Маша, ты помнишь?

Маша, ты помнишь?

«Ты пишешь обо всех. А обо мне?» — Спросила ты. И вспомнилась дорога, И школа на пригорке в вышине, Где медлил я, робея у порога. Мне скоро семьдесят. А тот рассвет Во мне живёт и греет столько лет.

Ты помнишь, Маша, первый школьный день, Когда нас всех по именам назвали? И на крыльцо ложилась сосен тень, А мы друг друга толком и не знали. Но ты уже была в моей судьбе — Я просто шёл, не зная, что к тебе.

На бугорке, над крышами села, Белела школа в солнечном просторе. К её дверям тропинка нас вела, И мы стихали в светлом коридоре. Всё было ново — окна, двери, класс. И целый мир там открывался в нас.

Тогда и сосны были до небес, И солнце пробивалось меж ветвями. Мир состоял из маленьких чудес, Которые мы открывали сами. И день казался больше, чем сейчас, Когда весь мир впервые видел нас.

Серёжа Козырев прошёл вперёд. В руках его мы знамя увидали. И замолчал наш маленький народ — Мы головы почтительно склоняли. Мне помнится тот миг до этих пор: Был величав притихший школьный двор.

Девчонки в ряд. И белизна бантов, И фартуки — как облако над нами. Не знал я самых нужных в мире слов, И всё искал одну тебя глазами. Не мог понять, что сделалось со мной: В тот первый день я стал совсем иной.

Был тёплый свет на яблочках твоих Румяных щёк. Ты улыбалась смело. А я стоял и, сам не свой, притих: И всё во мне от счастья онемело. Ты отвернулась, бант свой теребя, А я не мог не думать про тебя.

Нас Марья Матвеевна в класс ввела. Мне так хотелось очутиться рядом! Ты первой к новой парте подошла. Я провожал тебя несмелым взглядом. Я лишь одно у жизни попросил: Чтоб кто-нибудь нас рядом посадил.

Сергей Куприн с тобою рядом сел. Ты развернула чистую тетрадку. А я понять всё это не сумел — Как разрешить такую мне загадку? Мне было горько — только как сказать, Что я хотел с тобой букварь читать?

Я попросил: «Позвольте сесть мне сбоку». Нас разделяли только два ряда. Ты вся принадлежала лишь уроку, А я глядел на профиль твой всегда. Чтоб видеть бант и тоненькую прядь, Мне стоило лишь голову поднять.

Я видел носик, линию щеки И губы, что беззвучно повторяли Пока ещё нелёгкие значки, Которые мы в букваре читали. Ты опускала длинные ресницы — И я никак не мог найти страницы.

Ты открывала на столе пенал, Раскладывала ручки по порядку. Я каждый жест украдкой замечал: Как ты ладонью гладила тетрадку. И даже если ты бралась писать, Мне было трудно взгляд свой оторвать.

Ты слушала, склонившись над столом, И помнила про каждое заданье. Я был тобою занят целиком, Тебе одной дарил своё вниманье. Но вдруг: «К доске!» — и я уже дрожал. Я даже то, что выучил, терял.

Я речь свою готовил по пути: «Спрошу, о чём вчера она читала». Но стоило мне ближе подойти — И речь моя куда-то исчезала. «Ты, Маша...» — и опять не находил Простых-то слов, что дома повторил.

Стучало сердце в пятках и в ушах, В груди росло неясное волненье. И я себя терял в твоих глазах, В них находил от робости спасенье. То бледный весь, то красный до ушей, Я ждал улыбки ласковой твоей.

Потом мы говорили ни о чём, И мне уже казалось: всё в порядке. Ты улыбнулась, повела плечом, Прижав к груди все книжки и тетрадки. Сказала: «До свиданья!» — на ходу. А я боялся: с места не сойду.

Колени у меня тогда дрожали, Кружилась голова. Да что со мной? Мы этих чувств ещё не понимали, И я стоял, растерянный, смешной. Мне трудно было самому понять, Как это всё по-взрослому назвать.

Ты у дверей ждала меня не раз, Хотя подруги звали за собою. И мне хватало взгляда милых глаз, Чтоб знать: тебе быть хочется со мною. Мы шли вдвоём. И было нам тепло. И всё вокруг как будто расцвело.

Я мог забыть про книжки и задачи И вечером тетрадь не открывать. Ты относилась к этому иначе: Всё надо было выучить и знать. Я слушал, как ты бойко отвечала, И совесть мне покоя не давала.

Когда учительница нам сказала: «Доска почёта, Маша, ждёт тебя», То сердце у меня затрепетало: Ведь там могли бы поместить меня! Мне захотелось многое суметь, Чтоб рядом быть. Хотя б с доски смотреть.

Теперь я над примерами сидел И выводил ответы по порядку. Я, Маша, так понравиться хотел, Что полюбил и книжку, и тетрадку. И даже скучный выучил урок, Чтоб ты сказала: «Миша, ты же смог!»

И вот я вижу: наши снимки рядом. Светлее стала школьная стена. Я не владел ни голосом, ни взглядом: Ты подошла — и стала тишина. Пускай вокруг шумел наш первый класс — Я слышал только голос твой в тот час.

Мой снимок был смелей: смотрел он прямо, Не зная, что возможно так робеть. А я молчал растерянно, упрямо, И не решался на тебя смотреть. Ты улыбалась — я краснел в ответ, А рядом улыбался мой портрет.

Мы с каждым годом делались взрослее, Но рядом наши снимки — на стене. Учиться становилось всё сложнее, А ты всё так же улыбалась мне. Мы сравнивали школьные пятёрки, А после вместе шли с высокой горки.

Весною мы у школы сад сажали, А за оградой узкий тёк ручей. Мы саженцы за тонкий ствол держали. Ты попросила: «Миша, лей скорей!» По рукавам сбегала вниз вода. Не знал я счастья большего тогда.

Тропинкой мы спускались за водою, Ты шла легко, ведёрко мне отдав. Я шёл и шёл, любуясь лишь тобою, Не замечая ни цветов, ни трав. Я нёс ведро. И этот краткий путь Мне так хотелось растянуть чуть-чуть.

Мы торопились вырасти скорей, Нас взрослый мир манил за поворотом. Как много было солнечных затей, И каждый день казался нам полётом! Нам жизнь сулила новые края. И в каждом завтра рядом — ты и я.

И вот настал последний школьный бал, И голоса дрожали от прощанья. Как удержать минуты, я не знал, Как подобрать слова для обещанья. И первая учительница с нами Делилась и улыбкой, и слезами.

Мы встали у моста. Взошла луна. И тихо, словно нехотя, прощались. Речная обступила тишина, И наши тени в речке отражались. Ты руку мне на миг ещё дала. И школьная пора вдаль уплыла.

Ты в политех решила поступать, А я мечтал однажды стать пилотом. Нам предстояло многое узнать За тем последним школьным поворотом. Я в лётное уехал за мечтой, Но школьный свет увёз туда с собой.

С годами я учился не спешить, В ответ на нежность пошутить устало. Не потому, что перестал любить, — Мне этой смелости недоставало. Я дверь души прикрыл перед бедой, Забыв, что радость входит дверью той.

Я в детстве не умел себя беречь От робкого нечаянного счастья. Твой лёгкий смех — и вновь немела речь, И я не ждал подвоха и ненастья. Я не считал, чем сердце рисковало. Оно любило — и того хватало.

Я был влюблён. Теперь могу сказать, Не прячась за смущением мальчишки. Любовь учила сердцем понимать То, что не объясняли наши книжки. Пусть эти строки бережно хранят Твой белый бант и мой смущённый взгляд.

Теперь, Мария, знаешь обо мне Чуть больше, чем я смел сказать когда-то. И в этой школьной светлой тишине Мы — те смешные, робкие ребята. Спасибо, Маша, за тот детский свет, Который не погас за столько лет.