Майланхолия

Глава 1

Меланхоличный сонный паралич

Опускается каждую ночь на меня

И с грустной мордой своего лица

Он душит кошмарами

Из цветов белых таких, лохматых.

А там во сне я закрываю двери на засов,

Лишь бы он не проник, даже лапой

Белой или седой. Неважно.

Но он успевает проникнуть в окно.

Ведь, как там говорят эти люди,

Которым не всё равно?

“Его гонишь в двери, а он лезет в окно.”

А потом ты отходишь, плюешься смачно,

Машешь рукой.

А хай!

Он ведь милый такой,

Белый, пушистый и с красным носом.

Кого-то напоминает — не правда ли?

Очень…

Быть может, кота или кошку?

А

это важно?

Не столь.

Глава 2

Грусть прорастает корнями из головы

Вверх к потолку,

Ты сидишь на полу и ждёшь,

Когда отрастет борода или ветка деревьев

Из подбородка к полу.

Ты думаешь, что взрастишь

На ней яблоки из Эдема.

И когда же они поспеют,

Покроются красным цветом,

Ты их оборвешь и на рынок снесёшь скорее,

Что находится в Иерусалиме

Возле Аль-Аски,

Что когда-то была древним храмом,

Который по предсказанию Иешуа

Рухнул, если внрит всем догмам.

Ты продашь эти яблоки,

Купишь на деньги мёд, орехов

Разных сортов и цветов,

Два пирога в булочной

И домой принесёшь.

Сваришь, быть может, горький кофе

На костре у себя во дворе,

Отпиливши корни и ветку,

П

рогонишь депрессняшку.

Глава 3

Мэри с грустным лицом

И в чёрном платье,

Утром берёт со стола чашку,

Наполненную доверху крепким чаем,

И спускается в сад,

Где у пруда растёт раскидистая

Ива с плакучими ветвями,

Стоит под деревом скамья

Цвета медвежьего ушка.

Мэри проходит туда,

Поправляя платье, садится,

Ставит чашку себе на колени,

Смотрит вдаль долго

И мечтает

Об Олди Оленни,

Как он вернётся с войны в Ираке

Живым и самое главное целым,

Они состояться с ним браком,

Сначала гражданским,

А затем церковным.

Да только не знает Мэри о том,

Что Олди погиб при исполнении долга,

Где-то в Багдаде среди песков

Лежит его труп…

Мэри сидит, попивает чай, с меланхолическим лицом,

А вокруг расцветают розы….

Глава 4

Тим Бёртон пешком возвращался с работы,

Снимают очередную мистическую картину

Про мальчика Билли с железным сердцем

И девочку-куклу с синими волосами,

И вот Уолтер свернул в не туда, куда нужно,

Пошел по другому пути,

Через болота, тростник и цветущую мать-мачеху,

Там квакали жуткие жабы,

Которые распугали всю рыбу в пруду,

Стелился вечерний, местами зловещий туман,

Тим нацепил на нос свой очки, чтоб…

Что? Рассмотреть. Кого?

Летящую шумную птицу вдалеке,

Которой громкости не занимать —

Трещала о чём-то своём

И несла на хвосте прицепившегося Джонни.

Бёртон присел в кусте, спрятавшись от птицы и Джонни тоже,

Думал, что не заметят его,

Но крепко ошибся —

Птица спустилась к нему,

Ударила его крылом по башке,

Сделала пируэт и улетела.

И только потом Тимати разглядел в ней —

Сороку с ме

ланхолическим взглядом.

Глава 5

Ты бежишь по мостовой,

Прячась от людского взгляда,

С голым торсом, в одних трусах,

У тебя горят уши от стыда,

Ты не знаешь, куда себя деть.

Но в какой-то момент

У тебя на руках и ногах появляется

Терракотовая шерсть,

На ногах копыта,

Ты опускаешься на четвереньки,

Скачешь, цокая по-оленьи

На брусчатке.

Вдруг кто-то закричал, тыча пальцем в тебя:

“Смотри! Олень! Лови его, лови!

Хватай!”

А затем раздался выстрел.

Ты огляделся, думая, что всё ещё город,

А оказался уже лес, деревья, кусты,

Ты перескакиваешь их ловко,

А за тобой погоня,

Кто-то выпустил стаю борзых собак.

Они бегут с лаем,

Вот-вот тебя настигают.

Кто-то крикнул:

“Опять мимо! Прицелься, дочка,

Будет отличная добыча!”

И дочка пустила стрелу.

Та настигла тебя скоро,

Пробила шкуру насквозь,

А дальше все неслось перед глазами,

Словно в замедленной съёмке:

Ты упал, сбросил с себя моментально рога,

Тело твоё оказалось без шерсти,

Из груди торчала стрела,

А их раны бежала кровь,

Растекалась лужей бургундского вина под тобой,

Ты вздыхал тяжело.

Те, кто гнались, подъехали,

Осмотрелись, выругались смачно,

А затем спустились с лошадей,

Тебя подняли на плечи и понесли

К хижине лесной, думали

Спасли, но оказалось

Поздно — ты потерял слишком

много крови.

Умер на глазах у дочки короля.

Глава 6

Я замираю дома на кровати,

Мне чудится бред галлюцинаций:

Я вижу Анну, что умерла вчера

От холода в постели и болезни страшной,

Она вздохнула тяжко и ушла

В миры, что лучшие земных.

Вчера я вызвал для неё в последний путь

Сопроводить — каталку в виде катафалка.

Её забрали, отвезли туда, что моргом называют,

А я весь день метался из угла,

Как ворон в клетке, что просил свободы.

Свободу Анна отдала,

Да только вот она всю душу забрала

И унесла с собой в котомке,

Теперь пытается отнять и силу у меня,

Пришла, уселась на кровати,

Да блымает глазами,

Кривит свои уста, а щёки бледны,

Как будто вижу я чужого мертвеца,

Не Анну, не девочку свою родную,

Не супругу, что под венец ходили с ней

И в церкви на коленях перед алтарём стояли.

И вот сидит она и шьёт иголкой толстой

Узорчатые швы,

Проводит по ноге моей

И делает прокол в коленке неглубокий,

Но мне не больно,

Как в песеньке поётся жуткой,

Уж слишком так прикольно.

Я вижу кровь бежит струёй

Из вены на кровать,

Я ржу, как мерин, в голос,

А голос, словно бы не мой.

Я вижу взгляд пустой

И Анна исчезает.

А я смотрю в туман,

Зову её, кричу, рву волосы на голове,

Ищу глазами,

Затем встаю с кровати,

Смотрю на ногу

И осознаю, что я сошел с ума.

Я к доктору схожу с утра,

Пусть спросит у меня:

“Ну, как дел

а?”

Назначит мне таблетки

От галлюцинаций.

Глава 7

Она сидела в кресле древнем деревянном

В наряде свадебном старинном

И швы стегала из паутины

На занавеске, что висела на окне,

А мне казалось, будто на руках моих

Та паутина проявлялась швами,

Из ран сочилась кровь.

Я погибал упрямо,

Мне нравилась такая боль.

Стежочек за стежочком,

Иголка за иголкой,

Протыкала кожу мне и вены

Становились тонкие,

И тело покрывалось чернотой,

И струпья вырывались из него наружу.

Она сидела прошивала швы,

Водила носом, рот кривила

От радости скорее, чем с испуга,

Что я гнию живьём,

Меня положат в гроб

И отнесут в могилу

На кладбище, что посередь пустыни,

Вороны уж давно так заждались

Свежатины отведать.

Она останется вдовой

И будет шить из паутины

Всё новые и новые судьбины

Своих мужей, друзей и даже братьев,

Которых у неё не счесть,

Она ведь та, кто собирает

Для себя трупины

И отправляет их по почте, словно мандарины,

Напичканные чаем.

Она ведь та, кого я ждал годами

И дождался…

И вот она пришла,

И силы на исходе,

И паутину шьёт,

И ж

дёт меня в остроге.

Я умер…

Дождалась…

Глава 8

Ты меня называл “гадиной”,

Я тебя обзывала “стервец”,

Ты впадал в депрессуху сладенький,

Я смеялась, дрожа от страха,

У меня начиналась паника

От того, что рвалась рубаха.

Я кричала, бежала к маменьке,

Прижималась к коленям родненькой,

А она не хотела, видишь ли,

Прижиматься ко мне,

Я была для неё чужой,

Не любила она обнимашки,

Потому что являла собою слово помощи.

А потом я стояла долго, доедала

Мной ненавистную пшенную слизкую горькую кашу,

От которой катились слёзы,

От которой в горле ком,

Без котлеты и пирога — невкусную.

Ты меня называл “гадиной”,

Ты был постоянно страненьким,

Волосики — ох, три волося на всю голову —

Тоненькие,

Ручонки и ноженьки дряхлые,

Животик имелся впаленький,

Одни глазенки светились огромные,

Будто и не мальчонка вовсе,

А волчьи или кошачьи — не разобрать.

Ты рисовал на асфальте мелом

Классики, буковки, машинки и трактора.

А однажды случилось так,

Я ударила тебя наотмашь,

Ты упал — ветром сдуло —

И лежал в грязи, словно паинька.

А спустя осьмадцать лет

Ты стал директором какой-то фабрики,

Но а я — ведьмой с волчьим оскалом,

Повадкой и грацией кошки.

Ты меня называл “гадиной”,

Я же теперь подтверждаю

свой статус…..

Твоя ведьма и шоколадина.

Глава 9

Ты знаешь, Марик,

Я так устала от этой

Парижской недобезопасности,

Я собираю чемодан и еду к маме

Отдыхать!

Мне надоело принудительно всё это созерцать,

Как ракай из вагона вчерашнего метро

Выкинули очередного алкаша на асфальт,

Хотя повсюду камеры висят.

Я так устала бегущею строкой читать,

Что в подворотне где-то ночью избили очередного какого-то бомжа.

Мне не важна работа, Марик,

Я и в теплице неплохо поработаю,

Чем буду наблюдать толпу безумных псов,

Гуляющих по Елисеевским полям,

Летящих на тебя.

Ах, да! Вчера я в парке, что рядом с башней Эйфелевой,

Словила кринж опять —

Клещей с десяток мелких красных

И хорошо, что только облепили мне штаны

Всего лишь.

Всё, Марик, я в деревню к маме,

Там хоть ракай с бомжами можно встретить редко,

А то и вовсе нет.

Ах, алкаши! Раз два — обчелся.

Там собак бездомных и курьеров на электросамокатах не видать издалека.

Ах, одичавшие собаки! Так те живут в яру.

Соседи злые? Марик, не смеши!

А здесь соседи разве мало отличаются от простаков?

И сплетни собирают,

И кости всем перемывают по утрам.

Одна соседка, так вообще, спроси её сейчас,

Куда ты положил носки вчера —

Ответить сразу без запинки,

Прослушивает стену стетоскопом.

Всё, Марик, до свиданья дорогой!

Я уезжаю к маме,

Я вызвала такси,

Оно уже приехало за мной.

Пока. Тебя я не зову, не жду,

У тебя дела, работа, трен

ировка, всё такое,

Тебе бросать нельзя….

Глава 10

Это… это не так уж и плохо,

Что на ужин всего два яйца

И, конечно же, гречка,

Ресторанный бефстроганов

Где-то задержался у края мечты.

И любовь твоя, милая пани,

Навевает мне скуку-ээтоски,

Я устал от неё, дорогая,

Что мне хочется просто лечь

В гроб могилы, что в склепе

Фамильном на горе да при замке

Вампирном. Хочется мне отдохнуть.

Это… это не так уж и плохо,

И вино из крови младенцев

Виноградных, что жал ногами

Челентано в каком-то кино.

А заделаюсь я Адриано,

Ведь, соседка не так уж давно

Мне призналась, что любила

Она Челентано и не только

В кино, а в реале встречалася

С ним. Говорила, что сильно

Любим. Только, кажется мне,

Что

не нужен я ей всё равно…

Глава 11

Луна раскололась чашкой горячего чая

И осколки разлетелись по углам,

Небо проплывает под ногами,

Мы гуляем жёлтыми руками

На огромных серых каблуках

И одеты мы довольно странно,

Словно попугаи вышли в ряд

Где-то на Сенатской площади

В Милане,

И галдят они, галдят

О дрожжах, продажах и грибах.

Солнце поглотило наше небо,

Разраслось оно в гиганта,

Превратилось в жёлтого слона,

И пошло по улицам плясать,

Словно та матрёшка из серванта,

Что у бабушки в лесу стоит.

Леший там сегодня пьянку закатил,

Пригласил русалок с маской,

А на стол поставил променад,

И спустя десяток дней

К ним явились черти и давай

Стриптиз уж танцевать.

Танцевали весело, задорно,

Раздевались наголо и лихо

Распыляли поцелуи в лоб….

Умерли русалки от запоя,

Мавка же сошла с ума,

Выхватила нож и тыкнула в чёрта,

Тот растаял, словно бы совсем исчез,

Ухватился за голову леший,

Завопил на весь дремучий лес

И схватил он мавочку руками,

Оземь бросил и она завыла,

А затем глаза закрыла — умерла,

Леший же повесился на дубе.

Лес окутан тьмой теперь дремучей,

Возле леса кладбище стоит,

Похоронен там летучий мышь огромный —

Влад Цепеш — вампир,

И король Артур приходит на могилу,

Чтоб проведать верного коня….

Треснул гром и небо раскололось,

Вскоре солнце всё у

ж поглотило,

И забылись мы на вечные года….

Глава 12

Приходила к кузнецу Морана,

Приносила злато серебра,

Приказала выковать серпа,

Да построить дом из черепов,

Что лежать в лесу среди холмов.

Приходила в чёрных одеяньях,

Чтоб Бажен–кузнец признал

В ней земное увяданье,

Бросил наскоро свои дела

Да пошёл искать мораньи черепа,

Чтоб построить дом себе и ей,

Позабыл своих жену, детей.

Но Бажен, не будь он кузнецом,

Посмотрел на злато серебро,

Усмехнулся смерти он в лицо

И давай наяривать — ковать

Он мечи другому люду.

Разозлилась на него Морана,

Засверкали яркие глаза,

Обернула кузнеца Морана,

Насадив на голову рога,

В оленя-человека навсегда,

Развернулась и шагнула в лес,

Унося с собою его память,

Одарив его беспамятством вовек.

И стоял Бажен среди кузницы,

Выпал молот у него из рук,

И вскричал он, словно не своим:

“Попусти, Морана! Выкую серпа я

Для покоса и построю дом из черепов.

Только пожалей моих жену и деток,

Забери рога оленьи ты.”

И услышал голос он Мораны,

Раздирающий всю душу изнутри:

“Нет, Бажен, побудь оленем

С год-другой, на третий приходи,

Я верну тебе обличье человечье,

Только память не смогу вернуть.”

Рассмеялась громко бубенцами

И покрыла снегом всё вокруг.

Так прошло два года, а на третий

Позабыл Бажен родимый дом,

Потерял он память человечью,

Приходил к Моране на постой,

Гладила она оленью шкурку,

Улыбалась мрачно про себя,

Думая о том, что люди глупы,

Потому

что держаться за дом.

Глава 13

О, Маат! Справедливости в мире нам не видать!

Марк Антоний ослаб и лежит на кровати — стонет,

А у власти стоит уже новый цезарий,

О котором весь люд говорит, что он победит и взайдет на престол священного Рима.

О, Маат! Справедливости в мире нам не познать!

Клеопатра схватила клубок, распустила его, взявши змейку за хвост,

Алехандро лежит и безжалостно стонет,

Его верные слуги кричат у шатра, что убит

Он врагом своего дорогого отца.

О, Маат! Я удушен болезнью со странным названием “яд”!

Беладонна с цикутой затуманили ясный мой взгляд,

Скоро Ра уж примчится за мной на своей колесницы златой,

Унесёт меня на закат и возложат рабы моё тело в гробницу в пирамиду Хеопса, что под мрамором близко к стенам моей усыпальни.

О, Маат! Справедливости в мире не было, нет и не будет!

Каждый будет убит, осуждён, удушен и отравлен.