Мениски

Мениски

Я шла к тебе до воспаления мениска,

лунного серпа, вогнутого в коленном диске.

Внутри узкой трубки невысказанные записки.

Ты ставишь меня на колени

психологическую травму придавив молчанием.

У других колени вовсе сломанные,

из кривого ребра Адама Евы парят невесомостями,

но они в облаках молчат, приостановленные.

Но я не могу без твоей любви,

ты поднимаешь меня с постели врачебным предписанием.

Пристрели меня, чтобы сгорели в углу костыли, придурковатую, because I loved you.

Мне за сорок, я в учебном классе

Не с тобой, и никогда не вместе

сумасшествия предместье.

Ход сознания несуществен,

а созвездий ход нечестен.

Мир велик и, вроде, многоместен,

вот аврора над собором.

Мне за сорок, я в учебном классе,

мир помешан и конечно

я сдаюсь твоей любви без спора

очень скоро, очень скоро.

Виктор Образцов - Сквозняк труху выносит с чердаков

сквозняк труху выносит с чердаков седую пыль дары чумных веков руками собирают перелюди

в перчатках капюшонах и очках святые - ищут истину в бычках и рефлекторно думают о блуде

и шепчется с березой старый вяз так бесереберно-седобородо что купола качает мать природа и гром гремит как полубожий глас

Алтайский маралий

Под пологом бережного сна в паутине сна галлюцинаций, пьяный лес, целуется сосна с придорожным ливнем радиаций.

На столбе разжижены смерчи, тихо свет ей песенку заводит, громко бряцают его ключи, почва из-под ног опять уходит.

А дальше песенка приболевшей мученицы. Песенка без ритма и без снов, почти неслышная и слабая. Весна, стоит замок подтаявший Винтервил, серое набрякшее небо, жемчужины огня на позвонке, он склонился, сгорбился и влево он него ход странных в балдахинах людей в страну, поют о том, что небо и дожди – все это компромиссное, как молоко течет из вымени кумысное, люцерновый, поемный пожевал старик маралий, корень в утомлении, в упадке сил, что здесь Алтай расположился вдоль дороги и сейчас здесь расцветает. Предложил отвар туману, и он стал довольно синий, чудодейственное свойство изучает излучая зимостойкий и прохладный, мерно требовательный к влаге, в ширину довольно медленно течет отвар к бумаге, позволяв использовать резервы организма лишь на то, что назовут потом «левзеи мне любимые».

Лекарственное

Под скальпель хирургам ложимся, и режет зима

штормами и бурями долгих разлук по весне отгремя

как расстрел, но зверьми, лапу кровавую во мне уйми.

То с кручи мчась

До крайности обострюсь,

до крайности чувственные дни.

В блаженстве утопая,

полнейшей необходимости любви.

В сохранности из стали все тайны,

доискивайся и меня пойми.

Зазвенят клинки, где терновники благоухают

белым потом своим,

я тебя оботру и дождем, и снегом,

и в холоде только живи,

а потом разгоряченное тело в генетический склоню интим.

Пусть взбесится мой пульс в любви бессилии

Пусть взбесится мой пульс в любви бессилии,

покрепче пристегни свои напульсники.

Беда костям, но спинам легкокрылее,

кириллица, инсульты и конвульсии.

Мамулечка так подросла, как минимум

малиннее все листья и сочатся слитками ватерлинии.

Какие слитки? Слитки серебра разговорного,

молчание не достигает возбуждения психомоторного,

беспокойства в степени выраженности суетливости,

образованной потоком воды в промоине, моей водой твои водоемы напоены.

По-своему прекрасны экспромты,

где ты рвешь мои блокноты,

как пергаменты бересты на березовые аминокислоты,

пробковый шлем срывая, ажурные чулки стягиваешь меня нагибая,

тебя интересовали деревья, но ты не терпел постоянную болтовню,

но я молчала, я была с тобой с минуты на минуты готовая погнаться, нагоню,

к самому худшему приготовясь,

как волчица лесная ночью встревожась,

я пыталась забыть тебя, но ты мне близок, вспомнись.

Я не знаю откуда ты, но здешним нравится ссориться.

Я накладываю на свой темперамент вериги

для смирения плоти

как преступница, но я была верна тебе, ты мой бог обыкновенный и невеликий,

у тебя красивый голос, а я просто девочка смешная, и ты меня нагибая, полудикую, становишься дословный.

Буквальный, соответствующий источнику, без примечаний и сносок, любовный,

без покрышек и ледышек,

средний мозг, но ты есть сам совершенный в дуге хлам.

Игольное ухо не сгибающему себя в дугу уму, можешь легко пройти в меня, попаду только кому?

Задыхаюсь как солнце в густой дымке, ты твердый и прямой, тебя приму.

Меня изнутри спрысни, если позориться, то до конца позориться,

инсулин закончился, я умираю под напором совершенного приора

и стихи мои метисные.

Ласточки

Он отмахнулся от меня,

а день тот выдавался трудным.

Летели ласточки звеня

белесым дымом беспробудным.

Ни дня не знал покоя он,

но шел путем ко мне маршрутным.

И нитехвостых легион

ловил огнем ежеминутным.

В полете быстром много гнезд,

по август с мая плыло лето,

не уставал усталый мозг

его подглядывать за этим.

И то, что он весьма могутный

я знала словом абсолютным.

Важно меру соблюсти

Важно меру соблюсти,

лепешки тают во рту, хозяйничать

я разрешаю, а ты хрусти

начинкой сыра, мостина свайная.

Мы непривыкшие грести

не троеперстием, а займами.

Я все бесплатно отдаю –

блюда мучные, бескрайние, трепан в кости и пусти

десант снежинок кухарки чайником.

Шоколад с беконом в кленовом сиропе

«Я не знаю,» – почти простонала я

на вопрос, который час, когда услышала во сне тебя.

Гроза дня мало-помалу теряет силу

и мы садимся на крыше вдвоем, два силуэта, единый объем,

крыша чуть повыше города над монастырем.

Твоя одежда дымится, во всем

теле твоем испаряется дождь и тоже в моем.

Теплота, нахлынувшая ветерком, обнимает,

но мы никуда не встаем, а продолжаем сидеть влюбленным ноябрем.

А лица краше и даже неестественно светло в белках, а за ними

сколько ты не всматривайся, хоть ослепни, течет молоко.

Утихомирилось бегущее время вскачь, и я с тобой нежна,

а ты со мной в хлюпающем лабиринте улиц и дальше тишина, легко

рука обнимает колено, отводит крыло, перегибаюсь через парапет и вижу снова дно.

Дома, дома… Шоколад с беконом в кленовом сиропе хочешь?

В Бостоне такой производят. Ты говоришь, что хочешь,

и слабая смутная дымка овевает наши будничные разговоры.

В моем взгляде не разглядят беду,

в твоих глазах найдут мою прозрачную слюду, света не будет всю ночь, и я никуда не уйду.

Ты садишься ближе и гладишь мои волосы, начинаешь курить раздувая ноздри,

а потом поцелуем несмелым сдавив хрипоту мне рассказываешь, как растут цветы на снегу, на белом.

А сегодня соя, но скоро, скоро я напишу иное.

А сегодня созданное для любви простое, но скоро, скоро мы город перестроим

и я напишу тебе жаркое побеспокоя, и ты берешь меня одну.

Дернуть мускулом

Он прислал ей текст поздней ночью.

Исправь мою рукопись своим ритмом,

телесностью, растяни мое тайное неохочее,

бандерильеро открывается твоим алгоритмам,

дает себя на растерзание в акте примордиальном, примитивном

тяжелого поэта доминирования инстинктом,

науськивая сначала, чтобы потом покрыть,

я сознательно перестаю контролировать ритм, чтобы окунуться в эффективное

взаимодействие, дернуть мускулом неповторимым.

Таких как я больше нет.

И я начинаю править, корректировать,

как будто вытаскиваю не зарегистрированную в библиотеке книжку,

украденную, я анти-нарратор, а ты, мой параноидальный мальчик, реаниматор.

Я же играю музыку, сочиняю ее,

мне совершенно не важно назовешь ли ты меня экспериментатором, иллюстратором,

полную околесину обнулишь каким-нибудь взглядом предвзятым,

помни, что музыка превыше всего, превыше стихов, потому она и крылатая.

А ты смуглый, потому что рожден у моря,

я забыла тебе рассказать об этом, но это позже, в другом разговоре.

Моя бессодержательность сглаживается тем,

что наши пальцы под столом встречаются как будто невзначай,

миллион людей сидит за этим столом и нас не замечают

заполняя лакуны пустоты бессмысленными разговорами,

беседами в которых не плещется море…

Я пойду побегаю и допишу попозже,

а ты пока погладь меня по ножке…

Камуфляжную курточку преврати в бальное платье и напомни как танцевать…

Еще про капсулу

Да, тематика вполне себе ничтожная,

нежность висит дождями невозможная,

глубокая апрельская прогалина

и пара жигулевского ценна,

над нами картина Рене Магритта,

и неосведомленность касательно пустоты зеленым яблоком излитым,

насытимся ли яблочком, помытым под дождем?

Ты трогаешь мои пальцы осторожно попеременно что-то вскрикивая

гостям, рассевшимся вокруг нас, лица бледные, безликие.

Лениво растянувшееся вдаль время, пустота,

но ты хочешь меня к своим бедрам крепко прижать,

подышать, из мягких губ вдохнуть дым не понимая сердобольно

почему на сотни тысяч миль от всей Земли тебе дышать не больно.

Мы стоим не треугольно, я писать буду тебе и не печалиться нисколько.

Пожелаешь всю меня насадить на тело, внутренняя капсула взрывается мозолью?

Одуванчики

Богатой будет как алкаш,

поющий с другом а капелла, и

чистой словно аффинаж

металлургический и целый,

от примеси очистится вода

благодаря применению ртути, серебра

тоже будет вдоволь, и зияет слюда

благодаря дефолту любви, что так стара.

Но сколько будет шалфея лекарственного в ложке, метелки мутнеют?

От взгляда твоего непосильно тревожного звезды хмелеют.

Немножко потолстея и немножечко сдурея от влажного шепота,

давай потанцуем в понедельник, я в юбке клеш как много одуванчиков желтеньких.