветров.

И если разлука — есть тонкая нить,

Что тянется в вечность сквозь иглы дождей,

То значит, и смерть нам не сможет сменить

Ту дрожь, что живёт в глубине новостей.

Сплетённые

Любить тебя — самая нежная пытка,

Где сталь позвонков проржавела дотла,

Где сторож и узник — одна калитка,

И тень от неё, как петля, тяжела.

Но кто же палач, если плеть — это взгляды,

А крик — это шёпот, что вьётся в ребре?

Мы спутаны туго, как корни рассады,

И роли меняются в нашем костре.

Не вырвать, не выжечь — мы спутаны вьюгой,

Где кончился я — там начало тебя.

И нежность — не пытка, а долгая мука,

Где двое — единая дрожь бытия.

Отсвет

Такие, как ты, не встречаются дважды —

но в каждом прохожем живёт твой отсвет,

и тихая искра в ночи безысходной

греет тех ещё, кто однажды успел.

Заметённые следы

До утра — считаные часы, и некуда спешить.

Стрелки кружатся, как в забытой карусели,

Словно всё, что было можно, можно отменить,

Только мы сидим и смотрим, как на шторы сели

Тени, что длиннее нас, темнее, чем тоска,

И луна плывёт, как старый, выцветший билет.

Некуда бежать: дорога в небе широка,

Но следы заметены, и времени уж нет.