Маленькие миры. Поэтический сборник

Самурай

В пурге глубокой, в бледной дали,

В краях, где с телом мерзнет суть,

Скрипели ножны самурая,

Что шел в последний, долгий путь

От тоски, сковавшей сердце,

В глазах решимость потускнела,

И грудь, что в кованном железе,

Уже болезненно хрипела

В ревущем ветре, воем диким,

Колол болезненно мороз,

И объятьем бледно-синим,

В петли вихревые вел он

Своими белыми руками,

В чьих жилах стука не услышать,

Наносил он все удары,

Огнем сжигая кожу синим

Впереди вздымались сосны,

Чьим верхушкам нету счета,

Они, как ветвевые ногти,

Впивались в спину горизонта

А пред ними, будто в сказке,

Над мерзлой веною воды,

Плакучья ива вниз свисала,

В сугробах с ног до головы

Манила та приютом, крышей,

Где бурю можно переждать,

Спастись от ветра, что так сильно,

Лицо и руки искусал

Во взгляде сером, столь усталом,

Под тонкой-тонкой пеленой,

Незвано шквал воспоминаний,

Прорезал теплый, нежный слой

Там были лотосы в цветенье,

Стрекоз прозрачных крыльев трель,

И лета красок силуэты,

Сливались вместе в круговерть

Там специй запах ум дурманил,

Шелка ласкали чьи-то бедра,

И луч цветной переливался,

В акварельных, ярких стеклах

Там жар всю кожу словно метил,

Ленивым, страстным поцелуем,

И воздух был пропитан смехом,

Что в тон звучал игривой лютне

В пару, замерзшем на ресницах,

Улыбки тень мелькнула мигом,

Как бродячий, хладный призрак,

Как эхо нот, что позабыты…

Их вспомнить больно, больно отпустить,

И на куски их не порезать,

И лишь буран теперь звенит,

В ушах, успели посинеть что

Прервал маршрут, кто шел в пурге,

И меч промерзший обнажил,

В почти слепящей темноте,

Он был совсем и не один

И пусть все ныл, и плакал ветер,

В снегу услышались шаги,

Следы все ближе в нем хрустели,

Стараясь кругом подступить

На белых масках глаз пустоты,

Смотрели в душу Самураю,

По форме что как лисьи морды,

С улыбкой хищной и зубастой

В преддверье битвы те рычали,

Хотя их ног - всего по две,

И когти их уже сверкали,

Металлом черным, будто нефть

В кольце нещадном Самурай,

Стоял спокойно, неподвижно,

Лишь кожей сталь в руках сжимая,

Он ждал, когда случится выпад

Рванули Лисы в такт с метелью,

И свист ударов россыпью промчался,

Клинок об плоть об Лисью грелся,

Что в ножнах уж изголодался

Метался танец, как марионетка,

Сжигали снег мгновенья теплоты,

И кистью ловко красно-едкой,

Писались точные мазки

И опадали так послушно,

По полотнам бледноты,

Снежинки алые столь дружно,

Внезапной смерти лепестки

Крик от ярости к мольбе,

Скакал из уст, то тут, то там,

Как смерч, в безжалостной борьбе,

Он воздух хладный рассекал

И в ритме гибельном и страстном,

В звериных вздохах лютой боли,

Редела Лис когда-то стая,

Катаной Волка-одиночки...

Час рассвета приближался,

И солнце уж ползло крадучись,

От бури с Лисами остался,

Багровый след с сугробов бурых

Один на милю пульс все бился,

В дыханье жарком и усталом,

И сок от жизней лился, лился,

С конца меча до его гарды

Заря застряла в отраженье,

В пунцовом, паводном ковре,

И тихим, огненным теченьем,

Сияла, словно в витраже

Клинок вернулся снова в ножны,

Продолжил путник твердый шаг,

Хромым, израненным, упертым,

Он был тогда – и есть сейчас

И сколько б душ не съела совесть,

Что уж от крови не отмыть,

Назад сей шаг не развернется,

И преград не пощадит.

---

В пурге глубокой, в бледной дали,

В краях, где с телом мерзнет суть,

Скрипели ножны самурая,

Что шел, - ни разу не свернув.

Змей

На поляне, что с болотом,

Земли поровну делила,

Колыхались мирно волны,

По озерному массиву

Трава зеленая сменялась,

Таким же ярким, чистым мохом,

И фиалки простирались,

Вдоль границ сей двух биомов

Гулящий ветер пробегал,

Сквозь наростки из пещер,

Будто в флейту продувая,

Мелодично он звенел

Здесь жил когда-то черный Змей,

На солнце греясь у воды,

В клубок свернувшись в метров десять,

В единый сгусток черноты

Он отдыхал после охоты,

Ежемесячной своей,

Переваривая лошадь,

Что паслась вдали от всех

Людей он в жизни не касался,

Знал, что быть тогда беде,

Да он особо и не рвался,

Не вкусны они для змей

Но тут пожаловала дева,

Незвано вдруг прервав покой,

Придя туда довольно смело,

От чистой глупости мирской

Нарвать хотела та фиалок,

Не знала, может, кто живет,

На двуликой той поляне,

Кто чернее всех чернот

Змей не стал терпеть вторженье,

И в стойку встав на треть себя,

Он молвил ей предупрежденье,

Уходила чтоб сказав

Испугавшись жуткой смерти,

Дева бросилась бежать,

В своем страхе не заметив,

Начала что застревать

В мутных водах торфяных,

Она тонула вся в мольбах,

И тянуло ее вниз,

Все сильнее по глаза

Вздохнув, подумал про себя:

«Какая дура, просто стыдно,

Но ведь, она из-за меня,

Рванула дальше, чем ей видно»

И Змей, хвоста не пожалев,

Обвил фигуру черной лентой,

Самой глупой из всех дев,

Обратно ставя на свой берег

«- Мозгов в тебе совсем немного,

Ведь я сказал лишь уходить,

А ты – в сей панике убогой,

Себя взялась похоронить

Не приходи сюда ты больше,

Не трогал я вас никогда,

И прошу взамен того же,

Запомни раз и навсегда»

На этот раз ушла пешком,

В грязи на платье и в слезах,

Сгусток с черной чешуей,

Ее унизил при богах

Вернулась в город через поле,

Глядит народ – идет она,

До шеи с ног в воде болотной,

Рыдая с сильного стыда

Обступили ее кругом,

Своим видом вопрося,

«Что с тобой, мила подруга?

Кто обидел-то тебя?»

Пустила дева злобный взгляд,

Кинув пальцем на поляну,

«- Там живет презлобный враг,

Змей, что в метрах под десяток!

Чешуя чернее ночи,

Будоражит кровь оскал,

Корову целую проглотит,

И была та такова!

Это он меня обидел,

Не дав фиалки мне собрать,

И разозлившись, тут же кинул,

В воды с тиной умирать!

Еле выбралась оттуда,

Еле ноги унесла,

Спасло меня – одно лишь чудо,

Божья милость помогла!»

Люди в шоке необъятном,

Бедняжку бросились жалеть,

Теперь-то им все четко ясно:

Должен Змей тот умереть

Собрали войско, как смогли,

Из самых смелых из мужей,

Наточили копья, топоры

Всех что были бы острей

Послали весточку на город,

И объявили официально:

Тот, кто Змею срубит голову,

Получит золота навалом

В три десятка они шли,

В блестящих, новеньких доспехах,

Наковали кузнецы,

Для фатальной их победы

Вечер был не за горами,

Опускался с них туман,

А мужи все шаг за шагом,

Шли на клятого врага

Да вот только, по болотам,

Да с тяжелою кольчугой,

Да совсем без карт и опыта,

Поутопало семь их тут же

На двух – медведь накинулся спросонья,

Одного – змея по-меньше забрала,

Пятерых – свалило оползнем,

Лишь половина их дошла

«- И как та дева добралась,

До этой проклятой поляны?

Неужели, нарвалась,

По стеченью обстоятельств?»

А Змей – линяет третий день,

И взгляд – как небо голубой,

На тусклой, черной чешуе,

И оттого – почти слепой

Ползти таким-то габаритом,

Да еще в сплошном бельму,

Просто глупо, непрактично,

Так что скрылся тот во тьму

В сеть из каменных пещер,

Где без факела – без глаз,

Он заполз и обомлел,

В тепле и влаге ото мха

Пришли мужи на ту поляну,

А врага-то не видать,

Что чернее нефти с сажей,

Схватки с кем уж полно ждать

Ушла от них обратно треть,

Нетерпеливых самых,

И осталось их лишь десять,

На чешуйчатого гада

Зажег остаток факела,

И пошел в пещеру,

Подвернуло ногу два,

Один на веки был потерян

Трех камнями придавило,

И еще один – упал,

Теперь всего их три и было,

На ужасного врага

Дошли они и наконец-то,

Обнажили топоры,

Змей лежал и спал так крепко,

Что не слышал их шаги

Но увидев это чудо,

Один истошно закричал,

И кинув в сторону оружие,

На выход тут же побежал

Змей проснулся, хоть и глух,

От вибраций на земле,

Топор тяжел, а муж тот глуп,

Теперь уже и бой кипел

Гостей непрошенных отбросив,

Хвостом сильнейшим из хвостов,

Он с угрозой принял стойку,

И шипел, как только мог

«- Уходите вы сейчас же!

Вы вломились в дом чужой,

Буду биться я, иначе,

За свой собственный покой!»

А мужи-то в чистом шоке,

Он еще и говорит!

Это Змей, что плод, должно быть,

Еве с яблони вручил!

«- Ах ты грязное исчадье,

Зло людское во плоти!

Большеротый ты предатель,

Плетущий лютые грехи!»

Шел тот бой уже часами,

Между Змеем и людьми,

Но враг их только защищался,

Искав возможность уползти

И пусть он им и угрожал,

Но драться вправду – нет желанья,

Лишь надеялся на страх,

Перед ним он из незнанья

Если так он им мешает,

Что с оружием пришли,

Может, им и правду надо,

Чтоб он больше здесь не жил?

Думал Змей и поражался,

Занял место, неужели,

На болоте он напрасно,

Что оно кому-то ценно?

А два бойца все свирепели,

Махая копьями все мимо,

Их сердца уже кипели,

От гнева к сущности змеиной

Да тот обоим не давался,

И был готов уже уйти,

Найдя в процессе вход запасный,

Пока звенели топоры

Но тут один вдруг оступился,

В пещерных, каменных впотьмах,

И у пропасти повис он,

За корягу лишь держась

От побега Змей отрекся,

Полз он первого спасти,

Бросив хвост ему свой тросом,

Нежно грудь ему обвив

Смерть солдата миновала,

Спас его, кто был врагом,

И смотрел ему в глаза тот,

Абсолютно по-другому

Миг – всего лишь пол секунды,

И наклонившись к низу Змей,

Испускал последний дух свой,

С копьем второго во спине

Солдат не видел больше монстра,

Был пред ним лишь человек,

Что душу вечно прятал просто,

В изящной, черной чешуе

Вздыхая, кровь лилась из пасти,

На блестящую кольчугу,

И была такой же красной,

Как и кровь любого мужа

«Зачем?» - спросил солдат,

С томной, вязкой хрипотой,

И ответил тот – «Не знаю,

Не мог иначе я, должно быть

«Мне хотелось лишь покоя,

Чтоб змеиный век прожить,

Но я лишний здесь, похоже,

Раз пришли меня убить»

Молвил он и замолчал,

Глаза с бельмом вдруг опустели,

И второй захохотал,

«- Завалили все же Змея!

Тащи топор, что тот зевака,

В побеге жалком уронил,

Отрежем голову от гада,

За всех мужей тридцатерых!»

Но солдат хранил молчанье,

Смотря в змеиные глаза,

И сам себе он сердце ранил,

Без копья и топора

Был он в ступоре глубоком,

Ничего не понимал,

Пока второй железом острым,

Змею голову срубал

Очнулся только он ко свету,

Когда ноги донесли,

Их на выход из пещеры,

К лучам от утренней зари

У пещеры дезертир,

Сбежавший прям в начале боя,

Без дыхания лежит,

Был убит он диким волком

Остановился бравый воин,

Бывалый, опытный солдат,

Осознав, что он расстроен,

Что слезы носит на щеках

И сказал он: «Нет, не надо,

И не правильно все это!

От тела разум отсекать,

От тела разум человека!

Вернем, давай вернем ее,

И похороним, как должно,

Ведь он того вполне достоин,

Ведь и вовсе он не зло!»

Разьялся спор меж двух собратьев,

Второй солдата называл,

И «сумасшедший», и «предатель»,

В идее доброй отказав

Но не сдавался под напором,

Отказов бравый наш солдат,

И итогом стало спора,

Решенье первого принять

«- Ну неси, неси давай,

Неси отсюда головешку,

Лишь бы спорить перестал,

Будто став умалишенным!»

Кивнул тогда тот в благодарность,

И взяв на руки тот трофей,

За которым их послали,

Был он каждого мрачней

Оторвать не мог он взгляду,

От стеклянных, добрых глаз,

Напрасно что в пещере пали,

Придя на помощь для врага

Он смотрел и угасал,

Будто в зеркало свое,

Ведь из спины его торчало,

Тоже самое копье…

Принес второй трофей один,

Получив свою награду,

И чтоб знали, всем открыл,

Он чистейшую из правд:

Всех чудовище сгубило,

И остался он один,

И в бою мечом срубил он,

Лишь движением одним

Змея голову в полете,

В черной крови искупавшись,

Так и был повержен монстр,

К его ногам послушно павши

А напарник, тот кто первый,

Трус, что в страхе побежал,

И с уступа пал в процессе,

Где и умер без наград

На том они и порешили,

Поставить памятник для всех,

Кроме труса-дезертира,

Кто оставил их на смерть

Праздник шумно загудел,

Пили, ели и смеялись,

И в череп Змея, что висел,

На стене, они плевались

Танцевали пуще всех,

Дева в паре со вторым,

И уж думал предложенье,

Сделать он ей из любви

Шла неделя кутежа,

Но однажды ночью,

Разбудил его кошмар,

О солдате в черном

Вышел он по-прикурить,

И видит – пятеро идут,

Это были те мужи,

Что ушли когда-то вдруг

Страх окутал в миг второго,

За то, что правда может всплыть,

И встретив их он у порога,

Предложил домой зайти

Обогрел и накормил,

Нежно холил и лелеял,

И задумчиво спросил,

Где же были те семь дней?

Оказалось, по дороге,

Умудрились заплутать,

И неделю шли в итоге,

По степям, да по лугам

Но добравшись, наконец,

Лишь хотели по домам,

Семьям ждавших их, поведать,

Что поход их не удался

Уж собрались уходить,

Но окликнул их второй,

Предложил вина налить,

Марки самой дорогой

«- За нас, товарищи, мужи!

За смелость тост сей будет поднят!

За испытанья на пути,

Совместно был что нами пройден!»

И послышались глотки,

Всех их разом пятерых,

Но второй (шестой) не пил,

Лишь смотрел на остальных

Полный кубок до верхов,

Вылив свой назад в графин,

Отметил вдруг он, что герой,

Должен быть всегда один

Прозрели поздно для себя,

Мужи с бокалами в руках,

"За что?" глазами вопрося,

И с кровью алой на губах

За шеи пальцами держась,

Что горели разъедавшись,

И пытаясь встать, трясясь,

Уйти туда, где не дождались

Задыхаясь, пали гости,

Кто на стол, кто на ковер,

Убраться здесь осталось только,

И можно дальше в сладкий сон

Ночь была тиха, спокойна,

И выпроваживал гостей,

Самый доблестный из воинов,

В свертках белых простыней

И правда чистая была,

Под покровом темноты,

На дне реки погребена,

Героем-воином Вторым...

На поляне, что с болотом,

Земли поровну делила,

Колыхались мирно волны,

По озерному массиву

Трава зеленая сменялась,

Таким же ярким, чистым мохом,

И фиалки простирались,

Вдоль границ сей двух биомов

Гулящий ветер пробегал,

Сквозь наростки из пещер,

Будто в флейту продувая,

Мелодично он звенел

Здесь жил когда-то черный Змей,

На солнце греясь у воды,

В клубок свернувшись в метров десять,

В единый сгусток черноты.

Последний вздох

Он шел один в лесной глуши,

Топча ногами белый клевер,

Покидая бренный мир,

Вдыхая старый можжевельник

Руками грубыми, в мозолях,

Трястись что начали давно,

Извлекал патрон из плоти,

Матерясь, как только мог

Надеялся наивно старец,

Что спасется, вытащив его,

Забыл морщинистый нахалец,

Что похож на решето

Сей жизнь угаснет, очень скоро,

Пускай не верилось совсем,

Что хоть и длилась она долго,

Уже прощаться надо с ней

Вспоминал он только море,

Побоялся как зайти,

Показались злыми волны,

Теперь - лишь реки из крови

Он смеялся горько, тяжко,

Через боль свою и слезы,

"Хватило б смелости когда-то, -

Сейчас жалеть и не пришлось бы..."

Последний вздох в лесной глуши,

Слушал молча красный клевер,

И приглушал нелепый хрип,

Скрипучий, старый можжевельник.

Север

Выла белая пурга,

Сошли снега с высоких гор,

Слепил неистовый буран,

Ресницы покрывая льдом

Дыша холодным, зимним ветром,

Шаг за шагом, тяжело,

Шел куда-то путешественник,

Лицо укутав в капюшон

Из сил последних, чуть не падав,

Приметил в буре он пещеру,

И пополз в надежде малой,

Переждать и отогреться

Зашел - и рухнул тут же наземь,

Трястись, дрожать - и то устал,

Заснул он, окруженный льдами,

Пять часов почти проспав

Поднявшись после еле-еле,

Решил он развести костер,

Достал из сумки три поленья,

Бумагой и углем разжег

Прикончив вяленое мясо,

И запив медовым элем,

Продолжил ждать погоды ясной,

Зарывшись в плащ из лисьей шерсти

Смотрел в огонь, сидев на камне,

Глазами грустными застыв,

Он видел град воспоминаний,

Таких же теплых и живых

И все кружил снаружи ветер,

И завывал, как дикий волк,

Занося дороги снегом,

Вьюгой мрачной, очень злой

И тлели угли по утру,

Когда покинули пещеру,

Продолжив свой нелегкий путь,

Через холодный, грубый Север.

Музыкант

Жил в подворотне один музыкант,

Ходил он играть каждый день к тротуару,

Неловко мозолями тихо брынчал,

У ног сторожа монеточки в шляпе

О нотах забыли все четверо струн,

Они постоянно от них убегали,

В забитую ватой кривую дыру,

И краска трещала на старой гитаре

Мелодию слышно лишь только вблизи,

Попробует громче - и минус деталь,

И так тут на скотче все еле висит,

Лучше остатками не рисковать

К вечеру сгреб он из шапки пригорок,

Направившись к докам, в моряцкий кабак,

И выложив мелочь на барную стойку,

Дешевое пиво с лапшой заказал

Ныне здесь шумно и оживленно,

Все пили от пуза и пели крича,

Какой-то их праздник сегодня, возможно,

Думал бедняк и ел не жуя

И тут кто-то кинул: "так это ж тот парень!

Давай-ка, сыграй нам чего-нибудь в такт,

Я видел вчера, ты играл на бульваре,

Вот только не слышал, что именно я"

Голову поднял в тот миг музыкант,

Приборы с тарелкой свои отложив,

И тихо так, скромно, пугливо сказал,

"Да я не умею. Лишь делаю вид".

Черновик

Глазами пустыми, из черных чернил,

Взираю на длинные я коридоры,

Стены из слов - отныне мой мир,

В котором я заперт, похоже, надолго

Здесь нету героя и нету злодея,

Страница живет без объятий обложки,

Сделана, может, она для заметок,

Или концептов, печальных и сложных?

В незавершенном увяз я абзаце,

Блуждаю средь строк и потерянных букв,

Не помня совсем, где финал, где начало,

Я делаю снова привычный свой круг

От жирной штриховки и тонких полосок,

Неловких эскизов на скорую руку,

До цифр и слов, кавычек и скобок,

До белых стихов, сотворенных от скуки

И нет им конца, их просто забыли,

Записи этой оборвана суть,

Совсем уж, должно быть, ее не любили,

Что бросили здесь, как будто бы мусор

Нет точек последних, одни многоточья,

Отсутствует подпись и автора имя...

Я будто бы создан в едином листочке,

Будто бы чей-то я лишь черновик...

По камням, заросшим мохом

Бьют так ясно в темноте,

По камням, заросшим мохом,

Капли с верхних этажей,

С трещин, что пробили корни

Место сей давно забыто;

Нет здесь духов прежних лет,

Лишь наследие под тиной,

Без слов, без чисел, без примет

Влага воздух пропитала,

Осевши намертво на плитах,

Навсегда рисунки спрятав,

На стенах, что раньше были

Слоем свежим, столь живым,

Единым, красочным ковром,

В объятьях чьих цвели руины,

Под луной, и спали днем

Еженочно было слышно,

Как шумят, звенят и пляшут,

Споры мха, что плыли мирно,

Тая нежно по пространству

Люминесцентным, ярким вальсом,

Любого что заворожил бы,

Они кружили, словно в сказке,

Будто бы совсем живые

Разгоняя страх и темень,

Когда солнце засыпало ,

Еле слышно пелись песни,

Коих не существовало...

А утром, плавно затихая,

В лучах, украдкой и безмолвно,

Стук воды лишь оставался...

По камням, заросшим мохом.

Таверна

В шумной и теплой, пахучей таверне,

Укрылись скитальцы от снежной пурги,

Жаровни огромный крутился там вертел,

Гоняли за стойкой медок рыбаки

Там нимфы плясали под старую лютню,

Морщинистый дворф отбивал в барабан,

И пламенем жарким блестели чешуйки,

Почти змеевидных, волшебных южан

Шерсть там витала со зверо-людей,

Эльфы кружили вокруг хоровод,

Как ни смотри - здесь таверна для всех,

И можно не прятать усов и хвостов

Скитальцы присели за столик у входа,

Дальше их ноги уже не пошли,

Настолько устали они и замерзли,

Что даже под крышей озябши тряслись

Трактирщик, уж было, хотел накормить,

Печеной картошкой и жаренным мясом,

Фирменным элем, вином угостить,

Но гости ответили мягким отказом

Хозяин тогда рассмеялся от пуза,

"Как же в таверне не пить и не есть?",

И хлопнув рукой по плечу, так по-дружески,

Услышал внезапно он стук от костей

В ответ повернулось пустое лицо,

Что пряталось под капюшоном,

Без глаз и без носа смотрело оно,

С выражением будто бездонным

Трактирщик затих и затихла таверна,

Уставившись разом на новых гостей,

И тут кто-то вскрикнул, довольно и смело,

"Смотрите-ка все, замерзшая нежить!"

Залились все тут же задорнейшим смехом,

Скитальцы и то, как живые трясли,

Остатками рта, скрипя на потеху,

Зубами забавно для всех остальных

Продолжили дальше потешно кутить,

Твари под крышей их общего дома,

Не важен здесь чей-либо пол или вид,

Лишь важно веселье и наличие меда.