Любовь тёмного бога

Любовь тёмного бога

Свою работу правил он без жалости и слёз:

В студёный мрак людские души нёс.

Где ступит шаг — там пепел и раздор,

Бесстрастен лик и леденящ суровый взор.

Он провожал умерших в край глухой,

Где нет времён, где вечный спит покой.

Владыка смерти, жнец чужих скорбей,

Не знал пощады средь земных ночей.

Но на рассвете, в час, когда туман

Стелил фату на травы и бурьян,

Пришёл за девой он на смертный край —

Пора душе покинуть этот рай.

Вдруг распахнулись ясные глаза,

В них не стояла смертная слеза:

- Как мир прекрасен! Солнце встало вновь!

В лучах сияет радость и любовь...

Но кто же ты? Зачем в глуши застыл?

И бог безмолвно плечи опустил.

Он должен был отсечь дыханья нить,

Но дрогнула рука, не в силах бить.

Смотрел жнец в очи деве молодой,

Забыв веков прошедших строй.

- Я просто путник... Мимо проходил.

Она привстала:

- Друг мой, где твой пыл?

Откуда в юном сердце этот мрак?

Иль тайный враг наслал зловещий знак?

Ты бледен, словно иней на окне,

И холод веет в этой тишине.

Присядь, усталый, я согрею кров!

Налью я чай из летних лепестков.

- Не нужно... — тихо вымолвил Ксимар.

Но чувств нахлынул непонятный жар.

Следил за плавным взмахом нежных рук,

И отступал привычный смерти круг.

Она несла дымящийся настой:

- Испей, мой гость! Он сладкий и живой.

Он чашу взял из девичьих ладоней:

Вкус терпких трав и мёда на затоне...

В загробном мире, где царит зола,

Такая сладость отродясь не шла.

- Как звать тебя? — спросила кротко дева.

- Ксимар, — ответил повелитель гнева.

- А я — Селина... Странный лик у вас.

Случайно ли пришёл ты в этот час?

Молчал палач. Впервые за века

Сжимала кубок зябкая рука.

Они вели беседу до темна —

О том, как всходит ранняя луна,

О блеске рос, о травах, о весне...

Селина утомилась при луне:

- Прости, Ксимар, но гаснет мой закат,

Глаза слипаются, усталость клонит в сад...

- Прощай... — шепнул он, сделав шаг впотьмах.

Но дева вдруг обвила стан в слезах:

- Недавно жнец, чьё сердце — твёрдый лёд,

Прервал отца спасительный поход...

Боялась я остаться сиротой,

Но ты развеял сумрак ледяной.

Спасибо, путник...

- Спи, дитя земное, —

Сказал Ксимар, охвачен новизною.

Он вышел вон. И мысль его терзала:

«Зачем пощаду плоть моя избрала?

Её предел настал! Пора забрать!»

Он в полночь воротился в дом опять.

Бесшумной тенью встал у изголовья,

Где дева спала тихо, с чистой новью.

Занёс клинок, чтоб разорвать покой,

Ударить в грудь карающей рукой...

Но капнула слеза на бледный нож,

И по бессмертным жилам встала дрожь.

Клинок убрал он. Гордость поборов,

Покинул мир её невинных снов.

И день за днём тянулся тайный круг:

Смерть отступала пред касаньем рук.

Он приходил на пламенный рассвет,

Она дарила ласку и привет.

А выше лишь гудел небесный суд,

И в мыслях голос бился, грозен, лют:

«Убей её! Сверши священный долг!»

Но бог любви почувствовал росток.

Селина молвила однажды на мосту:

- Ксимар, открою сердца чистоту...

Люблю тебя!

И дрогнул древний свод.

Впервые смерть вкусила сладость вод:

Он пал к её устам в порыве страсти,

Отдав бессмертье деве в вечной власти.

Шло время. Жнец забыл покой могил:

При свете дня с возлюбленной бродил,

А ночью, пряча взор от чёрных птиц,

Влачил души среди пустых границ.

Роптали боги в высоте лазурной:

- Он осквернил закон эпохи бурной!

Бессмертный смертной деве не чета!

В чертогах тьмы настанет пустота!

Но весть раздалась громче грозных бурь:

Забилось семя сквозь земную хмурь.

Под сердцем девы вспыхнула искра —

Дитя владыки праха и костра.

Но плоть людская не могла снести

Огонь, что суждено богам нести.

В мученьях страшных, на исходе дней,

Родился сын средь плачущих теней.

Ни бог, ни смертный — сумрачный росток,

Чей век отпущен был на краткий срок.

В нём кровь владыки выжигала вены,

А плоть людская жаждала измены.

Малютка таял, плача на руках,

И превратился вскоре в горький прах.

Бессилен бог спасти своё дитя:

Оно сгорело, в бездну улетя.

Селина пала ниц пред алтарём,

Безумьем ранена, пылающим огнём.

Узрела тьму за ликом жениха,

Вскричала, отрекаясь от греха:

- Ты знал исход! Ты проклят и жесток!

Ты — лютый мор, безжалостный порок!

Ты нашего младенца погубил!

Зачем ты лгал мне, что душой любил?!

- Селина, стой... — молил во мраке бог. —

Прости меня, я сделать то не мог...

Но обожгла пощёчина ладонью

Лицо того, кто правил преисподней.

- Убей меня! Я проклинаю свет!

К тебе любви в истерзанной мне нет!

Ты лжец и враг! Скорей вонзи металл!

И слёз поток из глаз его упал.

Не споря больше с горькою судьбой,

Достал клинок он с рукоятью злой.

Один удар — и тишина сомкнулась,

Душа любимой птицей встрепенулась.

Она затихла на его груди,

Оставив холод вечный впереди.

В груди жнеца раздался скорбный стук —

Последний стук... Финал сердечных мук.

Застыло сердце, превратившись в камень,

Ничто его отныне не поранит.

Поднялся бог над мёртвою землёй,

Овеянный бессмертною тоской.

И дал обет средь ледяных могил:

Чтоб смертных он вовек не полюбил.

Не ведать жалости, прощенья не дарить,

Лишь души жать и мёртвый мрак хранить.

И он идёт сквозь бури и века,

В руке блестит холодная коса.

И только на краю безмолвной тьмы

Вдруг дрогнет взор средь вековой зимы...

И жжёт щеку бессмертную тогда

Одна скупая горькая слеза.