Лунный ливень

Глава 1

Предисловие

Танцы в пепельном свете луны

У лунных фей в бутонах гиацинта

Шиповника медовое вино…

Перси Биши ШЕЛЛИ

Вот об этом и поговорим: и о феях, и о луне, и о вине — словом, обо всем, кроме, как заметил однажды классик, королей и капусты.

Хорошее вино оставляет на память по себе послевкусие. Можно, конечно, подвергнуть благородный напиток химическому или спектральному анализу, можно рассуждать о нем в терминах, понятных исключительно высокомудрым виноделам. Но нам, простым смертным, важны букет, вкус, послевкусие, причем не сформулированные на птичьем языке, а впитанные всеми органами чувств. Вот так же и хорошие стихи не нуждаются — за пределами профессионального общения — в разборе, анализе, разъятии на части… Важно то, что осталось в уме и на душе. Важны ассоциации, может быть, даже вовсе не те, на которые рассчитывал автор, но родившиеся в нашей памяти, в нашем подсознании или сознании, то есть опять-таки то самое неопределимое послевкусие, описываемое каждым по-своему, однако рожденное одним и тем же напитком.

В том, что книгу своих избранных стихов Юлия Андреева озаглавила «Лунный ливень», нет, по-моему, ни натяжки, ни авторского произвола, хотя, если разобраться, луна и упоминается-то в двух-трех десятках стихотворений, а ливни и того реже (в память запали только «Дож-ди» с их рефренным «Дожди, дожди, поющие дожди»). И тем не менее от сборника в целом остается именно ощущение пляски летящих струй в лунном луче. Почему? А кто его знает. Есть такая штука — называется магия стиха. И читатель тут как собачка: все понимает, а сказать не может. Да и вообще, любые ассоциации задаются автором лишь намеком, а рождаются уже из собственного читательского опыта, восприятия, мироощущения. Потому-то всяк и волен понимать прочитанное по-своему (и действительно мудрый писатель никогда не пеняет на это), но зато всегда можно думать, говорить, спорить о прочитанном.

Но вернемся к луне. Она всегда двояка: и небесное тело — то, которое с прописной, и ро-мантическое ночное светило, которое со строчной. Кстати, о романтике. Она порою зарождается самопроизвольно, как пресловутые лягушки в болотной тине. Вот совершенно проходной, заурядный образ, мельком помянутый поэтессой: фонарь луны. Что в том? А сразу невольно вспоминается, что шотландцы зовут ее фонарем Мак-Фарлана, и легенда о Мак-Фарлане, и встают перед мысленным взглядом залитые светом этого самого фонаря каледонские горы…

Помните кассилевское: «А если слон — и вдруг на кита налезет: кто кого сборет?» Вопрос этот всегда занимал меня применительно к Солнцу и Луне. Да, Луна сияет отраженным светом, и кабы да не Солнце, и не любовались бы мы завораживающей дорожкой к счастью, ложащейся на ночные воды. А вместе с тем, не будь Луны, и некому любоваться было бы, ибо жизнь вышла из моря и покорила сушу лишь благодаря рождаемым Луной приливам и отливам. Мы знаем о Луне бесконечно много и ничтожно мало: что на полнолуние падают пики самоубийств и обострение психических расстройств, а также всплески вдохновения и гениальные взлеты; что, как опытный мастер арфу или рояль, настраивает Луна женский организм, а на поверхности ее ждут своего часа залежи гелия-III, в которых грезится доверчивому человечеству исцеление от нефтегазовой иглы. Мы знаем, что там, над нашими головами, уже сорок лет как оставлены на девственной почве рубчатые следы человеческих ног и колес самобеглых тележек. Но только разве мешает нам все это целоваться под луной? Прав, прав был Роберт Хайнлайн, в одном из стихотворений Райслинга писавший:

Мы ведь верим в красивые бредни

О сверкающей почве Луны,

Хоть и видели ее грязно-серой…

Любой опыт, даже самый печальный, любое знание, даже самое точное, неспособны воспрепятствовать вдохновению и мечте. А значит, и сегодня, и всегда может повториться история многовековой давности:

Давным-давно один поэт в Китае,

Преданье утверждает, утонул,

Поцеловать в струях реки пытаясь

Неуловимо близкую луну.

Было такое, или это красивая легенда — Бог весть. И не знаю, читал ли когда-нибудь Нейл Армстронг, первым ступивший на Луну, стихи Ли Бо. Но только сдается мне, что за полетом «Аполлона-13» стояло не только космическое соперничество сверхдержав, не только колумбова жажда открытий, но и вот этот порыв китайского стихотворца.

И еще одно. Всем, наверное, приходилось замечать, что когда лунный серп сияет на небе в первой или последней четверти, мы видим не только его, но и — слабо, неявственно — весь остальной диск. На поэтичном языке науки это называется пепельным светом Луны. Фокус прост: серп высвечен Солнцем, а остальная поверхность — нашей Землей. И в этом видится очень точная метафора поэта. На него, на его творчество также падают два света: один — от жизни, от бытийного существования, от чувственного опыта, боли и радости, ненависти и любви; другой — от литературной и культурной традиции, уходящей в былые тысячелетия. Что здесь солнечный свет, что — пепельный? Решайте сами. Да и у кого как. Но дуализм этот и дарует поэзии то завораживающее богатство, ту магию, о которой я уже упоминал.

А от магии вполне естественно перейти к феям. Я имею в виду не добрую крестную Зо-лушки (a propos: всегда меня занимало, каким образом фея, существо фольклорно-языческое, могла стать крестной матерью? Вы часом не знаете?). Я про тех фей, что танцуют на лесной поляне в свете полной луны. За более поэтическим и точным описанием этого рекомендую об-ратиться к «Заповеднику гоблинов» Клиффорда Саймака.

Замечу, образ танца всплыл здесь совсем не зря.

Если задаться целью отыскать единственное и наиболее емкое определение для поэзии Андреевой, то невольно приходишь к танцу строк. В поэтессе явственно проступает балерина. Не знаю, хорошо это или плохо — так есть. В сборнике имеется стихотворение, которое в этом смысле (но только в этом!) я назвал бы ключевым. Не хочу обременять вас длинными цитата-ми, а потому посмотрите сами — начинается оно строкой «В небе розовом чернеют…». Танец не оценка. Это явление, которое может быть и нежным, и грозным, и животворящим, и убийственным, но всегда отмечено ощущением полета то ли над бездной, то ли сквозь бездну. А метафора этого танца и родственности его литературе лучше всего выражена финалом только что помянутого «Заповедника гоблинов». Помните? Шекспир и его Дух, вместе с феями пляшущие в лунном луче.

Итак, о феях и о луне, о знании и мечте, о ливнях и танцах мы поговорили. Пусть даже самым беглым образом, к чему, собственно, и обязывает сам жанр предисловия (за исключением академических изданий, где предисловие бывает чуть ли не больше самого произведения, но зато и читают его исключительно собратья-литературоведы). Осталось напоследок вернуться к вину.

Вынося в эпиграф строки Шелли, я чуть-чуть схитрил, ограничившись двумя. А теперь хочу добавить третью.

У лунных фей в бутонах гиацинта

Шиповника медовое вино.

И в сердце мне ударило оно.

Не знаю, ударит ли кому-то из вас в сердце поэзия Юлии Андреевой. Впрочем, кому-то — наверняка. А всем — такого не бывает. Ведь помимо всего прочего надо еще и обладать сердцем, открытым восприятию. В полном соответствии с завершающими строками стихотворения «Несказанное»:

Ты все поймешь о моей любви,

все, что прочтешь в душе своей…

Ведь читая любую книгу, мы всегда читаем не только, а порою и не столько автора, сколько самих себя. Принципиальный трезвенник не оценит и самого лучшего, самого выдержанного вина.

Надеюсь, впрочем, что трезвенников среди читателей этой книги не сыщется: они вообще не заглядывают в винный отдел.

Что ж: «Пейте!» — как сказала Божественная Бутылка в бессмертном романе Франсуа Рабле. Пейте — автора и собственную душу, за автора и за самих себя.

Ваше здоровье!

Андрей БАЛАБУХА

Глава 2

***

В полынье звезда,

костер небесного пламени.

из воды полыхает,

прикоснись губами.

Стужа белого ангела

до костей продерет.

Прикоснись ветрами,

озябшую звезду к сердцу прижми.

Дай ей тепло любви

и отпусти.

Когда она попросится на небо.

Отпусти.

И если путь твой под звездами

– посох проси.

А если путь твой меж звездами

– крылья проси.

Не лишние в пути

пара крепких крыльев.

Светоч

В темноте печали

слова звучали:

– Боже дал мне свет

не на сотни лет.

Сделай светочем –

Путь отмечен мой.

Во имя тепла

дотла.

***

«Колокол на колокольне, ты о чем поешь сегодня»? Tы хоронишь или крестишь? Ветер знает. Ветер, ветер. Птица-вьюга бьет крылами. Нет покоя, ведь не знает, где гнездо ей свить, и вертит ветром ветви ив плакучих. Плачет, требует покоя, оглашая колокольню. Вьюга-птица страшным воем, вьюга-ведьма жутким воплем. Оттого порой ночною не молитвой так мольбою к небу колокол взалкал.

***

Мама, Гёте!..

Дай мне Гёте…

рыжий томик у камина.

Сердце алчет, алчет, алчет

строчку, полную любовью.

Мама, Гёте!..

Мама, Гёте!..

Занялось и догорело.

Как глоток живейшей тайны –

мама, Гёте!

мама, Гёте!

Жар с январской непогоды...

мрак и морок,

мрак и морок.

Хочешь света – гори ясно!

Керосин живет в прихожей.

Мама, Гёте!

Мама, Гёте!

Алчу, алчу, алчу, алчу!..

Чтоб исчезли мрак и морок,

гори шибче, свети ярче!

***

Недоговариваем, обижаемся, негодуем.

Потом молчим и дуемся

или кричим, надрываясь, упреки сыпя.

Ты не такой, я не такая – неудобные...

Влюбленность дышит звездами,

в верлибре есть что-то от веры.

Я приглашаю вас на белый стих.

Небо обрушилось на головы,

прогнулась радуга.

Недоговоренность, звездность, влюбленность...

Похорони меня в музыке,

пробуди поцелуем и… Сбегай за шампанским.

Отпразднуем рождение нашей общей звезды.

***

Я больше чувствую, чем вижу.

Чем дальше явь, тем сон мне ближе.

Во мне есть жало, есть и жалость.

Любовь в душе моей осталась.

Из-под воды бутоном белым

глядит она в долину неба,

боясь моргнуть и пропустить

свет звезд – сверкающую нить.

Чтобы потом на этот свет

подняться вверх и там расцвесть.

***

Веер с шорохом раскрылся,

и глаза над перламутром

вдохновенно заблестели.

Музыка пьянила, будто

кот Баюн играл на лютне.

Я смущенно кашлянула

и к тому же покраснела,

вдруг заметив, что роняю

капли винные на скатерть,

неуверенно сжимая

рюмку, пьяную мечтою.

Гость был словно в белой дымке,

в волосах светилась проседь.

Лик его за перламутром

веера казался стертым.

Что шептал он утомленно,

осыпая лепестками белыми

мой путь?

Баюкал, пел, царапая ногтями,

в клочья раздирая платье.

Вечер льнул,

пьянил шампанским,

а сирень просилась в окна

ароматными цветами.

Тени на стене дрожали,

прижимаясь и целуя

пальцы гибкие беззвучно,

исчезая друг во друге.

А сирень любви просила

и, разрушив стены дома,

взрывом нежным сокрушила нас двоих.

Мы захлебнулись в ароматном светлом море.

***

Не уснуть мне в эту ночь суждено.

В зеркалах топить придется жадный взгляд.

Я по комнате пройдусь, утону

в лунных, облачных и тонких шелках.

Воздух чист,

и за окном цветет жасмин.

Невесомо я кружусь в тишине.

В эту ночь мне суждено только петь.

Мне порукою любви лунный свет.

Не уснуть мне в эту ночь суждено.

Не уснуть и наяву видеть сны.

А наутро только белые цветы –

ни меня, ни этой ночи…

Белый свет…

***

Тихо снег стирает мир

Театральным покрывалом.

Танцовщица в алом –

По аллеям,

По аллеям…

Сбросит в воздух шёлк одежды

И застынет в позе вялой.

Тихо снег стирает мир

Театральным покрывалом.

И вороны на снегу

Черными кляксами

Оттеняют белизну

Новой статуи.

То ли тает глупый лед,

То ли плачет,

То ли в шутку,

То ль всерьез –

Незадача.

Снег давно избыл наш мир.

Танцовщица в алом

По аллеям напрямик

Улетала…

Вместе со стаей ворон.

***

В хрустальной вселенной хрустальные звезды.

Стекляшками листьев лес празднует осень

И смотрит в глаза голубые, зимние,

Уже изменяя желтому, красному…

А в самой чаще пурпурное сердце

Лежит в колыбельке

Для милого мальчика.

И старый стекольщик из страшной сказки

Сидит у дерева и курит трубочку.

Стеклянное сердце от звона ёкает

И маленький мальчик смотрит сквозь облако.

В стране из стекла

Все колокола,

Все колокольчики.

Каждый поет… и об пол

Актеры, клоуны

Искрами…

Фокусник женщину

Крошит в ступке,

И на небо утром стекло возвращается.

Старый стекольщик

Сказочку дует на крошечной фабрике.

Мимо несутся лошади

Красные и прозрачные.

***

Скрипка вскрикнула, разрыдалась, бросилась

В камин огненный от чаши от святой.

Поймали, в футляре, в дорогой оправе

Отправили спать.

Я не верила – дерево бедное,

Чем же оно лучше меня.

На нее он молится, ею бесится,

Травится, – нравится

Больше она.

Я вскрикнула, разрыдалась, бросилась

И одна осталася в пустоте города.

Нет, не может женщина

Жить со скрипкой рядышком.

Я зажгусь огарышком во пустыне города.

Чем терпеть соперницу,

Чуму-лихоманушку,

Лучше в ночь безлюдную

Стану я гитарою.

***

Я хожу по квартире

на высоких каблуках.

Я хожу по миру

на высоких каблуках.

Тонких, тонких, очень тонких,

на кинжалах каблуках.

Мир же корчится от боли

и кричит надрывно – ах!

А потом весь замирает

в предвкушении измен.

Я дарю любовь и раню,

я даю лишь боль и плен.

И связав его чулками,

декламирую стихи.

Долго, долго, очень долго

декламирую стихи.

А потом иду по миру

на высоких каблуках.

Тонких, тонких, очень тонких,

на пружинах каблуках.

И скачу себе, дорогой

декламирую стихи.

Земле, Богу, земле, Богу

декламирую стихи.

Я хожу себе по миру

на высоких каблуках.

Анекдот

Ветер в поле память веет,

сны грядущего стареют,

падают

ягодами.

Мы с тобой опять мечтаем,

и вздыхаем, и вздыхаем.

Надо ли?

Жить иль бредить?

Чёт иль нечет?

Крылья, плечи?

Парами

будем мы теперь встречаться,

с половинками общаться

нашими.

Будут семьи,

будут дети.

внуки,

новые столетья…

надо же…

Ветер в поле память веет,

не тяни напрасно время –

белый ангельский клубок,

длинный вечности чулок.

Как могло это случиться?

Мы решили пожениться.

Подгадали в один год.

Анекдот!

***

Он убил меня, как есть убил, воистину убил.

О, как красив убийца мой, светлый князь.

С блеском застывших вод во взгляде,

С белого золота волосами.

Мой стройный, мой красивый князь.

Он покрывал путь мой белыми лилиями

И сдувал пылинки.

Словно всю жизнь ждал, что придет однажды

Вот такая пыльная женщина из России.

Я говорила ему много всего:

Например – не оставляй меня,

Убей меня.

Так будет легче нам.

И люби меня, пока не убил.

Воистину, как Бог свят, люби меня.

А я на суде, на святом суде присягну,

Что чист, как лунный свет,

Чист, как огонь сердец

Мой любимый, мой князь.

***

Какую цену заплатить назначишь ты?

Намолено ли пред лампадой счастье

Иль наколдовано?

Как знать?

Как разделить?

Любовь свою должна я сохранить.

Кого просить о продолженье чуда?

Кого о снисхождении молить?

Немало заплатила,

А долги растут как снежный ком,

Что неотвратно

Летит ко мне,

Попятиться не смей.

И не уйдешь в уютное обратно.

Любви хотела.

Явлена любовь.

Но сколько слёз…

Но сколько с нею боли,

Что я невольно думаю

С тобой

Расстаться.

Отпусти меня на волю.

Любовь – ее одну зови, зови…

Но силы где нам взять,

Чтоб жить в любви?!

***

Отвожу глаза,

Быстро прячу нежданное счастье.

Ныкаю, бумажками шуршу,

Кашляю, смущаюсь,

Проливаю чай на скатерть,

Подбираю крохи в ладони,

Маскирую под непривлекательность

И потом сижу с таинственным видом

И караулю, чтобы не выкрали.

***

Он сказал ей: «Не стой на ветру»,

Не настаивай – я не вернусь.

Наших встреч пряный, пьяный настой

растопил, разбудил мою грусть.

А, казалось бы, чувств не сберечь.

не стереть, не стеречь вольных снов.

Ночь – она для любви, но прости –

ненавижу оков,

Наши крылья мешают идти,

так лети, так лети.

Все пути для тебя – уходи,

и прости, и прости.

Мы когда-то влюблялись в слова,

а теперь только в тишь.

Он оказал ей: «Не стой на ветру» –

улетишь.

Одиночество вдвоем

Одиночество – я внимала песне твоей,

Когда была одна

И могла включить самую громкую музыку

Хоть в три ночи.

Не вздрогнули бы даже соседи.

Одиночество.

Одиночество – я слушала музыку твою,

Боясь вздохнуть над колыбелькой ребенка.

Одиночество – я слушала музыку твою.

А потом пришел он,

Звучали другие мотивы,

Так, что я даже подумала,

Что одиночества больше нет.

Теперь мы вдвоем

Слушаем симфонию одиночества.

Одиночество ночью и днем.

Одиночество в будни и праздники,

Одиночество вдвоем –

Самое большое разочарование,

Самая болезненная пытка.

Раскачивается колокол одиночества.

Мы вдвоем – под колоколом.

Оглохнут, исчезнут

Все звуки мира,

Но песня одиночества будет звучать вечно.

Прохожий

Сердце билось, билось, билось

И разбилось, и молчок.

Ты же снова меня ищешь,

Обижаешься и просишь,

Хоть глоток любви ты просишь.

Радости клочок.

Каплю ласки – это много?

Это мало, это чуть.

Только сердце, что застыло,

Что остыло, что затихло,

Не заставишь вновь любовью

Засветиться, загореться,

Заискриться, запылать.

Только сердце, что в могиле,

Не заставишь взвиться к небу

И дождем святым пролиться,

Осчастливив белый свет.

Это сказки, это притчи,

Это песни, всё что хочешь.

Не надейся и послушай:

Был своим, а стал ничейным.

Первым был, а стал последним.

Был любимым, стал прохожим,

Стал прохожим – проходи!

Ни к чему теперь признанья,

Уверенья, обещанья,

Если сердце отгорело,

Если сердце отзвенело.

Билось, билось и разбилось

Сердце, полное любви…

***

Ревность жжет глаза

С азов постигаю свое несовершенство.

Надо было что-то сказать.

Доказать, что тоже могу быть дрянью.

Что достойна вранья,

Воронья, стервятников стаю.

Но пока летаю…

Не могу, пока летаю,

Быть дрянью и врать.

***

«Не смылeтся, не мыло».

Но он же мой, и милый.

В законе муж,

А стало быть, судьба.

Когда горели вместе,

Созвездья в поднебесье

Завидовали.

Песни все пелись о любви.

Сгорело, что мешало.

И нас мечта венчала

Монаршими венцами,

А нынче се ля ви.

Еще вчера нас двое,

А нынче, что такое?

Где я, и что с тобою?

Нас вышибли с любви.

Вчера – любовь без края

Сегодня лед: «Другая».

А я? Я не мешаю?

Я слова не скажу.

Ведь я всё понимаю.

Гляди. Я затухаю.

Смотри, я отлетаю,

Себя я испишу.

Не грех, ушла что в строки.

Мой слог – пусть не высокий.

В начале было слово,

Я испишусь до букв.

Я истончусь до звука,

До вздоха, шелестенья.

И истончусь, истаю.

Гляди, я улетаю.

А ты не знал, крылатой

Я стала от любви.

***

Не трогай меня – уколешься.

На злые слова напорешься.

Блестят осколками острыми

Все чувства мои.

Не ври мне, мой милый, – убьешь.

Слова твои – острый нож.

Глаза точно копят заряд,

Упреки твои – яд.

Не трогай меня.

Ландыши

Ландыши, ах, эти ландыши.

Ах, эти мне ландыши

Перед самым летом.

Запахи,

Ах, мне эти запахи

Почти за месяц до солнцестояния.

Луною проклятой,

Луной обугленной

Ласкают ландыши

Такие тайные,

Такие царские –

Незаконнорожденные.

Тобой подаренные

Перед самым летом.

За день до того, когда Луна обуглилась.

За час до того, как ее прокляли.

И бросили в эти ландыши.

Ах, эти ландыши…

Ах, мне эти ландыши.

Река любви

Вернуться и тебя вернуть

В долгоиграющую радость.

Мне от любви моей остались

Печаль и горечь.

На столе печалит лампы желтый свет.

Не счесть страниц, что исчезают.

Едва успеешь суть схватить,

Как снова потеряешь нить.

Мне от любви моей досталось

Истории в ночи творить.

О том, как сладко было жить,

Когда любовь воображалась.

Когда любовь была мечтой,

Была амброзией небесной,

Что ангелы цедят над бездной

По капле в кубок небольшой,

В наперсток.

Мне ж она с душой

Была дана

Бурной рекой.

Была дана.

И сметена, летела я

Не видя света.

Когда судьба несет поэта,

То не заботится о нем.

Очнулась. Комната. Одна.

Ревела до утра в подушку.

Не понимая до конца,

Судьба ль во мне нашла игрушку?

Иль доигралась нынче я?

Река судьбы, неси меня!

Река любви, неси меня!

Куда?

Не ведаю границ мечты моей.

Но со страниц

Идет ко мне полночный принц

С твоим лицом.

Реальность, сон – соединились.

Что ж. Аминь.

Так не оставь, так не покинь.

Не предавай и будь со мной

Пред солнцем, как был под луной.

Сон, воплощенный в свете дня.

Река любви, неси меня.

Рубежи страха

Демон о тысячу лиц,

Ускользающий призрак,

Мерцание присутствия.

Я знаю. Так не бывает.

На этой земле никогда

Не исполняются все желания.

Мечты с волчьими паспортами

Не покидают страны грез,

Чтобы воплотиться в нашем мире.

Я точно знаю – так не бывает.

И ты непременно исчезнешь.

Подставы, как верные спутники,

Всегда с нами.

Разочарование – итог всему.

Но ты. Ты словно этого и не слышишь.

Смотришь, точно действительно влюблен.

Выбросил часы, не наблюдаю…

И не спешишь уходить.

Это странно.

Странно и очень страшно.

Шаг за шагом я перехожу с тобой

Рубежи страхи.

Что за всеми ними?

Неведомо никому.

***

Обращаюсь в небо,

В воду – гладкие струи.

Руки мои – деревья,

Слова твою душу негой

Опутали,

Окунули

В глаза и мечты.

Стихами

Любить тебя буду.

От счастья

Я становлюсь природой

И растворяюсь в объятьях.

Став сразу звездным небом,

Чтоб твою душу лелеять,

Сделав ее звездою,

В волнах космоса прятать.

***

Прошла пора цветенья слов.

Лов вешних звезд утратил страсть.

И мы молчим.

Ключи сердец

потеряны давным-давно.

***

А вы знаете, облака эти самые ранние.

Облака эти самые снежные,

Облака эти самые первые.

Я видела ночь на поляне белой,

В темноту глядела…

А звезды так и не показались.

Мрачные, творившие вечную службу,

С неба безмолвно черные тучи сползали.

И вот утро.

Хотя капельки ночи еще не покинули выси,

Застряв в облаках.

Вот они – темные.

И эти – только сейчас народились.

Я знаю.

Они мои…

… дети…

… странники…

Каждую ночь я творю безмолвное

рождение звезд,

и наутро только туман и ранние дымки

из меня выходят,

меня оставляя.

***

А над миром простерлась мгла.

Помолись за меня, и чуть свет

Я исчезну. Все скроет зима,

Спрячет след бриллиантовый снег.

Мне не надо уже твоих слов.

Я дыханьем и болью полна.

Погружая в ладони лицо,

Я пройду дальше, чем тишина.

Вздох не вырвется, сердце замрет,

Побелеет под гримом щека,

Нервно пальцы сожмутся, кольцо

В бездну ринется, и немота…

Немота – разговор под водой.

Не могу и мечусь в волнах сна.

Милый мой, я с рассветом уйду.

Чтоб тебя не настигла судьба…

Не заплачу, лишь дождь за окном,

Или это стекает мгла?..

Или скоро падут небеса,

Только я попрощаюсь с тобой.

***

А ты знаешь – все предатели вешаются.

Поют раскаяния колокола страшные.

А ты до сих пор с нами…

Странно.

Вешаются, правда,

Дешевой бижутерией,

Которую и выбросить-то не жалко.

Вот вечер угас,

Нарастает безмыслие.

Из озера хаоса в бездны космоса

Растет лотос

Сквозь боль сновиденный.

Потому предатели и вешаются,

Что не выдерживают этот свет.

Небо стыдливо краснеет к вечеру,

Слушая Иудовы молитвы.

И опускает глаза

Не в силах выдержать…

Пауза-ночь

Смиряет отчаяния колокол.

***

А что за звездами?

Новые пропасти...

Содрать бы черный пузырь с неба.

Оно же желтое,

оно же красное –

оно новой лавы живая кожа.

А что за лавою?

Водные бездны

в томлении пара.

И снова воздух...

Всю ночь я пронзаю бесчисленность

тканей,

Но зная наутро –

Летать невозможно.

***

Надо снова подняться.

Но боже, подняться из пепла!

По гимнастике этой

Я снова диплом защищу.

Оперенные солнцем,

Я просто расправлю крылья

И опять полечу.

Но теперь выше звезд полечу.

***

Ах, как я закачалась над толпою,

Когда ты бросил первый камень,

Когда цветок последний бросил,

Кинул в ветер сердца и звёзды,

Слова: «Прощай навеки».

Как закачался мир,

И подкошенный лес упал,

Цепляясь за локоны фей

И низко летящих ангелов.

Когда ты бросил…

Колокол надорвался тишиной,

Со звоном захлопнулись ракушки,

Стихи взлетели испуганно

Сойками вместе с душами.

Когда ты бросил…

На храме закрылся рукой

Гипсовый ангел,

И взмыл в небо крест.

Когда ты…

Я закачалась, хватаясь за воздух.

Застигнутая ударом на канате.

Над площадью.

Проклятая, брошенная,

С сердцем, готовым вырваться из груди.

И слезами, едва не повторившими потоп.

***

Осень мне бросила мокрого, желтого

Концерт дождя

Для сорванного голоса.

Куда он летит, сорвавшись за полночь?

К звезде-мечте, что падает,

Падает…

Мне душу гладит ветер радостный

По нервам, струнам.

Музыка в платье неба в сто лун

Облетает храмы.

Холодно в мире,

Холодно в звездах –

Кутаюсь в вьюги –

Холодно,

Страшно мне.

Сорванный голос цветком огненным

На душу кукле гипсовой скатится.

Будет она танцевать в пустой комнате

Танец, рожденный сорванным голосом.

Осень утопит слезами вселенную,

Плачу и я,

Душу-струны трогая.

Арфа в подводной провинции космоса

Молится звездам

Сброшенным, сброшенным.

Песня за танцем пойдет по-новому,

Вслед за цветком

Сорванного голоса.

Глава 3

***

Осыпаюсь лепестками,

снегом таю.

Ранней-раннею весной,

зарей случайной

вспыхнет небо на мгновенье

и угаснет.

А напрасна ли любовь?

ясна, ясна…

Крылья, руки, рукава,

звездопад.

Из засад прорвется вдруг

в тихий сад.

В свете гибнущих огней

отблеск, блик

нас застиг.

Вздрогнул, и погиб, и сник

гордый лик.

Я, свечою оплавляясь

и стихами,

разрождаюсь, разрежаюсь,

таю, таю...

вспыхнут слезы на лице

таю, таю...

осыпаюсь лепестками, лепестками...

***

Отмолил, отслужил, одарил, удружил...

Всем сестрам по серьгам,

сироткам – семечки,

а нищим на Невском – горячую булочку.

Мне – платье красное, как небо закатное,

и розовый пух,

и ручного феникса.

Накупил, угостил, одарил,

кому надо поставил.

Братьям – портки,

дядьям – дудки,

жадным жёнам – жратвы.

И опять отчалил.

Нахапал, затарил, сменял,

свежей кровью контракт подписал

и обратно.

Деткам – конфетки,

девкам – деньги…

Оглянулся, замялся...

Из пустоты – голодные рты.

Матери – маки,

отцу – овчину,

тестю – место.

ну а зять…

возьмет сам

все, что можно взять.

И опять

брату – рубаху,

сестрам – всё что осталось,

теще – всего и побольше,

миру – мясо,

собакам – кости,

а хрупкую душу – доброму Богу.

Пауза,

Шквал пустоты.

***

Благословение будет ли словлено?

Словно не славными мы идем тропами?

Может, Фортуна несет околесицу?

Все ж на колесах,

а бросит – заколется…

В смысле – ширяются после колесиков

многие.

Кто из последних воротится?..

Зыбки мечты, авторучка бунтует.

Карты фартили, сулили полмира.

Дура судьба предсказаньям не верит.

Чистый Сусанин – загонит в могилу.

Вредная, был же путеводитель!

Был да и сплыл. Самокрутки крутые.

Дудки дудели не слишком фальшиво,

все же полмира! И в спальном районе

будет квартира.

Дальше,

коль замки воздушные мимо все проплывут,

и меня не заметят.

Радугой снов, карнавалом желаний,

призраком счастья к себе не заманят.

Благословение скоро словлю я,

сагу, балладу иль песню спою я.

Вирши слагать – нету жребия слаще.

Их ,точно птиц, отпущу я на волю.

И славословья, и сладкогласья,

соты пчелиные вместо тетрадок,

из моих песен польются по миру

сладкие реки поэзии мёда.

***

Небо, одетое в рвань.

Воля рек

На твоем лице высечена.

Под капюшон набился снег,

И слезы все катятся.

Небо, одетое в рвань,

Точно бомж

С плачем и жалобами

В объятья бросается.

Я отступила,

Мне не по силам

Небо сиротское это держать!

***

Отчаянье

В молчанье телефона,

В двойственном ответе гадалки,

В не тухнущей сигарете.

(она гаснет, когда кто-то о тебе вспоминает),

в беззаботно счастливом солнце.

Что ему до моего мрака.

В скороспелых признаниях в любви

Мужчины, лица которого даже не помню.

Отчаянье

В вопросе – где ты?

И в тишине за этим вопросом

Отчаянье.

***

Пустота заполнила тело.

Мысли звенят тишиною

И лопаются от напора вселенной.

***

Исток позабыт недрами,

а небо как чистое зеркало.

Капли воды вселенную

показывают в размере уменьшенном.

***

Больше не будет печали,

испив огня и хлада,

сталью стала,

стала железной леди

статью в Стеллу.

Стрелою звенящей

врезалась с болью

в хрупкое сердце,

засела занозой,

сверкающей сталью.

Выплюнь, вынь –

надорвешься,

А я смеялась сквозь слезы,

сюжеты любви вспоминая,

и, плавясь, на землю огнями

стекала

железная леди.

И падали в бездны горячие капли.

Да, я погибала,

но, вместе с тобою

сливаясь в одно,

вновь любовь мы искали.

И, не найдя, разорвались огнями

яркими.

Небо холодное грея

и радуя.

***

Свечусь, как праздник

Вместо крови ток.

Шок твоего поцелуя

Сжег губы, разорвал мысли,

Горю!

Все, что держит кожа –

Сплошное пламя,

Город полон кострами –

Поэтами под низким небом,

Близким и мягким на ощупь.

Этой ночью горя от любви

Мы – паладины весны,

Светимся каждый, как праздник!

***

Отчего туча узнала о моей печали

и заплакала?

Почему солнце разделило мою радость?

Никому на целом свете не раскрывала я душу.

Лишь ночью черно-бархатное тело небес

склонялось надо мной,

замирая, как мать над младенцем,

внимая песне одинокого сердца,

наблюдая мистерию чувств.

Я догадалась –

Мир внемлет!

Звезды – видят!

Бог – знает!

***

Связались в своих мыслях,

а развязаться не можем,

путаясь все сильнее,

густо краснеем.

И ты предлагаешь разрезать путы.

Грустно.

Листопад сменяется снегопадом,

снегопад – камнепадом.

Я ищу тебя,

собираю по черточке

из слезоточивых романов,

обрывков газет

с едва уловимым запахом семечек,

которые в них заворачивали.

Я воспринимаю музыку древних виртуозов,

отмечая звуки сродни твоему голосу.

Я ищу тебя.

В глазах людей и уличных кошек,

в свете звезд и погребальном звоне.

Тщетно.

Ты ушел от меня,

как рассыпается нескончаемое ожерелье

черного жемчуга в глухую ночь.

На крыльях питерских грифонов

улетает наше счастье.

Я уже давно не шевелюсь,

слушая внутренние течения.

Мои руки и ноги слились с камнем,

и зеркальное облако,

проплывая надо мной,

отразило стройную кариатиду.

Иногда ветер приносит звездную пыль с запахом твоих шагов.

Тишину разрушил будильник.

Где-то далеко ты проснулся встревоженный воспоминаниями

и начал искать меня...

На смерть друга

Грянул день – и я сошла с ума.

Свет лавиной скатился внезапно,

Застав нас вместе.

Так, что ты даже не успел на свое небо,

А я… обо мне позже,

Обо мне в другой жизни.

Мы не надели масок

И смотрели друг на друга в восхищеньи!

Секунду.

Потом ослепли.

***

Падаю,

Падаю,

Падаю.

Ветер играет

Прядями.

Луна летит в бездну,

Солнца нет,

Не придет на помощь,

Не явится.

Птицы

трутся клювами

В замедленном крыльедвижении.

Вечность

Танца падения

Могут понять листья осени…

***

Чётки последней рябины

перебирают птицы.

Богу угодны рябины

святые дары.

На полотне снега

красные ягоды, точно

вчерашнему солнцу пред ночью

не удалось уйти.

***

Счастье ты мое неминучее.

В предрассветной дымке

заспавшееся солнышко

поднимает рыжую головушку

и, не разлипая глаз,

ползет на небо.

Тяжко после вчерашнего?

После вчерашней?

После?..

Счастье ты мое рыжее, лохматое,

счастье мое неминучее,

счастье.

***

Я не всех твоих мужей люблю.

Просто часто вою на луну

долгое, томительное у-у-у

натурально волчье.

Не всегда томлением своим

я смущаю тихие сады,

нервно струны глажу и пою

серенаду дикую свою.

В темноте лишь тени и огни,

то глаза горящие мои.

Пустоту в волнении ловлю,

и лечу, меняюсь и горю.

Шерсть покрыла тело, вместо рук

лапы, из гитары резкий звук

вырвали когтями, две струны

лопнули, и ноты сожжены.

Полнит полночь чашу белую луны.

Пьяные летят на землю сны.

Я лечу сквозь лес, и светят мне

волчие глаза, что в вышине.

Я не всех, кого люблю, могу

в небо утащить на радугу.

Песнь пою свободы и луны.

Пьяные летят на землю сны.

***

Это сердце не выдержит,

Не выдюжит,

Сорвется, как бутон со стебля.

Вдруг забьется часто, часто,

Как перепуганная птаха,

И сникнет,

Порождая тишину и удивление.

– Как, мое сердце, ты больше не бьешься? –

воскликнет прохожий.

Пожмет плечами

И пойдет дальше,

Недоумевая, когда же это произошло?

После обеда или на Пасху?

И пойдет, и пройдет…

А что с него взять – он и есть «прохожий».

***

Ты мое горюшко,

нежное солнышко.

Брось стесняться,

откройся,

с ума сведи.

Прочти, ну хоть чуточку,

глупый мой чудушка,

несколько строк

с листа,

ради которых поэтической ночью

спала я одна.

Ну, давай…

Мнется, волнуется,

плохо рифмует.

Тянет как кошку по коридору

серую, длинную, дохлую, старую.

Вытащил, выдохнул, сдох!

Слава Всевышнему!

Нет? опять?!

Как быка через ять.

Хватит, садюга, бумагу насиловать!

Всё?! Кончай!

Где справедливость?!

И ради этого бреда кромешного

я, как пропасшая эгоистка безумная,

ночь ворочаясь спала одна?!

Ну, успокоился, разозлил, растревожил

вялою песней своей и каюк,

К стенке на бок кувырк и дрыхнуть.

А я, несчастная, майся без сна…

Ты мое горюшко, нежное солнышко...

***

Ты куда летишь, стрела?

Подожди до утра.

В темноте гнездо свое

не приметишь, не найдешь.

Звезды спрятались – хитры.

Нету цели для стрелы.

Ты куда летишь, куда?

Подожди до утра.

Мой любимый – он стрелок.

Завтра свадьбы нашей срок.

Небо спряталось за тучи,

снег покров мне шьет летучий.

Ты куда летишь, стрела?

Подожди до утра.

Воздух свищет раной свежей,

а стрела, как бритва, режет.

Сердце бьется и зовет.

Что мне ветер принесет?

Ты куда летишь, стрела?

Подожди до утра.

Меленка

Когда вырастешь большая,

повезут тебя на меленку.

К белоснежному мельнику,

сквозь пургу ванили.

Будешь ты такая сладкая,

точно сон пред пробуждением.

Тебя мельник в чай обмакивает,

ты янтарною становишься.

А в вино – так ярко-красною.

Крутятся крылья мельницы,

вас за облака утаскивая.

Ты еще прозрачно-красная,

точно вишня томно-пьяная.

Тебя мельник смелет за полночь.

Для коктейля новогоднего.

Для напитка звездно-млечного.

То-то пир у нас получится.

Когда вырастешь большая,

повезут тебя на мельницу.

***

Унынием ныне небо серо.

Пьеро романа мнёт главу

и голову марает мелом.

Шут, ушлый лгун

у нас, про нас, про всех

секретов знал немало.

Ломает лед замерзших тайн,

и тают злобные забавы,

забытые пойми когда.

И воскресают, салютуя,

театром тающим струясь,

всех выставляя, всех рисуя

ладно, без тряпок, кожи без.

И дальше больше, крови ров,

где раньше рыцари сверкали,

доспехами слепя толпу,

как ожерелье белой стали.

И тлена пена поднялась,

где пена кружев кринолинов

белела, облаком клубясь.

«Шут, ушлый лгун!» – вопит дворец

и голова марает мрамор,

звеня бубенчиком шальным

«мой милый Августин, вы правы...»

Пьеро романа мнёт главу,

а голову марает мелом

и нас бросает на игру

огня.

Уже всё стало пеплом.

***

Гнев на небе, гром везде.

Рухнул храм, пырнув крестом

толстое брюхо

глупого облака.

Страх в пыль,

всё в пыль.

Вороны напророчили,

черным покровом крыльев

укрыли руины.

Но руны живы.

Полная чаша боли.

Плеть ливня

хлещет голые лица.

Сквозь слезы неба

мечутся молнии.

В дождь не летают ведьмы,

а жаль.

Рука терпеливого Бога

стирает картину мира.

***

Маленький гномик

стеклянным топориком

тук-тук стучит в сердце,

откалывая осколки.

Когда он расколет его как орех,

внутри, возможно, цветет роза,

полыхает рубин

и прячется слишком стеснительный эльф.

Гном оботрет о куртку руки

и вынет камень (тот очень тяжелый),

а эльф унесет цветок.

Вы не понимаете,

почему я еще жива?

Но это же очень просто –

где-то далеко, в стране

под серебряным небом,

в бутоне розы

растет мое новое сердце,

еще лучше прежнего.

***

Покачнулась на каблуках

И ах…

Вдребезги.

Облака качали на холеных руках

И ах…

Растаяла.

Деревья ласкали, подставляли

Тело мое к купели неба

И…

Смешно,

Конечно, смешно

И грустно

Опять родиться, соткаться из солнца.

Художник осколками путь свой метит,

Пьянея и падая в глаза любимой.

Но в правый ли, левый,

Не вижу…

Не вижу за ливнем слез.

Пускаю фонарики в реки,

А в небе смеются звезды.

***

Каждый день старик-волшебник исполнял свой танец.

Было так от посвященья в сотворенье мира.

И пока кружил он пряди легкие по ветру,

Мир покоен был и весел и не знал о чуде.

Но однажды передумал, с первыми шагами встал,

И мир в глазах разбился.

И наутро люди увидали тело мага,

Что лежал, раскинув руки, как в полете крылья…

***

А в один прекрасный день,

А в одну из многих ночь

Люди выберут все свет,

Люди вылезут на свет.

Глядь-поглядь, а света нет.

Тьма, лишь тьма и ночь без дна

И без свечки сатана.

Черный чёрт

Чернила-мгла

Мир слепой – нет даже сна.

Нет мечты и только ночь.

Чур-чура нас до утра.

***

Пожимание рук,

Беззащитных рук.

Маска-перчатка

Отброшена, смята.

Стихи о любви

Снежным покровом

Украсили спальню.

Стихи о тоске

Хладными хлопьями

Погребают мир.

Писать к тебе

Могу кровью

Любви поэму…

Светить тебе

До последней искры души…

Пожимание рук

Обманный трюк.

Пожимание рук

Одной другую –

Обычно правой левую.

Охотник

Жара, жара

И тут из пустоты

Позднеосенним холодом дохнуло.

На сердце вдруг упала злая тень,

Я оступилась,

А по небу хмуро,

Неотвратимо в меховых плащах

Неслись гонцы.

Известье роковое

Везя к земле.

«Где ты?

И что с тобою?»

Подумала.

И испугалась мысли.

Они ж, зараза, над душой нависли.

Еще чуть-чуть и некуда бежать.

Кричать?

А что изменится от крика?

В полнеба серость

Грозно и велико.

В полнеба грязь!

Но тут, меж плотных туч,

копье прорвалось,

Поражая беса.

Я отошла,

Смотря из-под навеса.

Неравный бой

Вел воин, облаченный

В кольчугу света.

Конь под ним страшенный

Был создан из подземного огня.

Должно быть, славился конями

Сатана заводчик.

Так что Илья-пророк,

Не удержавшись, выкупил красавца.

Отправив в ад, как водится, полцарства.

Или в рассрочку взял на сотню снов.

Недолог бой был,

Хоть гремело лихо.

Летели бесы,

На коне Илья

Преследовал врагов аж до границы.

До горизонта, думается.

Я не видела, чем кончилось.

Но солнце, освобожденное от власти черных туч,

Сияло вновь.

Душа моя до донца

Светом наполнилась,

Что заломило грудь.

А солнце, так наивно и невинно

Растратив силы,

Падало на грудь земле.

Чтобы скорей уснуть.

И провалиться в ад.

Чудесный рыцарь, истинный солдат

Вампиру, мне, сегодня пособил,

Прогнал легавых тьмы

И на расправу

Мне отдал солнце.

Доберусь до ада

И отплачу ему за всё добром.

Покрою долг я златом, серебром.

Чтоб наших знал.

Но полно, на покой

Пора и мне лететь к себе домой.

***

Немой вой рыбы.

Рыбак знак видя в нём

Тих словно штиль.

И новый крюк, как знак серпа луны,

Готовит половить.

Ой… мою душу как за жабру

Тянут, потянут,

Нудят, как филонят,

Молитву читают

Начнут за здравие,

А кончат, а кончат заупокойной.

Лесы сила,

Крюка крепость,

Нелепость мечты

Полетать хоть в петле.

Немой вой рыбы,

Песня последнего лёта…

***

Ненадежен и опасен,

Переменчив свыше меры.

Только мне других не надо.

Я рискну любить тебя.

Ты грозишь мне испытаньем,

И забвеньем обещаний,

Болью, нищетой, позором,

Жжешь меня влюбленным взором.

Что же – я твоя.

Я рискну своей душой.

За мечтою, за живою,

Я в поход любви отправлюсь.

Не кольчугой, не щитом –

Прикрываю грудь цветами,

А они горят, как пламя,

Крепко держатся корнями,

Пьют заветный сок.

Я любить тебя посмела

Неумело и несмело.

Покрываются стихами лепестки.

То душа моя – не пламя –

К свету проросла цветами

И свободными стихами о любви.

***

У мечты моей тело гладкое,

У него оно гадкое,

В меру волосатое, но порочное…

Извращенное, больное, потасканное.

В общем, чёрт знает что такое, а не тело.

Да! Чёрт его точно знает.

У мечты моей речи сладкие,

Тонок ум, и комплиментится

Слово за словом,

Цветок в перчатке.

Любит изысканный лоск,

Черный шелк,

Белых лебедей,

Миндаль в сахаре,

Молодого ягненка в молоке матери.

Говорит о Петрарке и Гегеле,

Цитирует Канта

И томно целует мой перстень

В час заката.

В общем, мечта моя – еще тот зануда.

А он. Он просто невозможен!

Наглый, похотливый циник!

Страстный, приторный и неотвратимый.

Он приходит и требует любви

(причем ото всех!)

он просто сволочь!

Но я люблю только его.

***

Вот настала благодать!

Муж зарекся пропивать

Вазы и картины.

И сидит скотиной.

Он когда-то был умней,

Ум потратил на блядей.

Он когда-то смелым был,

Но менты лишили сил.

Он когда-то был хорош,

Только отдал все за грош.

Он когда-то был любим.

Мной любим

И мной храним.

Видно, плохо.

И друзья

Все ушли, себя блюдя.

В окруженье голых стен

Он сидит

Согрет – но кем?

Нет, не мною –

Я ушла,

Боль с собою унесла.

Странной, призрачной мечтой

Он согрет еще живой.

И она – мечта его

Хорошеет от того,

Что, утратив, что имел,

Он хранить ее посмел.

Всё пройдет и минет мир.

Он мечтой своей любим.

И спасется ей одной

Сердце вверив в час ночной

Еще в детстве,

Оттого

Не коснется смерть его.

***

Это не жизнь, а корчи.

Пляска над пропастью ночи.

Боже! Опять стекляшку

я посчитала алмазом.

с голоду пухнут тучи,

с голоду злые лица,

с голоду выйду на паперть

в белом концертном платье...

Ладно бы солнца нету.

Только горят на небе

с горьким привкусом бури

слёзы,

отнюдь не звезды.

Луч фонаря рассветом

я посчитала,

взлетела…

Боже! Спасибо за крылья!

Отче, впусти на небо.

Несказанное

Прежде всего,

постарайся сказать несказанное,

явить вновь забытое,

родить схороненное,

выразить невыразимое

и найти, при помощи светильника,

несусветное.

А потом поговорим

словами, спешащими лететь,

письменами, оставленными

на поверхности воды

или снами на глазах.

Ты всё поймешь о моей любви,

всё, что прочтешь в душе своей...

***

Огромное глазастое небо,

Как купол черный,

Луной-окошком светится.

Падающими звездами летят к землям ангелы.

А под небом идут пилигримы,

По всем дорогам за звездой.

Шаги в воздухе не слышны.

Огромное глазастое небо,

Как купол черный,

Луной-окошком светится.

***

Британской музы небылицы

Славянской музы колдовство

Соткали белые страницы

И ждут в смятении того,

Кто явит миру боль и радость

И утешенье принесет.

Кто строки, как саму отраду

Создаст. Но на страницы кот

Лениво прыгнул –

Он – проказник,

Решил себе устроить праздник.

И первым строки увидав,

Мяукать их на майских крышах,

Чтоб глас его был ясно слышен.

Ну что ж, придется лезть за ним.

Нето божественные строки,

Покинут мир с сих крыш высоких,

Летя в космические дали,

Где в первый раз их накропали.

Но кто? История молчит.

Лишь темный кот с звездой во взоре,

На крыше или на заборе

Мяучит звучно и мурчит.

***

Бубны.

Бубны и флейты – мелодия любви.

Хоровод кружится по солнцу,

И солнце в семи лицах

Плетет музыку в центре танцующих.

Он сделал эолову арфу,

натянув линии моего тела на ели –

Никогда бы не подумала, что звук такой.

Бубны.

Бубны и флейты – мелодия любви.

Солнечный гений

стягивает к центру танцующих.

Хоровод разрывается,

Распадается время.

И люди танцуют как хотят.

Но танцуют по правилу.

***

Оказавшись в клетке плетеной,

Птица петь стала поздно ночью.

Отчего?

Потому что прутья

Не видны ей.

И снова свободной

До восхода она себя видит.

Глава 4

***

Нить моей мысли рвется.

Из нее не скуешь кольчугу,

Из нее не сплетешь удавку.

Лишь лазурную юбку

Огромную,

Как сверкающий купол.

От горизонта до горизонта

Хватит ее благородного шелка.

Так что я землю укрою подолом,

От всех обид заслоню.

***

Мы подходим друг другу.

Мы подходим друг к другу.

В моем сердце танцуют

Огни полнолунья.

Мы целуем друг друга,

Тихо входим друг в друга —

И проходим насквозь,

Пожимая плечами.

Удивленно, смущенно

Глаза мы отводим

И грозим пальцем небу,

Где царит полнолунье.

***

Падение в тюльпаны

Почти без звука.

Почти без запаха.

Лишь в чем-то мокром

Красные пальцы.

Скорей на волю

Из плена тюльпанов!

***

Я не ропщу – я умираю,

Что уж теперь?

Мне душу давит, давит камень.

Открыта дверь.

Еще чуть-чуть соната боли

Звучит пока.

Душа как птица просит воли

Нож жмет рука.

И хочет сердце

Доли ножен

Еще чуть-чуть.

Душа дрожит под тонкой кожей.

И рвется в путь.

Я не ропщу – я умираю.

И, как любви,

Я смерти жду и повторяю:

«Приди, приди!»

***

Будет больно – не больнее,

Чем пера извив смертельный.

Шаловливого эскиза

По капризу примадонны.

Красные на белом строки,

Капли вместо многоточий.

Чтоб увлечь вас, надо биться

Не бичами так на бивнях.

Как пера извив смертельный

Шаловливого экстаза.

Чтоб разжечь вас, нужен кратер.

Нужно пламя, гром небесный.

Будет больно и прекрасно,

Как пера извив смертельный.

Гордый росчерк,

Штрих по горлу.

Точка.

И поток заката

Вмиг залил любви поэму.

Что писала?

Как писала?

Сквозь туман и боль…

Одна я.

Навсегда теперь одна…

***

Бритва чиркнула рядом с браслетом.

Чирикнула жизнь:

«Любви больше нету»!

испуг как стоп-кадр.

И хлынула ночь…

***

Ошеломленный силой слов,

Лежишь, поверженный стихами,

С улыбкой счастья на устах,

Лежишь, обдолбанный стихами,

Насквозь пронзенный,

Чуть живой,

Лишь пальцы пробуют лады.

Не ладно в Датском королевстве.

Смычком пилить,

Щипать двуперстьем

Иль за бездарность их порвать –

Живые струны?

Нервы – нити,

Тяните, милые, тяните,

Звените, чтоб вас!

Чёрта мать

Позвать.

Чтоб заручились жаром,

Иль ангелов с небес согнать,

Где беглость пальцев взять?..

С Бежаром контракт сей

Кровью подписать?

Чтоб пальцам дал урок балета.

Но не про то я.

Не про это.

Стихов стихию превозмочь

Не может музыкант –

Он ранен.

Струится песня,

Истекает ее поток за край земли.

За горизонт несется песня.

Чтоб ночью силы дать созвездьям.

Чтобы луну там поддержать.

Стихов стихию превозмочь

Не может музыка, не хочет,

Летит поток, смывая ночи,

Смывая дни.

И новый мир,

Разбуженный прекрасной песней,

Открыл глаза.

Вот миг чудесный.

Отверз уста, вздохнул,

Царит…

Парит на крыльях музыкальных.

Стихов стихия изначально

Ему родная сторона.

Стихов стихия чувств полна.

***

Между нами разлука.

Море разливанное горя.

Между нами пропасть разверстая,

Пасть разинутая.

Между нами море,

Море горьких слез.

Бездонное, безбрежное…

Дай мне надежду,

Крошечную надежду,

Пару слов – светлую лодочку…

Без солнца и луны,

Без единой звезды

В бурю

Выйду в море.

Если ты будешь ждать меня,

Если ты будешь верить,

Если не выпьешь глотка воды

Без любви,

Если не съешь ни крошки

Без любви.

Если не вздохнешь воздух,

В котором не будет нашей любви,

Я переплыву море

И буду с тобою.

Две звезды сольются в одну.

Между нами нет и микрона тьмы.

– Любимая – тобой одной живу и брежу…

– Любимый, ты,

Только ты один на все песни,

На все времена.

Ты один у меня – единственный.

– Ты у меня одна.

Свет отменяет тьму.

Солнце побеждает ночь.

Есть только ты и я,

Еще моя мама и дочь.

Свет отменяет тьму.

***

Проснулся,

Глаза открыты.

Видно, кто-то забыл запереть на ночь.

Пустота.

Прозябшие звезды

Залетели в открытые окна.

Гнал, не выгнал.

Заснул.

Вечер.

Глаза закрылись.

Это правильно.

Гости в доме моем.

Несколько слов о поэтах, шарманках и времени

Не падай хотя бы духом.

Всё это случается не ранее,

Чем минут дорожные мили,

Пока не пройдет время,

Если оно вообще пройдет.

Надо спросить у зрячего,

Помнящего наоборот.

Хотя бы на ход вперед.

А то будет как в том сне,

Когда девушка

обещала прийти к ночи.

А ночь не могла проникнуть

В любящее сердце.

Так слепой день

Не допустил свидания.

Палило солнце.

Оно всегда разгорается в разлуке.

Нет ничего интересного

В поцелуе.

Но как приятно ожидание

В стихах, как в кружеве.

А другая женщина обещала

Прийти через пару лет.

Но никто не открыл поэту

Сущность времени.

И он даже не состарился,

Когда неверная умирала

В морщинах,

Как в стихах,

Как в кружевах.

Я шарманщик –

Сын маленького мальчика,

Который любил небо,

Который плакал и просил могильщика

Не закапывать его в холодную землю.

И тогда (мне это рассказала бабушка)

Ангелы унесли его на небо.

А гроб продали на дрова.

Моя мама-бабушка любила военных.

И не понимала поэтов.

Поэтому и не пришла через два года.

И умерла в цветах и кружевах

И стихах,

Которые прямо сыпались

На ее морщинистое лицо.

Поэтому и я такой старый.

Странной женщиной была

Моя мама-бабушка.

Стихи лились из нее живыми ключами.

И она дарила их пустым поэтам.

Плела в морщины и кружева,

Разбрасывала по облакам.

И когда я появился,

Она решила, что это очередной сонет

Или поэма,

И бросила меня в руки

Пролетающего мимо ангела.

Но тот и так был занят

Переносом мальчика – моего отца

И продажей гроба,

Что на меня просто не хватило времени.

Которого много

И которое не может кончиться.

Но он это не знал.

На вырученные деньги,

Помня, что я шарманщик,

Он купил инструмент

И, вышвырнув меня с неба,

Прокричал:

«Не падай хотя бы духом!»

Тебе поставят памятник

в котельной

Посланник неба, в звезды облаченный,

сложив крыла, спустился с небосвода,

нашел котельную и внутрь вошел.

Он озарил каморку грустным светом,

узрел в углу сидящего поэта,

прочел души заветные страницы,

исправил чуть. И после уж изрек:

– Тебе поставят памятник в котельной

у нас, а на других планетах позже.

Хотя для них ты сделал и немало –

мечом махал исправно, мир спасал.

Ты был там воином, здесь – поэт, сказитель.

Твоих стихов сверкающие нити

там называют путеводным светом,

сердечной дружбой, тропами судьбы. –

Изрек пророк, сверкая опереньем. –

– Ты был там богом, королем видений.

Но песни пел лишь здесь, тепло давал.

Тебе поставят памятник в котельной,

и ваши понаедут менестрели

пить эль в бутылках и траву курить.

Но верь мне, друг, – лишь только солнце жизни

твоей затмится, мгла получит власть.

Я тут как тут, мы вместе унесемся

в мой чудный край и там концерт дадим.

Я знаю все твои земные песни.

И в облаках мы их исполним вместе.

Там звук такой, что хоть сейчас в экстаз.

Прославишь имя ты свое пред Богом,

узнаешь славы, почитаний много.

И будет вечным этот блюз весенний

твоей звезды, взошедшей из котельной.

***

Священник, лазающий по деревьям,

Не знает, насколько узкие брюки,

Какие ужасные светские вещи

Должны мы носить.

Священник машет черной сутаной,

Летя на небо –

Христианское небо, минуя Олимп.

Мой добрый отец,

В одинокую келью

На чашку чая

С запахом мяты,

На сладкое золото

Монастырского меда

Летите ко мне.

За чтением Гёте,

За музыкой Баха,

За тихим простым разговором

И чаем

Так славно и кротко,

Как райские птички,

Мы день проведем.

Священник, лазающий по деревьям

И учащий птиц продвиженью по небу.

К заутрене всяко успеет вернуться.

Оставив чудесные воспоминанья

О черной сутане, летящей над башней,

О черной сутане, скинутой наспех

На стул

В белой келье,

Пропахшей мятой.

***

В небе звездном душ не счесть.

И моя украдкой плачет.

Помнит, подлая, как помнит...

в полночь не уснуть –

всё клянчит.

Просит, глупая, чуть-чуть

приподняться над землею.

Птицу синюю в груди

я ношу

и ног не чую.

Кто тебя, крылатый бес,

поселил в земное тело?

Я не изверг.

Улетай.

Если клетка надоела.

***

Когда-то давно

я был маленьким, как звезда.

Мой дед – астроном

предсказал мое появленье.

Взял меня на руки,

понес смотреть мир.

Когда я был маленький, как цветок,

мой дед ходил с палочкой,

носил шляпу,

ухаживал за растениями.

Когда он умер, я спал

и не пошел прощаться.

Так дед остался со мной навсегда.

И однажды я увидел моего деда

с посохом странствий,

и в шляпе волшебника.

Он пришел и сказал:

– В мире, где я сейчас,

есть место для тебя.

Я дал ему руку,

и мы зашагали по небу.

А те, кто видел нас с земли,

воспринимали наш свет

и думали, что мы две звезды.

***

Я боялся,

Что ты умрешь навсегда.

Я боялся,

Что пройдет весна

Без тебя.

Я боялся.

Я боялся, что в лучезарном сне,

Где было счастье,

Ты узнала,

Что я остался навсегда

В той запредельной стороне,

Сюда не возвращался.

Я боялся,

Что ты умрешь навсегда.

Я боялся.

***

В небе розовом чернеют

Ветви голые деревьев.

Точно кружево накидки

Той танцовщицы испанской,

Что плясала тарантеллу

С молодым, красивым махо.

Пара змей, сплетаясь в кольца,

Не бывала столь опасна,

Как те двое, что танцуя

Сталь телами нагревали.

И, смеясь, гадали, где им

Спать сегодня доведется?

Толи в жаркий омут ночи

Бросятся вдвоем до первых

Ласковых лучей рассвета,

Толи, жало обнажая,

Смерть затеет с ними пляску,

Бубном – полною луною

Вторя сердца тарантелле.

В небе розовом чернеют

Ветви голые деревьев.

Скоро ночь.

Ее предвидя,

Тени затевают шабаш.

***

В омут запретной страсти

скатилась луна.

Круги на воде

как обручальные кольца

Глядим, боясь шелохнуться –

магия ночи тонка,

сны трепещут.

***

В воздухе беспричинно долго кружится палитра,

А вокруг нее шляпа и кисти.

Художник умер.

Реквием старому мастеру поют

Белое,

Черное,

Красное,

Синее

И зеленое.

С полотен сходит мадонна с полным Граалем.

Пусть радость, а не скорбь снится художнику.

Звезды кидают конфеты,

Цветы,

А потом летят сами.

– Наконец-то ты с нами, – вздыхают вечные.

В воздухе кружится палитра,

Беспричинно светится.

Черная шляпа совершает облеты

храмов и крыш.

Возлюбленная у камина застывает

последней статуей.

Душа поет, летая по комнате.

Крылатые картины, свет и перья…

Когда-нибудь сочинится сказка, но она не будет прекраснее реальности.

– Люби меня, – сказали губы,

растаяв в воздухе.

Беспричинно долго кружится палитра,

Светится, светится…

Вокруг статуи и картины, кисти, шляпа

и женщина.

Через тысячу лет они станут маленькой вселенной,

А пока художник и звезды смотрят на них

взглядом вечности.

***

Я ослепла во сне и искала тебя,

Нашаривая в пустоте

Подушечками пальцев.

Черными, потому что ночь

как крепкий кофе,

бессонная и слеподырая.

Плакала, смывая вчерашнее лицо.

А ты так и не появился.

И когда запоздавшее солнце

Вогнало в краску облака,

Что-то прозрело во мне,

А что-то исчезло вместе с ночью.

Чудное происшествие.

***

Ты не можешь мне ответить

Только ветер

Убивает,

Навевает муку.

Закопай меня, метель, закопай.

Заломай, метель-мороз, заломай.

Солнце, растопи все льды.

Потекут ручьи…

Ты не можешь мне ответить –

Каприз немоты.

Немоты да кутерьмы,

Немощи.

Все молчишь?

Кыш!

Нет помощи.

Хоть SOS пищи,

Хоть «караул» кричи.

Ты молчишь,

Возможно, спишь.

Триста лет без надежды спишь.

***

Я растеряла все кольца.

Осталось твое.

Теперь поняла – обручальное.

***

Сердца голодный рот

речи твои пьет.

Не замечая яд, тихо сползаю в ад.

Рад ты послать рать

душу на части рвать.

Разве нам вечно врозь?..

В морось, в жару, в мороз?

Мир я пронзаю стрелой,

звёзды – пчелиный рой.

Что может маг без любви?

Сердце, живьем гори.

Рваное небо от ран,

кровь прорвалась в океан,

ради чего рань

жизни пленил туман?

Мрак – это плащ убийц,

мрак – это плач вдовиц.

Вот и крылатый конвой

ночью пришел за мной.

Сердца голодный рот

снова стихи поет.

Даже в подземном огне

буду мечтать о тебе.

***

В этом лесу гон.

В лесу, как в безмерной шубе,

Бегу, путаюсь,

Кутаюсь в сугробы.

В этом лесу дробь,

Оторопь и озноб.

В склизком простудном аду

Кручусь средь простыней

Белых полей.

Наматываю на бегу

Пургу.

В этом лесу гон.

Собаки взяли след.

Лают бездарно,

Славят луну.

Выстрелов нет.

В лесу, как в безмерной шубе,

Бегу, путаюсь,

Плачу на ходу.

Слезы замерзают,

Как алмазная маска.

***

Я от слез не стану старше,

От разлук не буду мудрой.

Вряд ли ради звуков маршей

Брошу танцевать я в бури.

И напрасно принц прекрасный

Ждет меня с туфлей хрустальной.

Мне б Меркурия сандалии,

Мне бы крема Азазелло.

Улетела б из темницы,

Сбросив золотые цепи.

И одежды боязливой

Девы, что скрывали крылья…

***

Я от тебя не отстану.

не расстанусь с тобой,

взгляда не отведу,

не уберу рук.

Вот я – реальность

на сегодня и завтра.

Дли нерешительности дни,

решай, по какой тропе в рай,

иди со мной или по мне,

как по траве.

Убей –

и легким призраком

с тобой останусь.

И не отстану.

И глаз не отведу.

Волк

Ощутил под шкурой ток.

Я волк.

Я тот.

Вожак.

Прозрел,

На луну запел.

Вой. Зычный вой

Над муравой.

Признай. Покорись.

Держись!..

Зубами щелк! –

– Промазал волк! –

кричат.

Молись!

Прыжок. Захват.

Кровь не яд.

Взахлеб.

Взагрызт.

Хвост как хлыст.

Смерти гонг…

Я волк. Я волк!

***

Как тебя можно любить?

Ведь ты исчезаешь.

Таешь... улетаешь... тебя нет.

Я языком не успеваю за твоими слезами.

Мне жизни не хватит тебя забыть.

Вечная женщина

Как страшно быть вечной.

Как страшно встречать любовь

И провожать постаревших детей,

Складывая их, словно павшие звезды.

Как трудно нести год за годом

Неизменно юной.

Но к этому тоже привыкнешь,

Живешь и любуешься морем.

Судьба, точно древние воды,

Смоет монетки,

Затянет их в бездну

И долго целует.

А после забудет, и нет вопроса:

«А страшно ль быть вечной?»

***

Песочные часы смыла вода.

Монах душою в сутре

надевает на себя светящийся кокон,

плывя далеко в море.

Солнце восходит над миром,

над Страной восходящего солнца.

Губы шепчут строки,

тянутся целоваться к лотосу,

проваливаются в солнце,

вызолотившее все статуи,

и, исполнив все желания,

шествующее по небу.

Вопреки совету метеоролога.

Чашечки,

чашечки с горячим напитком

раскинулись в воздухе.

Из бутонов вослед за солнцем

удивленно повернули головы подсолнухи.

Вода несла и несла

монаха, завернутого в свет.

Я вспомнила бабочек на песочных часах,

отсчитавших конец моего пути.

Пыталась взглядом проследить

движение тропинки.

Тени…

Стрелки…

Но их смыла вода.

Подошел конец твоего гороскопа,

сказал кто-то.

И стало грустно и приятно,

в наступившей тишине заиграла флейта.

Это странный сон про вечно восходящее солнце,

вишни и подсолнухи.

И как это все совмещается и живет,

знает лишь смытый водою монах

далеко в море

над песочными часами,

под луной и солнцем,

чья душа погружена в сутру.

***

Безнадежно шуршит листва под ногами.

Изменила лету,

соблазнилась на золото осени.

А та ее и кинула.

Шепчет горестные стихи

нищенка-богомолка.

Обреченно шуршит листва под ногами

в преддверии снега.

Стон

Когда я кричу, что хочу умереть,

исписанные листки на столе вопиют к жизни,

и я им уступаю.

Но Бог знает, как тяжелеет это согласие раз за разом.

***

Как лилия из воды

Росту из боли я.

***

Монастырь как амфора.

Мать настоятельница

Точно ягоды нас настаивает.

Виноградные.

***

Жизнь прошла

Пока клацали клавиши.

***

Я разрезала горло о край небес

Из раны хлещет закат.

***

Я думала, что ушла от судьбы

И уснула на жертвеннике.

***

Век серебряный оставил в наследство

Есенинское золотое сердце.

Птица Айседора, разбежавшись,

Руки распластала в небе ясном.

Улетели поэтессы и поэты

Гнезда вить, да в них выращивать сонеты.

С перелетной стаей ангелов смешавшись

Улетали короли и паяцы.

Улетели, но не все.

Из земли

Вновь блаженные, как зерна, проросли.

Сбросив скорлупу чужого сна,

Открывает вновь глаза весна.

Век серебряный оставил в наследство

Есенинское золотое сердце…

***

Заблудилась, каблучки стучат не в такт.

А кругом одни зеркальные дома,

А кругом мои усталые глаза.

И не спрятаться от них никуда.

Сердце ёкнет вдруг пугливо и замрет.

Худо дело – каблучки стучат не в такт.

А кругом одни усталые глаза

И метель, метель стеклянная метет.

***

Я откроюсь на мгновенье,

Брызну ярким светом в ночь.

Ты внимай.

Изнутри меня сжигает

Пламя, прятать нету мочи.

Ты мой май.

Жалят искры,

Жаждет пламя

На свободу.

Но стихами

Станут в срок.

Тех стихов вольна стихия,

Я лечу в ней.

И не стынет

Огонек.

Я откроюсь на мгновенье,

Россыпью камней волшебных

Освещая путь-дорогу

До утра.

Солнечная колесница

Кубарем летит по небу,

Пламя, вырвавшись, лелеет

Ошалевшую от боли.

Ночь прошла.

Расскажу, как было дело:

Для того чтоб солнце встало,

Чтоб оно хоть час светило,

Нужно пламя, что копилось

Долго,

Выпустить на волю.

И потом ему отдаться.

Вот и все.

Ты прости меня, но только

Я женой, одетой в солнце,

На любви одно мгновенье

Стану.

Ты внимай.

А пока несутся искры,

Светится звезда желаньем

И глаза рождают пламя,

Ты мой май.

***

Я понимаю, что умираю.

Милый мой ангел,

ждешь?

Улетаю.

В мыслях всё дыбом

как после взрыва,

вещи, косметика...

Невыносимо.

Лопнула леска –

бусины в небо.

Нега моя оттого еще ярче.

Млечного кружева хватит,

довольно!

Я не желаю длинного платья.

Платье, но чтоб в нем прорезаны были

дыры для крыльев.

Иначе не выйдет.

Не полечу с тобой,

и не надейся,

глупый мой ангел,

верный мой ангел...

Глава 5

***

Днем с огнем тебя не сыскать,

а я ищу ночью.

С благословения Лилит

пальцами шарю,

трепещу, застываю,

пробую воздух на вкус.

Я ищу тебя, где другие кидали,

подбираю вчерашние маски,

затоптанные надежды,

обрезанные крылья, мечты…

Я ищу тебя, переходя вброд жизнь.

Держись! – молю об одном –

Держись!..

Время – бродячий художник

Время – бродячий художник,

Давший мне повод для слов.

А слова сложились в вопросы.

Над землей несутся маски

С карнавала.

Пляшут, сливаясь и покидая друг друга,

Тени минувшего.

Я пробираюсь сквозь их струящиеся тела,

Спрашиваю об именах,

Надеясь на благоприятные пророчества.

Проваливаюсь в сны,

Получаю подарки, которые тают

В моих не способных ничего удержать руках.

Запоминаю, завязывая узелки макраме

В гобеленных залах Эрмитажа.

Слова призраков смешиваются

С моими собственными мыслями

И кружатся, кружатся

В незнакомом танце.

Который поглощает время – вербовщик прошлого.

Ах, время, время – бродячий художник,

Давший мне повод для слов.

***

Суженый мой, ряженый,

Что ж ты такой накрашенный?

Но прехорошенький. Споришь

Блеском своим с морем.

В зеркале старом гадальном

Угол ты снял на ночь.

Может, пойдем погуляем?

Светят в ночи фонарями

Все алкаши напрочь.

Сдохнут от зависти бабы.

Ссохнутся, будут падать.

Мы же с тобой пройдем мимо,

Даже свернем на Невский.

Знаешь, там больше народу.

Будет потеха долгой.

Хочешь стрелять в ментов

Из золотой заколки?

Может, зайдем на завод?

Там столько разных игрушек!

Знаю, где часа ждет

Парочка годных пушек…

Суженый мой, ряженый,

Баловень милый изблаженный.

Утро несет усталость.

Что же еще осталось.

Ляжем вдвоем, уснем,

В сне снова будем вдвоем.

Жизнь изберем почудней

И переедем в музей.

Ты как картина накрашенный,

Суженый мой, ряженый.

***

Я фригидна, безобидна

И смотрю не всё сквозь пальцы…

Смех девичий, гомон птичий,

Звон бокалов, как цимбалы.

Лесбиянки на полянке

На такой крутой гулянке.

Завитушки, куртки, рюшки…

Не до вас мне, не до вас.

Я весталка, я русалка,

Я природная обманка,

Завлекаю, опускаю,

И пою, пою, пою…

Мужики кусают локти,

Ногти точат их подруги

Я ж хвостом дразню игривым,

Обещая рыбный суп.

Явление природы

Убери сволочей

От моих от очей!

Я явление природы?

Как ручей,

Как цунами,

Как вулканы,

Как пурга.

Ваша карма –

Моя ярость

На века.

Я явление природы,

Как паденье бутерброда.

Каблуки мои как пики,

Норов дикий, но великий!

Бурю подниму в стакане,

Разожгу из искры пламя.

Я явление природы

Концентрат шальной свободы,

Плюс я женщина без меры –

Все мои легионеры.

От закатов до восходов

Тренирую идиотов.

Я явление природы

Обо мне слагайте оды!

***

Где ты опять, или снова?

Мне надоело ждать,

и сна – колдовского покрова

с волшебного лика срывать.

И вперив глаза в неизбежность,

искать тебя в серой толпе.

И заручившись надеждой,

сквозь бури идти к тебе.

Я не хочу до восхода

молить о любимом высь.

Вот что, как чёрт с преисподни

передо мною явись!

Я ли тебя не просила?

Полно! Чего мне стонать!

Из-под земли или с неба

кинься ко мне!

Приказать

я ль не могу?

Тогда кто же?

Бездной, рожденьем огня,

этой судьбы непогодой

я заклинаю тебя.

Будешь моим иль не будешь вовсе…

Я слово сдержу.

Клятвы свои похоронишь,

с ними тебя положу.

Где ты, любимый, неверный?

Мне надоело ждать.

Кони крылатые в небо

рвутся опять и опять.

Кончилось время гаданий.

Вспыхнули в печке поленья.

Еле живой от бега,

князь мой упал на колени.

***

Рождение размером с век

За ожиданьем в час.

Блик на кресте сведенных шпаг,

Когда до смерти шаг.

День таянья реальных стен,

Уход в небытие.

Вновь на заре родится мир.

И нету ничего.

Час пробил,

Смерть, сорвавши маску,

Кого-то ищет в темноте.

Исчезли все.

Дождем Амуры

Обрушившись, летят к земле.

***

Под прозрачным платьем

Чуть жива.

Позабыла всё,

в голове туман.

Еще шаг

и можно меня ловить.

На земле цветы,

в лепестках шипы,

Еще шаг –

распята в букете роз.

Плачу, что меня на руках не нес

мой подлунный принц,

что цветы дарил.

Взгляд его, как лед,

остужает пыл.

Кровь течет и стынет

на ветру.

Лепестки теперь

я не отдеру.

Розы проросли

сквозь тугую грудь.

Я в живых цветах

продолжаю путь.

Чуть дыша от боли

и от любви.

Все в слезах, как в росах,

лепестки мои.

***

– Госпожа, немного яда?

– Что вы, яда мне не надо.

– Ничего, по вкусу меда

мы добавим вам в угоду.

И орешками засыплем

Плюс варенье из брусники.

Два-три шарика пломбира,

Сорт, что Нина так любила

На балу, но это после.

Госпожа, добавим горсти

Две конфет из шоколада.

Что же, милая, – не надо?

Ложку в рученьки возьмите…

Что я вижу, вы едите?!

Улыбаетесь, конфеты

Исчезают, ам и нету.

И орешки, и варенье, мед…

Ну, это наважденье!

Вы забыли, капля яда здесь была!

А вы и рады?!

– Да, мой милый!

Просто я…

Я не кушала три дня.

Что касается конфет –

Так подавно – денег нет.

Мое платье – лепестки…

Тех цветов – цветов тоски.

Вы, мой друг, средь полной тьмы

Праздник мне зажгли.

Увы, скоро кончится и он.

Веки тяжелит мне сон.

Сколько радости во мне!

Счастлива уже вполне.

Поцелуй на сон грядущий.

Ах, как сладко.

Что ж, пойдем, в ночь без звезд

Теперь вдвоем.

Нам до крика петуха

Хватит время для греха.

До того как пестрый страж

Не нарушит праздник наш,

В губы, сладкие от яда,

Поцелую сотню раз…

Прихвати с собой вина,

Мы исчезнем до утра.

***

Не скрывая своих крыльев,

Не скрывая своих стрел,

Беззастенчивых усилий

Соблазнить меня,

Успел

Надоесть и так наскучить,

Что подумала пойти

На Кудыкину я гору,

Чтоб там лавром расцвести.

И пошла. – Не тут-то было!

Запасясь бензопилой,

Он устало и уныло

Устремляется за мной.

Я теку рекой, спасаюсь,

Волны не бояться стали.

Он – шофер грузовика

И запасся на века

Быстро стынущим цементом.

Я гоню волну моментом

Только ввысь.

И вот горой

Поднимаюсь над землей.

К солнцу, выше, выше…

Миг.

Он – ужасный подрывник!

Я бросаю камни к звездам

И лечу – легка, как воздух.

Он пилот. Машет крылом.

Я тогда к нему огнем

Бросилась на шею!

Пшик.

И исчез он в тот же миг.

Что за странные дела.

Оценить его смогла,

Наконец.

А он – герой,

Плохо пошутил со мной.

Знать, опять любовь искать,

Плакать, петь

И принца ждать.

Гомункул

Ты не лапай сердца ладан.

Я его согрела лавой.

А в пузатой колбе дремлет

мой гомункул.

Ладан с серой, крест и роза,

пыль со звезд,

голоса, что ветер нес.

Всё клокочет, всё смеется,

лепится дитя под солнцем.

мой гомункул – мой цветок,

шестикрыл и колченог,

вырастет слегка и колба

разорвется от напора.

Будет мальчик мой расти,

как растут богатыри,

не по дням, а по часам,

да по солнечным лучам.

Мой гомункул – ясный свет

в лепестки зари одет.

Будет он летать меж звезд,

будет он любить всерьез.

Стихоплет и музыкант,

друг, любовник, интриган.

Это счастье, что мы вместе!..

Только ты расти.

Я ведьма.

И полна такою верой.

Для того смешала в колбе

крест и розу, ладан с серой,

голоса, что носит ветер...

И поставила на солнце.

Для того чтоб вышел в срок

мой гомункул, мой цветок.

Шум раздался, и тут колба

разорвалась от напора.

***

День пасхально-хрустальный.

Колокольчики-льдинки

на ветвях кружевных

так нанизаны ловко

с неизменной сноровкой.

Ловким пальцам зимы

всё дается вполсилы.

Но всё жарче светило,

и уж скоро другая

сказка будет – весна.

А пока ветер в ветках

заведет переливы,

этот купол хрустальный

наш всегдашний приют.

Путь надежный – небесный,

танец сердца над бездной.

В этот миг только звонче

Колокольцы поют.

***

Зеркала планет.

Отраженное, искаженное светом и тенью лицо.

Человек дождя, в каплях застывшего ливня…

Зеркальные планеты отражают глаза

И становятся тем, кого любят.

Человек дождя – звезда в ночи.

Нет способа разделить тебя и небо.

Нет точки отсчета,

Нет веры мерила –

Сказать без ошибки,

Что сверху, что снизу.

Раз отраженья колдуют повсюду.

Портрет женщины в сумерках

Неуверенные жесты,

Как поскребывание времени

Мышью мигом.

И в сторону,

За границу вечности.

Глаза виноватые, пуганые,

Нетвердый шаг,

Взгляд, не задерживающий внимания,

Оттого подчеркнутый тушью.

Портрет женщины в сумерках

Сентябрьской непогодицы

Под черным дырявым зонтиком неба.

***

Я бы женился на такой, как ты,

Но ты такая одна.

Я бы молился твоему отражению,

Но слишком велика луна.

И зеркало выпило тебя мелкими глотками,

Смакуя букет.

Я мог бы искать твои следы,

Но ты, легконогая фея,

Затерялась в облаках.

И что мне теперь делать:

Поступать в летное училище

Или отращивать крылья?

Размышление о воображаемой возлюбленной

В пустоте…

***

– Ты живи без меня,

Как хочешь, живи, –

Сказал, как отрезал,

Лишил воздуха.

А эхо кричало, –

– Умри же, умри!

Не бейся, не майся,

Но ночь без любви

Не живи!

Пошло это!

Дожди

Беззлобны, равнодушием полны

бездонные глаза глядящей бездны,

и мы летим как капли с поднебесья,

дожди, дожди, звенящие дожди.

Водою нашей полнятся моря,

цветут сады,

пред вечностью внимая

застыли боги, мрамором сверкая,

дожди, дожди, поющие дожди.

Летим к земле, и к звездам, и к луне.

И кто-то не минует страшной бездны

всегда по воле призрачной судьбы,

за фонарем луны по ленте млечной.

Дожди, дожди, поющие дожди.

Беззлобны, равнодушием полны

бездонные глаза следящей бездны,

а мы летим, погибнем и воскреснем,

Дожди, дожди, поющие дожди.

Поток

Через меня течет поток, пробивая путь.

Он рушит опору, показавшуюся мне монументальной.

Я не могу его повернуть.

Я не могу быть сильнее потока.

Плыть по нему – я не могу,

Ведь он становится видимым,

Только пройдя сквозь меня,

Как всё имеет свое воплощение от женщины,

Но не является собственной частью ее.

Я рушусь, как берег,

Подточенный терпением,

И опускаю в воду волосы и руки,

Как ветви дерева.

И образую свое течение

Внутри потока и рядом с ним.

Я стою и истекаю за поворот реки,

И что-то во мне уже разбилось о камни.

***

Почему ты не слышишь?

Я кричу, раздираемая ветром.

Почему ты не разбираешь моих чувств

и не понимаешь слов?

Я столько тебе сказала.

Я кричала, клянчила, требовала.

Я стенала,

Я умирала,

Рыдая и рассыпаясь на ноты.

Почему ты не слышал меня?

Никогда…

И только раз, когда я спросила:

– Почему ты не слышишь меня?

Ты ответил:

– Потому что ты молчишь!

Но я же кричала.

– Быть может, внутренним воплем,

взахлеб с болью.

Но я кричала…

– почему ты молчала?

Или говорила шепотом

Цветка, захлебнувшегося бурей.

Боже мой! Что ты наделала,

Ну почему ты молчала…

***

Я вижу сон во сне,

И в нем я вижу сон.

Как отраженье в отражение любуется.

Но правды нет ни в сне,

Ни в сне о сне,

Ни в бреде, ни в луне, в отдельности.

Как капельки росы

На стеблях сочных трав

Сплетаются в узор таинственный,

Так мы живем во сне,

И сне о сне

За гранью сна и слов,

Что шепчут призраки.

***

Дроги по снегу шуршат.

А след на душе.

Драпы слагает скальд.

Ранние сны на восходе

мимо летят.

Драные раны,

душу спеши по ветру вить.

Чтобы она сквозь боль ввысь

впилась стрелой.

Выть я хочу.

Сердце болью щемит.

Вынь да положь,

оторви да брось.

Песни слагает скальд.

Душа красным яблоком вдаль

катится на закат.

***

Ему нельзя смотреть в глаза –

Там пропасть без дна,

Вселенная.

Ей в глаза не смотри,

В них исчезнут пути –

Бездна там.

Сколько дней, пряча смущенно взгляды,

В звездопадах огня

Ходят два существа

Одинокие, милые…

Их любовью нежданной творятся миры,

Нарождаются солнца,

А они…

Лишь вздыхают,

Пряча смущенно глаза,

И не могут друг другу

Слова сказать…

Застенчивые…

***

Ты идешь со мной,

а глаза твои шальные.

Ты идешь со мной,

а шея как на шарнирах.

Говорю тебе – пошел прочь,

ночь любви – не вокзальное месиво.

Душа твоя летит облаком,

её ловит ковшом медведица.

Говорю: уходи,

раз я для тебя не главное.

Я слишком хотела любви

печального Гамлета.

Разорви наши сны и мечты.

Хоть нам от судьбы и не деться,

Беги!

Или вот что:

На прощание мне

вскрой грудь и вылижи сердце.

***

Рядом с тобой мне воздуха не хватает.

Давят тяжелые стены,

и небо давит.

Ртом ловлю свежесть,

а кругом лишь пот.

Сердце в тесной клетке

не поет.

Прячу глаза под веки,

в слезах восход

с отражением любимого

восстает.

Манит, чарует танцующий

мальчик сна.

Тело плененное вдавлено.

Ти-ши-на…

Нежная, хрупкая музыка,

неспешный свет.

Двое летят над городом,

Силы нет.

Не удержу отражения

тонкую нить.

Грохнусь как ваза синяя

вдребезги.

Мрак. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Мальчик из сна

слепо порхает по комнате.

Ти-ши-на…

Тесно мне жить,

нету воздуха.

И душа

пишет записку убористо.

Мол, ушла,

мол – не ищи, не воротишь уж.

Я для любви.

Жить без меня не получится,

Так что умри.

Гулёна

Где ты шлялся всю ночь,

Милый гулёна?

С кем пил? Спал? Устал?

Ночью холодно,

Рыщут вороги,

Соловьи-разбойники,

Ментов целый взвод.

Течет крестный ход,

По кругу водоворота

Несется пехота.

Всякой твари по паре,

Антигуманные хари…

Где ты шлялся?

Ночные жители

Танцуют на улицах

Под занудные флейты…

Не умиляйся,

Не расслабляйся,

Бери весло, к дому греби.

Милый гулёна –

Одиссей новых странствий.

Кот, тихо шествующий мимо,

Вскользь…

Стреляет глазами.

Хочет мартини, зрелищ,

Шекспира,

Шелку и шубку,

Камин, и в койку.

В койку с Шекспиром,

С танцовщицами,

Соловьями-разбойниками,

Одиссеей и Пенелопством,

Со всем крестным ходом –

Блестящей дорожкой

С солнечным светом…

Душа твоя – море разливанное,

Страна Эльдорадо,

Винные заводи…

Где ты шлялся всю ночь,

Милый гулёна?

Что пил? С кем спал?

Устал?

Отдохни…

***

Почти себя храмом.

Знаешь что? Почти себя храмом.

Это солидно

и, право, не мало.

Кроме того, опять же дары:

свечи, цветы, янтари и ковры.

Средь населенья налог шоколадом

можно сбирать. А когда надоест,

к каждой стене по воздушному шару

мы прикрепим, и теперь до небес

путь наш лежит, где на жертвенник манну

ангел положит щедрой рукой.

Это чудесно – почтить себя храмом.

Храмом бродяжьим ранней весной.

***

Раннею весною

я дворец построю.

Заберусь на крышу.

Закручусь, как флюгер.

Удивятся люди, будут пальцем в небо

тыкать, пока дождик

не прольется брагой.

Я взнуздаю тучку,

пьяную кобылку,

в руки возьму лиру,

полечу кататься.

Если б знал мой милый,

кто мурлыкал с неба,

не ловил бы капли,

а летать учился.

Раннею весною праздник я устрою.

Для гостей открою небо нараспашку.

Но тебя все нету,

ты боишься света. Хоть земля, шатаясь,

крутится, как флюгер.

Кольчуга иван-чая

He надо

не надо,

сулить мне муки ада.

Не вымещай обиды.

В броне я только с виду.

Кольчуга иван-чая

мне душу защищает,

и звездный свет на плечи

ложится каждый вечер.

Авансом не карают,

о боли не гадают,

и под ножом жреца я

пока еще живая.

Ты задаешь вопросы

– Что в сердце твоем?

– Лотос.

А на душе лишь розы,

но тоже без шипов.

Постичь меня пытались.

со скальпелем склонялись,

но бабочки летели,

как желтые метели.

В хитоне своем белом

я обойду полнеба.

Оставь свои тревоги

и счастливы как Боги

мы будем,

полетаем

над полем иван-чая

моей души всесильной

расправив зори крылья.

***

Если нет любви – уходи.

Я клинок согрела в груди,

Я раскрасила полог небес,

Папоротником загорелся лес.

Здесь под каждым колдовским кустом

Клад найдем,

Найдем с тобой вдвоем.

Благодарно засияет взгляд,

Алчной пряностью бесы кадят.

Погоди говорить о любви,

Приглядись.

Но уста лишь сомкни.

Поздно, милый. – Молчу, –

Уходи.

Не к добру под луною блестит

Рукоять меча из груди.

Не воскресну уже – уходи.

***

Ластюсь, стелюсь

Глаза мои масленые…

Глядят сквозь туман,

Любовный угар,

Чад…

Держись, мы с тобой не на жизнь

На перекрестке дорог

Обнимемся намертво.

Не разорвешь, что связал Бог.

Крест дорог разопнет любовь.

Под небом юным, но седым

Ластюсь в крови,

Стелюсь по грязи,

Плача от счастья

Вжимаюсь, вживаюсь,

Путаюсь с пылью,

Дорожной полынью…

С милым моим становлюсь одним целым.

Солнце жадно

Бросает взгляды,

Жалит, лезет, жжется нещадно.

Томны, жарки его ласки, как пламя.

Плавлюсь с дорогой,

Плавлюсь с цветами,

С мыслью и болью

С замершим небом

Станем одним сияющим центром,

Хрупким цветком, полыхающим страстью,

Ярким, шальным воплощением счастья.

***

Я живу от письма до звонка.

Одержимостью слов твоих мучаюсь.

Хожу, брожу, по пять раз на дню

смотрю на почтовые ящики.

Люди смеются, показывают пальцами.

Путая дороги, хожу,

глаз поднять не смею.

За что такая мука дана?

Без сна, без радости

тихо, тихо истаю воском гадальным

на глазах у изумленного почтальона.

Надежды свеча.

Это невыносимая пытка,

слишком долгое, долгое время

нет ни слова, ни призрака слова –

от тебя ни письма, ни звонка.

***

Если ты глубока – то уйдешь в себя

Рано или поздно.

Чтобы не менять миг на мир,

Молодость на старость,

Любовь на хлеб…

Если ты высока и широк

Размах твоих крыл,

Рано или поздно…

Рано или поздно

Ты покинешь мир.

Рано или поздно...

Глава 6

***

Еще вчера – легко всё и красиво.

И вот с утра жизнь пишет детективы,

и мне играть в них.

Жертву? Палача?

Всё набело в азарте сгоряча.

Без исправлений, жалоб и обид,

и кто-то несомненно победит.

Ну а кого-то спишут точно хлам.

Судьба нас раскидает по углам,

кто знает, роль, а может, эпизод

меня в игре смертельной этой ждет?

Создатель мой – скрипучее ль перо,

жар-птицы дар,

вонзишь мне под ребро?

Иль, негодуя, жизнь косым крестом

перечеркнешь, убив меня притом?

Я дам один совет тебе, прости,

меня сперва ты заново прочти.

Кто знает – может, строчку иль катрен

ты пощадишь,

чтобы спаслась я тем.

***

Преданный друг стоит пред луной.

Мой единственный друг.

Друг – преданный мной.

У тебя нет пути – распутица…

У тебя нет невесты – распутница…

Перепутаны наши дороженьки с сумерками.

Я повенчана в ночь

До восхода солнца,

В самом сердце тьмы.

Только с кем?

Не ведаю.

Стережет удар,

Как последний дар,

Друг преданный.

***

Фиаско! Примадонна.

Коррида закончилась рогов дыбой.

Фиаско!

Душа раздета, душа разъята.

Любишь смертного, а он не смеет,

смеется и падает,

воняет ладаном.

Фиаско!

Всё в прошлом.

Ночь ощетинилась ножиками.

Бей. Живей.

Нанизывай на кий.

Фиаско – брависсимо!

А танец на ниточке,

а сердце в истерике

плюется искрами, обращаясь в пыль...

В болевой истоме слова исторглись:

Любишь? – Нет...

Фиаско!

Солнце погасло! Мир проклят.

Женщина, открывшая луну

Исполненные серебром веки

Уже не поднимутся.

Нагие глаза спрятаны надежно

До поры до времени.

Женщина, нашедшая луну,

Уже не проснется,

Слепая, будет лететь в пустоту.

И ведь долетит.

А я буду сидеть у огня,

Всматриваться в пушистое от снега небо

И только догадываться,

Развевает ли ветер

Шарф серебряной женщины.

Той, что открыла луну.

***

Не надо слез, Анна.

Не рань тишину каплей.

Танцуй на пальцах под куполом,

Но воздух смущать не вздумай.

Не нужно дышать часто.

И реже шуметь не надо.

Нельзя тишину нарушить

Биением сердца.

Грани

Не выдержат.

Только свет их

Слегка на рассвете трогал.

И плакал жучок, и ветер

Боялся помять шторы.

Прозрачные, тихие вальсы

Спелёнаты долгим эхом.

И бабочки учат Брамса

По нотам, надетым на ветер.

***

Ждет ржа ножа

После резни.

Охолони, отхлынь,

Скройся в промозглой мгле.

Руны на сердце режь.

Загробить себя не дай.

Мечты, как мечи, остры.

Руны на сердце режь.

Пошлость всё гнет как гниль,

Дашь слабины – пропал.

Будешь потом брюзжать,

Каяться и казнить.

С пеной у рта пинать,

Душу свою душить.

Слабость тебя сожрать

Метит.

Так нож сожми.

Нечисть. Врагов не счесть.

Руны на сердце режь.

Пой во всю глотку, пой!

Бездны растормоши!

Бездны своей души…

Руны на сердце режь.

***

Призрак губ чужих

рядом с твоими губами –

чуть заметный след,

яд чужого дурмана.

Призрак рук чужих,

отраженье голосов.

А ведь вчера еще

моими поцелуями

было покрыто твое тело,

как цветами.

Твое тело – знакомое мне до атома,

кажется сегодня разоренной державой,

и за спиной твоей

чернеют чужие крылья.

Стоп!

Ангел смерти, остановись!

Чужие руки, чужие губы – пустое!

Но крылья – крылья

пусть будут только мои!

***

У меня от тебя только слезы.

Даже нету твоей фотки.

Я на сердце вырежу образ,

понесу его, как ребенка.

У меня от тебя только слезы.

***

Сердце рвется, бьется, бьется.

Ему больно, ему страшно,

ему хочется на волю, в море

рыбкой золотою.

Увернуться, умыкнуться,

плыть домой

иль с легким ветром

яркою смешной пичугой

улететь за океаны, за моря

от этой жизни,

этой боли, этой страсти

в теплое гнездо родное.

Богу за пазуху,

ангелу под крыло.

***

Станет скоро красным морем всё,

Лишь только стает пена.

Ванна тихо остывает,

Дымка вьется, ищет небо.

То душа, ей душно в ванне,

Страшно, стрёмно и тревожно,

То душа моя над телом

Потешается безбожно.

Белым телом в красном море

Крови, крови, крови, крови!..

***

Жизнь закончилась, пожалуй,

веселей, чем начиналась.

А я рада, не держала

жизнь – оранжевую птичку.

Улетит себе, играя

опереньем ярким, в небо.

Хорошо ей и привольно.

Вот и славные дела,

Жизнь прошла как нежный, пестрый

сон о славном карнавале.

То цвела, как куст жасмина,

то в слезинках угасала.

Да в слезах горящих словно

россыпи камней волшебных,

полыхающих на солнце

украшеньем королевы,

– Жизнь закончилась, –

пропели два пажа с часов старинных.

– Мол, прощайтесь,

мол, довольно,

уходи, покинь же сцену!

– Ерунда! – смеется звонко

примадонна Коломбина.

Жизнь закончилась и только,

мы на бис ее повторим.

А то жили иль не жили,

непонятно, в самом деле.

Жизнь закончилась! Видали?!

Да она не начиналась!

Мы еще не надышались!

Мы еще не долюбили!

Жизнь закончилась? Едва ли.

Мы локтями смерть пихали,

Мы гребли что было силы,

Вёсел вместо кол с осины.

Гроб мой – легкая ладья.

Смерть, пока я не твоя.

Точно знаю – я живая.

А живых смерть не хватает!

***

За стеною ночи

Прячутся художники,

Рисующие сновидения.

Один пишет незнакомку,

Второй уже целуется с ней,

Третий перемещает их по волнам иллюзий.

В новый сон,

В новый день.

Где первый рисует незнакомку,

Второй неизменно целуется с ней,

Третий…

***

Жили-были

Быльё-бабьё.

Боль и муку мололи.

В муках творили,

В жерновах судьбы побывали

И избыли,

До дна испили

И избыли боль

До глотка,

До вздоха.

Жили-были,

Ворожили,

Жали, пекли, колдовали.

Подблюдно пели,

Надблюдно гадали.

Жили-были,

Лямку тянули.

Лопнули жилы

И полетели.

Бабоньки-бабочки,

Легкие крылышки

Откуда взялись?

Призрак розы

Это аромат неслышно крадется по комнате.

Это над трупом розы рыдают созвездия.

Это танцовщица шарф белый жертвует воздуху.

Падая в кресла, в мечты, в поцелуи и сумерки.

Танец цветком на ладонях скрипичных кузнечиков.

Призраком розы вселенные все околдованы.

Песни являют грядущим поэтам созвездия,

Память с преддверием в кружеве снов перепуталась.

Тихо рассветным прозрением вспыхнула музыка.

Там, где бутон приоткрылся, заласканный сказкою

И ароматом танцующим

Призраком розы…

Принцесса и сказочница

У отца-короля картонный дворец,

полный придворных.

Чистое озеро-зеркало

и множество серебряных мундиров.

Как монеток в копилке.

Я отказала восьми королям, семи принцам

и несчетному количеству всякой знати.

Склонялись перья и аметисты

у ног моих.

Но каждый вечер я поднимаюсь

на крышу башни и молюсь звездам,

купа­ясь в их сиянье.

Потому что без их молчаливого одобрения

маленькая сказочница,

затерявшись в большом городе,

никогда бы не отыскала дорогу

к картонному замку,

что стоит на берегу зеркального озера.

Вокруг в мнимом менуэте

кружатся цветочные фрейлины и

сереброликие солдатики,

а в чистом небе танцуют на пестром балу

бабочки и стрекозы.

Я молю звезду указать ей дорогу

и дать ей силы для слов

о картон­ном замке, зеркальном озере и

сказочной принцессе,

обо всех тех,

кому она даровала жизнь и счастье,

затерявшись в большом городе,

обо всех тех, кто любит ее.

***

Из каких-то снов художники

Пригласили женщин в розовом.

В шляпах с перьями, с шарфами.

Разливали по бокалам

светло-красные напитки,

А наутро уходили в зеркала, в луну

и женщин.

В сны о шляпах и бокалах

И художниках волшебных.

Ветер стер капризы ночи.

Луна тучами укрылась,

Но еще встречались втайне

Призраки в снах друг о друге,

Пока день все не разрушил.

Солнце ярко засияло,

Тени вырастив большие.

***

Я больше не чувствую крыльев.

Вчера еще были, и нету.

Свисали как плащ пушистый.

Вода с них стекала на коврик.

Два года воюя с молью,

в шкафу платяном пролежали.

Мать злилась, что слишком большими

и белыми крылья те были.

Я прятала их на работе,

среди чертежей и макетов.

Вчера лишь померила только,

боялась, что крылья сядут.

И вышла на мостик к грифонам.

А дальше расправились крылья.

Я в серое небо взмыла.

И камнем сорвалась оттуда.

До самой Невы, чтобы снова

взлететь до пределов дыханья.

К утру лишь уснула, но крылья

не в силах теперь я отринуть.

Я лучше отшельницей стану,

я к сестрам святым в их обитель,

тайком прилечу и спрячу

от мира прекрасные крылья.

И мне игуменья скажет:

– Вот кисти, а вот краски.

Пора золотить купола,

пора расписывать хоры,

мне нужен летучий художник,

мне нужен маляр невесомый

и с крыльями богомаз.

Моему дедушке Н. Ф. Котову

Расскажи мне сказку на ночь,

время счастья улетело

мы вернем его, я слышу

тонких граней совпаденье

странный звон явило миру.

Тайный зов больного сердца.

Одиночества бездонье изжило себя.

Я вижу снова образ седовласый,

Твой бокал наполнен чаем.

И сирень в хрустальной вазе.

Я сижу в объятьях пледа,

утихаю, исчезаю…

Ночь звенит… Расправив ветви

клен-атлант качает небо.

Расскажи мне сказку, деда,

где бы ни был, где бы ни жил.

В облаках, веках, виденьях…

Я ищу твой след на небе.

Я твой голос снова слышу.

Сквозь биенье сердца внемлю.

Расскажи мне сказку, деда.

***

Нищета тащит, и тащит, и тащит

Горб горести.

Сто раз по малости,

Как по горсти.

Странникам, каменщикам, королям.

Я маюсь, маюсь и маюсь

В жаркой ночи,

Чиркаю спичкой,

Смотрю на пламя.

Мое гаданье, несколько секунд сиянья.

А дальше мгла и мгла и сны.

Сны, ныне царите!

И я вам воздам

Из кувшина жизни.

Изнываю, истекаю в блестящие кубки.

Странникам, каменщикам, королям.

У которых на мгновение закружится голова,

Послышатся вздохи печали

В жаркой ночи.

А после сны навсегда сменят их.

Такие яркие, волшебные сны,

Что никто не захочет просыпаться.

Нож

– Как ты рассматриваешь нож в своей груди?

– Это важный вопрос.

Философия.

Я думаю об этом второй день,

Дыша розами.

А тебе нравятся женщины в красном?

Когда ты закончил играть,

Нож сверкнул в воздухе молнией.

Это достойный финал, милый.

Как я рассматриваю нож в своей груди?

Бог его знает.

Со стороны это похоже на брошку.

Какая романтика, умереть слушая Баха…

Как я рассматриваю нож в своей груди?

Глупый вопрос – в зеркало…

***

Ты бескрыл – так иди.

Иди, гордо выпрямив спину.

Много таких бескрылых,

Земля как детей вас носит.

Но ты не идешь.

Даже ползти не желаешь.

Нож своей злобы точишь,

Хочешь меня – крылатую

Сделать кровавым уродом!

***

Здравствуй, любовь – любовь чужая.

Чья ты, – спросила.

Вымыла в ванне,

покормила,

с собой уложила.

Чья ты? — спросила, –

Точно не моя?

Говорит: «Как пить дать,

чтоб мне сквозь землю,

раскудрит через коромысло».

И всё в таком же духе.

А моя-то где?

Год жду, два жду,

ожидания сломили сердце,

ветер ветошью сделал сны,

разорвал и унес.

Нету в доме у меня покоя –

вздохи и стоны.

Не приму я любви нелюбимых,

их денег и лести.

Хоть тресни.

Жду свою я любовь,

заблудилась дорогой,

заплутала.

«Тризну справляй –

девять дней, сорок дней, –

говорит любовь чужая

(чья, не знаю), –

у тебя от печали

на части порвалась душа.

Зачем тебе любовь?

У тебя, небось, и сердца-то нет».

***

Как повезло отраженью,

моему отраженью.

В бреде луны не знает границ море.

Млечной фатою прикроет очи невесты.

За зеркалами ее в тишине вижу.

За оболочкой стекла

горящие свечи.

Там мой двойник пред венцом

с прекрасной невестой.

За недоступным стеклом,

но меня там нету.

Там мой двойник,

он не знает, что должен быть счастлив.

В мареве май, в пик полнолунья блаженство.

Там отраженья, здесь призраки славы и света.

Что я такое, раз образ ее не замечу.

Вслед за луною иду я солнцу навстречу.

Женщина сна в зеркалах,

повенчана с тайной.

Но почему ты в мой мир не бросила тени?

Я бы пред нею пал на колени и плакал.

Дай мне, живому, свой поцелуй, отраженье.

Выйди из зеркала рамы,

укутайся пледом.

Теплым вином мы согреем бокалы.

В камине

сказку расскажет огонь о мирах отраженья.

И я исчезну к утру, чтоб остаться с тобою.

Как повезло отраженьям в лунном безумье!

Плещутся волны в небо, а небо в море...

***

Как тянется время…

Как длинный-предлинный шарф

прозрачного шелка.

Как сладкая золотая патока.

В вязком приторном мире тянутся мысли,

продлеваются объятия

бесконечного соития…

Долгие, долгие дороги и протяжные песни.

Как в замедленном кино проплывают века.

Бесконечно долго летят птицы.

И даже спрыгнувшая со шкафа кошка

зависает на целый час.

Как натягивается время серебряной тетивой.

Пусть я буду стрелой.

Изменился ритм.

И сказка закончилась.

Солнце в холме

Холм, покрытый зеленою шкурой,

Время от времени раскрывает чрево,

Принимая новых мертвецов,

Чьи кости будут тлеть здесь

Рядом с костями давно усопших.

И никто из живых не приходит

К зеленому зверю.

И не знает, что счастье живет

Полной жизнью в холме.

Потому что прекрасное, черное солнце

Приходит сюда

Переспать с мертвецами,

Чьи истлевшие кости возжелали любви.

И уходит засветло,

Словно извиняясь перед кем-то,

Специально с другой стороны холма.

И живые, наверное, умерли б с зависти,

Если б знали ту тайну,

Хранимую спящими.

Птица с убитой памятью

Мне неоткуда вернуться –

Птица с убитой памятью…

Звуки имени кажутся чужими,

В зеркале не возникает лицо.

Глаза сливаются с ночью,

Губы рыщут в тюльпанах

И находят пустоту.

Птица с убитой памятью…

Я забыла иероглиф движения,

А воздух не сохраняет следов

И вода потеряла мой запах.

– Откуда, – кричит эхо

в пустой комнате.

– Куда, – отвечают деревья,

не ставшие домом.

Я сижу на пересечении тропинок

И плачу.

А звезды ловят слезы и купаются в них.

И убитая память летящей птицы

Ищет меня.

***

Сорвался голос –

Какая подлость,

В саду моем?

Полном лотосов.

Звуком резким,

Птицей в небо

Летит он, случайно

Сорванный кем-то.

Молчанье, безличье

В момент растворенья,

Разбросаны волосы

Прядями света.

А сорванный голос

Летит над озерами

На крыльях плача

И падает в розы

Дождем золотым.

***

Я проснулась в дождь – но это не мое время.

Там, где я живу, постоянно светит солнце.

Я заснула опять и проснулась солнечным утром.

И все было так же, как вчера и как сто лет назад.

И я плакала – ну почему меня не смыл ливень

В сером сне о дожде.

***

Когда все травы сочтены

И карих глаз твоих закат

Истомлён луною,

Когда снег первобытен,

Чарует прикосновением к истине,

Я становлюсь снегом,

Я ухожу в прикосновение,

Меняю себе имя.

Я войду в чистоту, не запачкав порога.

Я стану грязью,

Чтобы ты, отказавшись от меня, сумел очиститься.

И когда ты войдешь в чистое сияние,

Я встречу тебя в зените черного солнца,

Где горизонт перестает быть великим пределом.

И огонь, чувствуя родство,

Поцелует тебя, не причинив вреда.

Но это случится не раньше

Чем травы волос твоих будут замучены

Лаской пальцев моих.

Когда закат забвения повенчает взгляд,

Когда луна, истомив тонкими чувствами,

Оставит твое бездыханное тело

И наступит вчера,

В забвении обратного света планет,

Вот тогда посвящу тебя черному солнцу.

***

Когда исчезнешь ты как утренний туман,

когда исчезнешь ты – последний призрак ночи.

И обещанья сна растают без следа

и письма отгорят, и отсияет мгла.

Я золото души из боли и тоски,

из памяти, мечты, из радостей, сомнений

алхимией своей сумею воплотить к утру,

и будет слиток как знаменье.

О, золото науки всех наук,

родившись на заре, восстало на востоке.

Пусть солнцем тебя люди нарекут.

Ты мой венец за этот тяжкий труд.

Когда ушел творец, с собой забрав

иллюзии, что на земле держали.

И нам велел самим писать скрижали,

и разбираться, кто и в чем был прав.

***

Птицы не благословляют.

Только в небо поднимают

До предела синевы.

Ну, а дальше сами.

Научи меня прощать!

А по водам и по небу,

Как-нибудь сама с рассветом

Убегу,

Забыв про птиц.

Прошлое время

Дети изучают времена.

Прошлое.

Мальчик думает о прошлом.

В прошлом был папа.

Папа был.

В настоящем нет папы.

Мама сказала, папы больше нет.

Он ушел навсегда.

В настоящем нет папы.

Нет и не будет.

И в будущем нет папы.

Папы больше не будет.

Уже никогда.

И тогда мальчик вычеркивает

Настоящее и будущее время,

Оставляя только прошлое.

Он исчезает из настоящего и будущего.

Он уходит в прошлое,

Живет в прошлом.

В прошлом, где есть он,

Мама и папа.

И все счастливы.

И происходит чудо –

Прошлое становится настоящим,

И из него уже начинают пробиваться

Ростки грядущего.

Грядущего, где у мальчика

Есть мама и папа.

И где все счастливы.

Отблеск бога

В начале было слово.

Он забыл что-то,

Слово, забытое слово

Кислотой разъедало душу.

Хотелось плакать,

Но слез почти не было.

Слово алмазом

Выходило горлом.

В начале было слово.

И слово было у Бога.

Было и ушло.

Слово стало Богом

И Бог ходил среди людей.

Он сказал свое слово.

Сказал и ушел.

А нам оставил белую,

Точно светлый день, бумагу.

Любовь, дружбу, заботы

И печали –

Все, что нужно для того,

Чтобы, прожив жизнь,

Сказать свое слово.

Оставить слово.

Сотворить слово.

Слово как отблеск Бога…

Дырка в стихе

Не ложится на бумагу мысль,

Не хочет,

Хоть ты плачь,

Хоть бейся лбом об стену.

Извивалась, ускользала, пустословила.

Обещалась и тут же обманывала.

Напишу, замараю,

Перечеркну, истреблю, сотру.

Бумага терпит.

А мысль все не хочет

На нее пролиться,

Заблистать, удивить, околдовать.

Бумага все стерпит.

Пишу и стираю,

Пишу и вычеркиваю, вымарываю,

Злюсь.

Давно бы бросила,

Но знаю,

Где-то другая вселенная,

Миры разноцветные,

Образы, существа, сущности, характеры…

Мысль бьется живою рыбою,

Чешуей сияет.

Вот она, рядом,

Протяни руку…

Бумага всё стерпит.

Не стерпела, не выдержала,

Протерлась дырка.

В моем стихотворении дырка?!

Сверху паутина строк,

Снизу каракули,

Посередине – дыра!

Глядь. А там в пустоте

Звезды блещут, галактики.

Шасть за ними,

Сквозь дыру в странице,

Сквозь непруху,

Невезуху, провал –

Пролет образовался.

Лечу!

Глава 7

***

Я на этом острие должна жить,

на этой бомбе строить свой дом,

обустраивать быт.

Зыбучесть песков – моя твердь,

пена над кружкой пива.

Пока ты говорил мне о надежности и вере,

тебя жрал туман дольку за долькой.

Остановись, мгновенье.

Последней растаяла улыбка.

Я везде и нигде конкретно.

Мои крылья уже несколько дней

не находят земли,

а ковчег придуман чужим богом

и мне нету в нем места.

Я – распятая небом птица,

нынче бесконечно высоко занеслась,

и падать мне некуда.

***

Я стараюсь, стараюсь, стараюсь

Не любить тебя

Тобою бредя.

В постели не плакать,

Не плавать в ванне

Красных слез

Да дурных намерений.

Не ждать тебя, подрываясь

На ложных звонках телефонных,

Не быть с тобой даже мечтами

Стараюсь, стараюсь, стараюсь.

Старею, иль нет – умираю.

Как призрак любви исчезаю,

Огнями шутих рассыпаюсь,

Стираюсь, как стих с бумаги,

Тебя позабыть пытаясь.

***

Что ни застава – засада.

Всем насуют отравы.

По устам, по уставам

бьют с размаха паспортами

в метро, где Цербер с Цербершей

звенят цепью, карауля ад.

Маркиз де Сад

один с кнутом в пустом вагоне.

Агония, по огню погоняй меня...

Поезд едет через ад наугад.

Одна отрада дошла до ада.

По труду награда.

Так тебе и надо.

Ждала любви – нашла тень.

Хоть на плетень – в аду Юрьев день.

Свободное распределение швали.

В ответ на молитвы любви

каждой даме по клыкастой твари.

На всех одна пуля из серебра.

Во имя любви – пли!..

***

Сначала больно,

Потом всё тише,

А дальше не слушай,

Уж не услышишь.

Гадкая бритва блеснет у горла

Белым.

А завтра в красном найдут малютку

Королеву.

Сегодня тихо,

А завтра песни,

И небо цветами рванется навстречу.

Сегодня больно,

А завтра страшно,

Что, если ангел боится маков?

Что, если он испугается бритвы?

и улетит без тебя,

Моя детка?

***

Напрягся лук луны –

небесный воин

в сердце мне метит звездой.

Солнечный бог прячет свой лик,

от лунных стрел

нет спасенья.

В темноте мишенью

светит лишь мое сердце.

Ловец снов

Кто ловит сны на шелковую нить

Остановить не вправе звезд паденье.

И танца на изломе сновиденья,

Увидев раз, уже не повторить.

Кто ловит сны в спокойствии ночном.

Кто ловит сны дрожащею рукою.

Сидит в засаде он у изголовья

И не тревожит тихо спящий дом.

Снов много всяких.

В воздухе дрожит

Тугая нить.

Лечу вперед, не зная,

Удастся ль проскочить

Иль угодить

Придется в сеть,

Что мне ловец расставил.

***

Луна и грязные лапы –

скверное сочетанье!

Невежа по небу лазает,

не окурившись ладаном.

Лети, помело, шурши и верти.

Пришел мой час небо мести!!!

***

Я ищу тебя на ощупь,

чуть касаясь отражений,

чуть дыша, летя, срываясь.

Я ищу тебя на ощупь.

То огонь мне руки лижет,

то земля в петле смертельной

вырвется. И только бездна

облечет меня собою...

Я ищу тебя на ощупь.

Я леплю тебя как скульптор

и, целуя, просыпаюсь

каждый раз.

И снова ночью

я ищу тебя на ощупь.

Скоро плотью сновиденье

облечется. А покуда

я ищу тебя на ощупь.

Я ищу тебя на ощупь.

Лунный князь

Зачем мне эта боль?

Отстукивают век минувший на стене

старинные часы.

Чужие жизни как во сне листает

легенд огромный том

на столике журнальном.

Мне б спать, а я пишу,

неяркий свет луны,

созвучья чувств и строк

с ночных небес стекают,

струятся… Я стою,

движением ресниц

боясь нарушить сон.

Истории луны

мне велено сберечь.

Я прошлое творю,

и лунный свет, сверкая,

на замок, где в окне

огонь свечи мерцает,

пролился. Светлый князь

в обманчивой тиши

мечтает обо мне,

и я о нем вздыхаю.

Неясный свет луны,

мерцание небес

нам шлют благую весть,

что мы сейчас растаем,

умножив лунный свет…

***

Сколько за твоею грустью боли.

Выдержать не смогут струны,

Ну а я,

не омут я бездонный.

Я бродячий, черный клоун

в гриме полночи!

***

Я знаю, ты меня не подождешь,

скользя меж острых граней бытия

в святую ночь.

И даже на полслова,

на миг, на взгляд не остановишь бег.

Стрела во мгле.

Но я ее готова

схватить в полете, сжать,

биенье ощутив.

Ловушка для стрелы

распахнутое сердце.

Достигнутая цель.

Так остановлен лёт,

что мир застыл на миг.

***

Любить и отпускать как навсегда,

Не зная, выпадет ли снова это счастье.

Любить того, кто никогда тебя

Своей не назовет.

Не возмущаться,

И не смущать,

И прятать влагу глаз,

Лишь замирать в болезненном изломе,

Слова молитвы путая подчас

С сонетами Шекспира.

В изголовье

Зачитанный до брешей том держать.

Но вдруг забыться разом и гадать,

Выпрашивая счастья в этой жизни!

Стихи творить, и в них себя отдать

До выдоха последнего

На тризне

Прекрасной этой.

Боже! В этот раз все обошлось,

Но чувствую, что скоро

Не выдержу я натиск шумных волн.

Рассудок мой мне дарит дивный челн

Сандаловый…

Но вот беда моя –

Во мне пылает море из огня!

***

Маньячный взгляд,

Манящий светом маяка.

Не плачь.

От слез мои глаза горят.

Зеленой жутью,

Хризопразовым огнем

Живой магнит накличет шторм.

Да будет шторм!

***

Ты добавил волос мне седых,

Настало время плача

Листопада в осень последнюю

Да предрассветную.

Что ты милый

На дуэли минувшего года

Юный рассвет погиб с пулей в сердце

И не поздравить мир с воскресеньем.

Ну а пока только страх выкликает

Имена павших на грустной поверке

Солнца и луны, сразивших друг друга,

Любивших друг друга

Холодной осенью.

За листопада ширмой китайской

Пока мои волосы не стали белыми.

***

Ты пришла, усталостью печальная,

таял свет в глазах.

Я напоил тебя крепким,

как настоящая жизнь, кофе,

отвел в ванную.

Потом кутал в одеяло и укачивал.

Когда настало утро,

я отдал тебе брюки и футболку,

пиджак –

он смотрелся на тебе как пальто...

и сюрреалистическую шляпу

моей прабабушки,

некогда талантливой поэтессы.

И ты, поблагодарив меня глазами, ушла.

Такая беззащитная ушла...

попрощавшись навсегда,

безапелляционно исчезла.

Если бы я знал,

как защитить тебя в то утро...

Если бы я мог надеть на тебя свою кожу,

я так бы и сделал.

***

Мы никогда не будем вместе,

Лишь два несказанные слова

Повиснут в воздухе знаменьем.

За гранью глаз

Лишь смысл найдешь им.

В пыли пустот летят кареты,

В объятья к северу и югу.

На миг их встреч суждены мы.

Как солнце с светлою луной

Не сочетаются над бездной.

Ошибкой мага, странным светом,

Лишь призраком явленье камня

Сотворены, и снова пылью

Рассыпаны в остывшем тигле.

Мы никогда не будем слиты

В одно.

Лишь сполохом зарницы

Блеснем на сером звездном небе.

Как взгляд, как вздох,

Как жест случайный.

Мы не вольемся друг во друга.

Роса сияет в предрассветье.

Вот чистый мир в блестящей капле.

И вздох, что длиться будет вечность.

Мы никогда не будем вместе…

Мы никогда не будем вместе…

***

Часть меня убита,

часть истекает кровью.

Рыцари проклятых башен

мир покидают с любовью.

Сложены копья и луки,

бредят стихами рати.

Нет у меня защиты…

Пользуйся словом, как громом

бей! бей! бей!

Пали мои бастионы,

вздохом неосторожным сокруши.

Тихо шепчу, – лети

глупым, гибельным камнем,

душу мою не щади.

Видишь, исходят стихами

реки моей души.

***

Наша связь тоньше лезвия бритвы.

С плачем бьется в истерике скрипка.

А по ней красной змейкою вьется

Ручеек обжигающей крови…

Ручеек – это лопнули струны…

***

Я любила вас.

Тогда любила,

Потомлюбила,

Всегда любила.

Это мое обычное состояние,

В этом вся я.

В любви, во время безвременья.

В чашечке цветка

Есть всё.

И в нем я,

Любящая вас

Тогда,

Потом,

Всегда,

Вечно…

***

Мы ходим под Богом,

А Бог повсюду.

Мы бродим без дела

По всем дорогам,

И ищем Бога.

В себе, как в сосуде,

Всю суть заключая

Великого чуда.

Все туфли разбиты.

По всем дорогам

Мы Бога ищем,

Неся в себе Бога.

***

На востоке родится свет,

затмевающий звезды.

Я предсказываю:

Завтра утром, по окончании ночи

свершится чудо.

Заблестят, зарозовеют верхушки гор

на западе,

Посветлеет небо и появится…

На востоке.

Имя ему будет свет, пожирающий тьму!

Я предсказываю!

В этот час поблекшие звезды исчезнут.

Я предсказываю.

***

Ушел.

Внутри сплошная боль.

Забыть не в силах.

Пить не умею.

Наркоту презираю,

К тому ж аллергия.

Забыть.

Забыться.

Влюбиться.

Молодою кровью напиться.

Кто первый?

Кто смелый?

Юный.

Силы на три часа хватило.

Три часа забытья.

Потом с новой силой

Накатило.

В сутках двадцать четыре часа

Двадцать четыре на три.

***

Всегда одно – стучаться в пустоту

И, пустотою получая воздаянье,

Рвать тишину,

Коль снова на свиданье

Заявится один лишь серый дождь.

Рвать тишину

Проклятьем и мольбою.

Рвать тишину,

Чтоб снова пред собою

Любовь узреть,

Подняться до звезды

И снова пасть

На дно холодной бездны,

В слезах решая:

Больше не воскресну.

И воскресать,

чтоб снова обмануться

и встречи ждать...

Карточное

Падали красные,

Падали черные,

С бубнами брякали

Речи резонные,

Речи крамольные,

Карты казенные,

Карты крестовые.

Солнце мой свет,

Что ж ты нынче померк?

Пал мой король,

Грохнулся крест.

Пал мой король,

Придавлен крестом.

Пики кололи,

О пиках потом.

Красным пошло

Разливаться по черному.

Спутали масти,

Свели нареченного.

Ведьмой проклятой,

Змеей подколодною

Выползла дама

Пикова-голодная.

Зыркает, скалится,

Ах, раскрасавица!

Черная падина,

Красным подавишься.

Карты крапленные

Лягут, как велено,

Кверху рубашками

Сколько?

Немерено!

Туз пиковый

Наточен по новой.

Крест на могилку,

Гробик сосновый.

Дунула,

Карты рассыпались в прах,

Морок марьяжный

Не при делах.

И на столе,

Там, где карты лежали,

Мертвая баба

Лежит, остывает.

Падину, гадину

Выдала масть.

Вот с кем за милого

Нынче дралась.

Красные раны

В земле станут черными.

Карта судьбы,

Возвращай нареченного.

Пели монисты,

Бубны играли.

Сколько любви…

Туз червей –

Дело к свадьбе!

Счастье отмерено,

Радость отмерена.

Карты крапила я.

Лягут как велено!

***

Ангел черный, но летящий,

Подай мне руку.

Хочу на небо!

Только до луны помоги,

Дальше я сама.

Пусть метлу

В руки не брала сотню лет.

Ангел черный – мой милый,

Дорогой, единственный.

Возьми меня,

Возьми с собой

Хочу в небо…

Лечу…

***

Когда балерины падают

Кленовыми влажными листьями,

Когда балерины падают

Небесными хризантемами,

Можно случайно спутать

Женщину с сахарной ватой,

Спутать с небесной девой

И не пускать обратно.

В чашечке шоколада

Перстень,

Но он невидим.

Бездна дышащего зала

Ждет свою жертву, тая.

Только молчит, летая,

Женщина в призрачно белом.

Танец, еще…

Но падают

Светлые, тихие бабочки.

Осень стихи накрапывает,

Скоро зима настанет.

Так непременно случается,

Когда балерины падают…

***

Не надо плакать.

Твои я слезы не разбросаю

И утону.

Презренья горы не перелезу

Я из стекла…

Твоей любовью

Оденусь утром и перейду

Ущелье страха

И с полнамека

Я зеркала…

Бездонным эхом заплачет птица,

Над церковью ночь.

Твои проклятья изрубят сердце,

Пробьют насквозь.

Не надо плакать,

Твои я слезы

Не осушу.

В водовороте слепых иллюзий

Я утону…

***

Не оставляйте женщинам зеркал,

А то они все растворятся в сумерках.

Закон один –

Жемчужины влюбчивы,

Кордебалет их ожерелья грустен,

В нем столько слез.

Закройте окна и заприте двери,

Они исчезнут, расплетая косы.

На пряди ветра

Разлетятся волосы

И с неба пухом лебединым выстрелят…

Не оставляйте озера зеркального,

В разбитых звездах столько отражений…

И лилии усталые колышутся,

И тонут в небе стаи журавлиные.

***

Волна за волной

Уйдут в мир иной.

А что за ними, за всеми,

Господи?

Пойду за волной,

За последней волной

Смиренная.

Считаю, считаю,

Перебираю

Пласты реки

Руками, глазами,

Нет им числа.

И светится со дна

Набросок письма,

Рунические знаки.

Звезда за звездой

Смеряют свой путь

В праздник колоса.

Иду наугад,

И в звездопад

Мою волосы.

Как мне узнать,

Когда же вступать

В Господа рать

Светлую?

Как мне понять,

Как мне обнять

Уснувшую дочь

Вселенную?

Иду в темноте

К упавшей звезде

До первого отражения.

И бьют все ключи

Сквозь вены мои.

Как мне обнять

Вселенную?

***

Прости луна, что бисер слез на стебли

Ночных цветов сегодня не надела.

Мои покровы света и ветра

Летят по небу

К манящим звездам.

Прости за то, что снова воплотилась

В твоих глазах,

И я озера ночи

Целую тихо, о тебе вздыхая.

Я ухожу за сумеречный полог

И таю в снах

И снова появляюсь

Слезою на реснице

Глаза-НЕБО.

О розах на чайной церемонии

Падаю,

Падаю…

Розою алою.

На перила беседки с китайским небом.

Мое кимоно желтое с белым.

Не забудь!

Встреть бабочку за чашкой чая.

Роза на грудь.

Не забудь.

Это пароль весны,

Любовь без него не придет.

Цветок положи мне на грудь

И бабочку света встреть

Чаем,

Небом,

Душой

Песней молчащей звезды.

***

Время, время песчинками сыплется

В темной комнате.

Сколько мне выпало.

Я в пустынях тону засыпанной

С головою днями прошедшими…

Полнолуние

Мне нездоровится в полнолуние.

И когда ты плачешь,

И когда волчица режет агнца небо.

И когда на всю землю ни одной снежинки.

Чистого снега нет.

И когда за окном заблестят звезды,

А слез нет.

Воздух океана…

Мне не спится, луна замучила музыкой,

Песней о волчице и кровавом небе.

И слезами мучаешь ты.

Плыву по волнам,

По слезам ли?

Между двух рек не попадая ни в одну.

Бессонница,

В полнолуние мне нездоровится.

***

Били, били и разбили

Балеринку из ванили –

Сладкую женщину.

И все рады, всем приятно

Лизать сердце красного сахара.

Даже любимый

В черном от горя

Откусывал пальчики,

Хрустя трагично.

Дудки слиплись,

Не допев реквием.

И все смеялись, забыв печали,

Но балеринку пока что помнили:

Пока грызли,

Пока кусали,

Сосали,

Чмокали,

Говорили, что мало…

Обман, весенний ураган, смятенье.

Меня ты за руку держал.

Пусть даже тенью

стояли легионы их.

Меня теряя, ты в шутку все переводил,

«родная» шептал.

И нежностью своей меня опутал.

Поцеловал и тем сразил.

Добил…

Иуда.

***

Ушел ты,

почерком знакомым

беда расписывает воздух.

Я вижу все ее приметы,

без промедленья нахожу.

И траурным изящным крепом

подернуты живые розы

как будто пламя без запретов

лобзало лепестки под утро.

Под утро. Ночью были свежи.

Алели розы, губы…

Свечи роняли слезы.

Я вздохнула

беды примету уловила.

Потекший воск был ярко красным.

Вино осталось недопитым

в полупустых бокалах, значит

слез будет много – сколько капель.

Кому же плакать? – я спросила.

А ты не понял, рассмеялся.

Я знаю все беды приметы

разлуки колкие намеки.

Ушел ты.

Даже не пытайся

искать обратную дорогу.

И дважды в реку опасайся

мою попасть.

Водовороты,

двойное дно, шальная скорость,

пороги, камни, жизнь другая.

Миров чужих тебе штук сорок.

А может больше. – Я не знаю.

Ты был вчера моей забавой,

игрушкой, мальчиком, конфеткой.

В моем бокале «Амаретто».

А слезы все в твоем бокале.

Символ ада

Как символ розы,

лабиринта сладкий ад.

И наугад за Данте по пятам

я адом шла.

Катились воды Стикса.

Я брода как в бреду искала,

пусть путь будет терний,

но зато со мной

те, чья в аду звенела лира –

Орфеевы потомки

розу мира явили в первый день

в саду огня.

Надеюсь, не оставила меня

крылатая охрана.

День за днем,

пропитываясь болью и страданьем,

несла себя – невестой к алтарю,

иль жертвой в час кровавого свиданья.

Как символ розы – лабиринта ад.

Я адом шла по всем его кругам,

По лепесткам…

Призрак Дон Жуана

К каким очам на поклоненье

Поклялся ты явиться в срок?

Чей образ спрятал злобный рок?

Не в силах сдерживать волненье,

Томленье духа, морок, бред

По бесконечным коридорам,

Летишь ты призраком смешным

Забывшим все, от куда? Кто ты?

Лишь память ветхая твердит,

Что сердце, сердце для любви.

А где-то там огонь во мгле,

И где-то там свеча в окне,

И женский тонкий силуэт.

Но снова тьма, и света нет.

Как будто Бог закрыл глаза,

Зажмурился, а как сказать,

Когда маяк в ночи погас,

И гибнет судно в сотый раз.

Штурмует смерть Голландец, что там

Усилья тщетны, небеса

Своих портов не предлагают.

Лишь бледная бредет луна

Меж туч, как в кружевных покровах,

Вдова плетется Командора

Молиться иль напиться в хлам.

И призрак льнет к ее ногам,

К домам закрытым и к волнам

Не в силах вспомнить имя донны.

Мелькают лики, кружева,

Звенят слова, мелькают шпаги.

И снова росчерком пера

Героя приковав к бумаге

Смеется трагик.

До утра один глоток остался ночи,

И очи смотрят ровно в очи,

И серенада к небесам

Летит, овеяна дурманом.

И призрак слышит: «Донна Анна»…

И понимает снова он

И ненавистен и влюблен.

Жаль ночь утратила права,

Но губы пылкие слова, остановили,

«Ночь иль день – не все ль равно»?

Твердит вдова.

С рассветом солнце командор

Запор стальной с дверей сорвав, явилось.

Призрак Дон Жуана растаял как ночной

дурман.

И полнотелая вдова – луна смотрела

на супруга

Невольно пятясь.

В небесах справляло солнце ясный день.

Луна изгнанницей плыла,

Неся дитя любви своей.

Настиг меня сей странный сон,

Мятежный призрак Дон Жуана,

Забрав меня в ночной полон,

Поведал притчу без обмана.

Обворожил, околдовал, вцеловывая смысла семя

Чтобы душа моя цвела,

Когда любви настанет время.

***

Барабанщик расколет мир

Кукольной головы.

И посмотрит, что там внутри

За думами.

А за думами первый гром

И вчерашние цветы.

А за думами вещий сон,

А во сне целый мир.

***

Куда деваться мне от этой тьмы?

В пустой квартире ждать ежеминутно,

из бездны уходящего рассудка

доносятся чужие голоса.

«Мне холодно и пусто без тебя».

И каждый миг невыразимо чуток,

и каждый мир невыносимо сер.

И я бегу, и город принимает

сонеты бед людских

чужих проблем.

А я с тобой иль без тебя

– не диво.

Вновь ты и я.

А счастье есть и нет.

Желать любви.

А за нее монетой…

Способной дозвониться

на тот свет.

Где ты и я

опять семья.

Где голос твой,

где ты живой,

где ты и я…

Куда деваться мне от этой боли,

куда деваться мне от этой тьмы?

Глава 8

***

Я говорю «постой».

За призраком спеша

душа срывается

как семя на пушинке цветка

летит…

Я говорю, «вернись»!

Вниз можешь ты?

Иль я с тобою наверх?

Пан иль пропал

зависнуть на полслове

над пропастью не смей.

Явился, так яви

мне остальные сны.

Исторгни из глубин моих

искомый камень,

меня со мною примирив, сплоти

в единых слиток, спектр, в средоточье,

Иль точку ставь пути.

Явился – говори.

***

Дождь смыл лицо

Неподвижно сидящего монаха.

Девочка вышла из дома

И зонтик раскрыла над ним.

Сама же встала под дерево,

Боясь помешать спящему.

Ветер швырнул зонтик

И пригоршней мелких ракушек

Поранил кожу молчащего.

Девочка желтым платьем

Покрыла плечи монаху.

Сама же стала поодаль.

Солнце открыло миру

Безликое изваяние,

Странно молчавшее,

Кряду

Тысячи лет сидящее.

Вздохнув, подумала девочка:

– Что я такое для вечности?

Пылинка,

Каким и счету нет,

И имени.

И век мой, короткая вспышка

Капли в море –

Мелькнет и угаснет.

Вздохнув, припала к камню

И душу свою вложила

В тысячи лет грезившее тело.

И солнце разгладило лужи,

И ветер смёл пригоршню листьев

С встававшего тихо монаха,

Поющего долгим молчанием

Тысячи лет кряду…

Сайанора пати

Сегодня мое шальное сердце

устроило прощальную вечеринку.

Было шоу, много музыки, гостей.

Я кричала ему:

– Не гони коней!

Постой хоть минутку,

устрой тихий час.

И вот доигралась.

Завтра у моего сердца выходной,

а потом оно, возможно, поедет в отпуск.

– Не оставляй меня, пожалуйста, – молю,

теряя почву под ногами.

Подожди, подумай,

как я без тебя?

Ведь я не смогу,

совсем не смогу,

никогда не смогу,

ни за что не смогу

без любви…

***

Женщина рожала звезды,

Соединяя землю и небо.

Тогда она была женщиной.

А вы думаете, легко родить звезды?

Земля и небо не были еще знакомы.

Была тьма, бездна

И из бездны появилась она –

Женщина, родившая звезды.

Она была большая,

Прекрасная

И небо видело только ее,

И когда родившиеся звезды

Разорвали тело на пылинки,

Ее не стало.

Вот почему говорят, что творило небо.

А женщине всё равно…

Она везде…

Ее нету.

***

Зима. Токушима в снегу.

В парке у храма Будда примерил шубу.

Понравилось.

Снег теперь на века.

Драконы, хранящие источники,

делают вид, что закалены,

но когда туристы отворачиваются,

пыхают пламенем

в надежде согреться.

А с неба летят и летят белые хлопья.

Сказки Японского моря

заполняют остров Сикоку.

Наверное, я уже никогда не выберусь

из заваленной снегом и снами Токушимы

***

Воспоминания о доме.

Обхожу лавки: талисманы, одежды, посуда…

В плетеной кадке на улице столетник

растет себе, токсикоман,

вдыхая дорожную вонь.

На каменной статуе новые красные с золотом одежды –

недавно стряслось великое горе.

А у них праздник – еще одна душа расквиталась с этим миром.

Неужто ребенок?

Машинально крещусь.

Надо бы посетить буддийский храм,

все-таки я на их земле – визит вежливости.

Бросить денежку, хлопнуть в ладоши,

щекой прижаться к деревянной решетке

и попросить помощи,

терпения, понимания, денег,

вспоминая о доме.

Не дай бог вернуться с пустыми сумками.

***

Идет за мной

на мягких лапах сна

мой нежный призрак – косоглазый кот.

Он ростом с дом,

как уши в небеса упрет.

Мурчит, ворчит и требует любви.

Как легион неласканных чертей.

Кривые когти ждут в подушках лап.

На сто частей порвет, и полетят

мечты-обрывки в черное лицо

продажной ночи – спутнице бродяг,

воров, убийц и дикого кота,

сквозь времена идущего за мной.

На задних лапах – мягкий и большой

пушистый призрак – косоглазый кот,

мурлыча и урча, светя глазами.

***

Поглоти меня, Тихий океан.

Наконец-то навсегда обними.

Чтобы я и не посмела дышать.

Без тебя не смогла жить.

Развевает мне волосы вода,

как в замедленном кино.

Прежде ветер, раньше облака...

Навсегда волна дала мне приют.

Не сбегу теперь, не улечу,

а уплыть, куда от моря уплывешь?

Только мысли, только мечты, только сны.

А в снах только ты.

Поглотил меня Тихий океан.

Целовал взасос, взахлеб всю вобрал.

Не вернуться мне домой никогда.

Поглотил меня Тихий океан.

***

Мери, можно я поплачу?

Дождик моросит, зонта нет.

Ну и ладно,

эти капли… Всё соединится скоро –

слезы сердца, неба слезы,

пьяно кривятся афиши.

Смой меня, блюз серых капель.

В пелене дождя – невидим.

Я исчезну, только утро,

только поезд,

только ангел…

Плачет дождь соленый, будто

кто-то в небе тихо внемлет.

Питерский крылатый хиппи

блюз творит над миром Будды.

Мери, я не буду плакать.

Я уже не тот, что прежде.

Я все чаще в небе вижу

образ свой, как будто мимо

зеркала летят устало.

Лужи в крошечных веснушках.

Боль моя не станет больше.

Морем или океаном,

полным чьими-то слезами,

я уплыть к тебе не смею.

Поезда бегут по кругу.

Разорвать кольцо, уехать

не могу к своей я Мери.

Слишком много слез на свете

окружили океаном.

И печаль моя струится,

и душа моя клубится,

в небо тихо отлетая.

Мери, можно я поплачу?

***

В детстве я обижалась на цветы-колокольчики

За то, что они не звенят.

А сейчас с радостью смотрю на заросли

Розовых и белых колокольчиков под окном.

Тишина в цене.

***

Мою подвенечную фату

Кто-то пристроил на форточку от комаров.

Сижу теперь и слово сказать боюсь.

С одной стороны – фата…

С другой – комары!..

Пятнадцать минут

Вышел на пятнадцать минут,

Вернулся через пятнадцать суток,

А показалось, что через пятнадцать лет.

Жена поседела,

Ребенок смотрит настороженным взрослым взглядом.

И только собака бросается на шею так,

Словно прошла целая вечность.

***

Призрак покойного соседа

Собирает листву.

Призрак его жены

Идет от колонки с ведрами.

Призрак их собаки

Стережет мой дом.

А мне что за дело,

Кто чистит мои дорожки,

Приносит воду

И охраняет меня от незваных гостей?..

***

Последнее время,

в какой бы комнате я ни находилась,

Я слышу настойчивое тиканье невидимых часов.

Мысли: быть может, минуты мои сочтены,

Или кто-то говорит «лови мгновенье»…

А то, может, махнуть на все рукой

и влюбиться.

Так крепко и по-настоящему,

Чтобы перестать, наконец, искать

Забытый гостями золотой «Ролекс»…

Султанша из Интернета

Сосед повадился знакомиться с женщинами

через Интернет.

Пишет, что сам он под два метра ростом,

С золотыми волосами и глазами цвета лазури.

Пишет, что умен, талантлив и богат.

Много всего пишет.

Все равно не собирается встречаться.

Вот и нащелкивает себе счастливую судьбу.

Ему отвечают принцессы и королевы,

Фотомодели и кинозвезды.

Они никогда не встречаются,

не обмениваются телефонами.

Год назад он сказал, что нашел свое счастье

И они скоро поженятся.

Ее зовут Саманта-Галатея,

Она султанша со второй планеты

пояса Ориона

И скоро их свадьба.

Я пожелала им счастья.

Они поженились.

Сейчас у них народилась дочь.

Вчера он позвонил и сообщил,

Что должен срочно улететь к родителям жены.

Я пошла провожать их на стартовую

площадку в Лемболово.

В свете луны стоял высокий белокурый мужчина с золотой короной на голове.

Его руки касалась восточного вида красавица

с такой же короной.

За их спиной служанка держала малютку.

Он подошел ко мне, и я вдруг поняла,

что это и есть мой сосед.

Не такой, каким он представлялся всю жизнь нам,

а такой, каким был на самом деле.

Мы обнялись на прощанье, и они бесшумно скользнули на крыло

белоснежного корабля,

который словно соткался из воздуха

и теперь поблескивал своими обтекаемыми

боками в свете луны.

***

Осталось несколько часов ночи.

Надо потратить их с пользой.

Помешать совершить низость или предательство.

Поучаствовать в какой-нибудь священной войне,

Похитить тебя из твоих снов.

Ведь каждое утро ты, обновленный и сияющий,

Уходишь совершать свой новый подвиг.

А мне лишь ждать,

Разматывать нитки времени,

Плести новые судьбы и истории.

Что еще остается женщине?..

Размышления на веранде

Усталый дождик не к добру.

Смиренно смотрят вниз бутоны.

Ворчанье грома за леском как наставленья.

Невесомы над трубами дымки, пока

Как облака. Но позже тучи.

Их неминучий жребий ждет.

Потомки жертвенных палений,

Сыны жестокого огня,

Бесповоротно в небеса они летят…

И Бог-то с ними.

Горячий чай, цветы в окне,

Витраж на стеклах

Комарово…

И я готова в небо снова уйти,

Оставив все дела.

Но все-таки болит спина…

Мне б легким танцем под дождем

На цыпочках по мягким грядкам.

Но снова мысли в беспорядке

И чай остыл, потушен свет.

Пойти… мне небеса светили,

Открыли тайны и врата.

Но все-таки болит спина.

Угли в печи чернее ночи,

Но все же теплится зола,

Но все еще болит спина.

И я строчу. Прикрытье ночи

Мне на руку.

***

Белая ночь.

По крышам расселись грифоны,

свесив как плоские листья

уставшие крылья.

А над Лебяжьей канавкой

летит, извиваясь,

тонко-туманный шарф

с головы Айседоры.

Сумерки магией нежности

город увили.

И даже ночь как невеста

в белом венчальном

платье

из тихой мелодии Летнего сада,

там, где навечно белые боги

застыли.

Поднят квадратом Малевича

Троицкий мост.

Я по нему в легком вальсе пройдусь

и на небо.

Близкое небо –

из этого города легче

в рай. Я лазейку

вырыла там в облаках.

***

Жара.

Качается зной,

и замки за землю чуть держатся.

В этот июль Белоснежкой

прячусь за толстыми стенами.

Арочно город зевнул.

Смачно ругнулся пьяненький

бомж на углу с глазами

как у мальчишки яркими.

Тихо течет толпа,

вязнут подошвы в асфальте.

Город плывет в никуда,

еле двигаясь.

Флагами томно сгоняя зной

будто бы драным веером.

Город уходит в покой,

город творит мистерию.

Город пьянеет, плывет,

горько, по-нищенски лыбится.

Жарко. Рукой стерла пот.

Глядь, все исчезло – не верится.

Медленно, точно боясь

вдруг потревожить спящего,

над беспросветьем болот

видится образ летящего

города – сказки Петра,

нежной и жуткой мистерии.

Города-вдохновения.

Города-привидения.

***

Ты меня не забудешь,

Потому что врезалась в память

Острым копейным рядом

Ограда Летнего сада.

Где гуляли так часто,

Где прятались, будто от ливня,

У деревьев,

Что виды видали,

И верно еще не такие!

Мы же просто смотрели

На капли тяжелые, будто

Ненароком вжимаясь,

И словно вживаясь друг в друга.

Ты меня не разлюбишь,

Потому что одною душою

Золотою мы стали,

Психеей, встречающей утро.

Ты меня не покинешь

Никогда,

Ведь срослись как деревья.

Вот топор.

Раз уходишь, руби,

Походи по крови.

Только, чур, побыстрее.

Ты меня не отринешь,

Даже если поднимешься к звездам.

Я навстречу тебе

В ореоле луны подвенечной

Выйду и прошепчу:

Мы с тобою слюбилися насмерть

И в объятьях земли

Будем нежиться –

Два эмбриона.

Мы повенчаны, милый,

Синими куполами.

И венцы белых арок

Боги держали над нами.

Нас священные ливни

Омыли в купели лебяжьей.

И атланты стояли

Как добрые, чуткие стражи.

Мы теперь неразлучны.

Кольцо мое – мрамор с гранитом.

Обручальное, верное,

Невской водою омытое.

***

Тончайшие оттенки перламутра,

тревожная оправа бытия,

и отраженье Питера в каналах.

Бутон закрытый – истинного я.

Душа цветок в подводном мирозданье

ждет часа, поднимается и вот –

мостов открытые объятья

и арок свод.

Подводная феерия и тайна,

в бутоне дремлет Питера душа.

И сколько ждать,

когда сей сон нечаянно

прервется, озаряя всё и вся

своим волшебным светом.

Над Невою

летят стихи, баллады, заклинанья.

Не знаю я.

Но сон сменился явью,

вдруг вздрогнул мир,

раскрылись лепестки,

вздохнуло небо

и открылся город.

Падший ангел

Пели.

Смотрели в небо,

а видели лишь занавеску на окнах

с красивым узором, наверное, древним.

По небу ангелы хоронили женщину,

черную, среди белых перьев.

Несли, несли и отпустили.

Словно решили, что падший ангел

воспарит вновь.

А она падала, кубарем катилась с неба,

развевая по ветру черные одежды.

И один человек увидел летящего мертвого ангела,

бросился подхватить ее, вспыхнул…

Будто и не было никогда.

А те, кто молился и пел в доме,

смотрели в небо,

а видели лишь занавеску на окнах

с красивым узором, наверное, древним...

Явление музыки

С приходом скрипки

Рассыпалось ожерелье

Чистого космоса.

Хаос смешения

Черного-белого,

Танцуют бешено

Нимфы с фавнами.

А свет, он движется

Всегда без сладости.

Он может биться

В глаза пустые,

Чтоб вспыхнуть,

Лицо озаряя художнику,

В час Паганини,

В час Паганини.

Черное зарево с душою

Обугленной,

Снова горящей,

Срывающей звёзды.

Яркими пятнами

Вспыхнут сияния.

Раненый ангел

В объятиях демона

Летит на небо

И падает в Лету

На вечные чаши равновесия

В равноденствие

Со скрипкой в груди.

Раненый ангел несется по небу

В обьятиях демона.

Теряется в музыке,

В звездах рассыпанного

Ожерелья жемчужного.

***

Эти ангелы говорят на незнакомом жаргоне.

Их слова не ясны, а жаль.

В этом пекле объединения рая и ада

Больше всего страдает земля,

Раскаленная как жертвенник.

Грех жаловаться, когда тебя поджаривают.

Мужик с крыльями дирижирует жезлом.

К моим рукам жмутся, жеманятся

великолепные скорпионы,

Рехнувшиеся настолько,

что дарят мне свои жала.

Яд стекает как соус.

Его любят жар-птицы пить вместе с жизнью.

Я совсем было приготовилась

отдать Богу душу,

Как вдруг какой-то жуликоватый жрец

сунул мне жаропонижающее.

И всё началось сначала.

Здравствуй, жизнь!

Грех жаловаться, когда тебя поджаривают!

***

Дрожу в преддверии крика,

Крестясь до рожденья молитвы.

Душа моя, помня о боли,

Спасается в звуках скрипки.

Ночь вперемешку с луною.

Кровосмешаясь с цветами,

Папоротником огненным падаю

К лику в старинном окладе.

Не звезды, а очи духов

Заполнят лесные чащи.

И ведьмы несут мандрагоры

В церковь Христову к причастью.

Ангелы в белых чулочках

Запутались в черных патлах.

Ночь смеется безбожно,

Вся в белых крыльях сверкающих.

***

Кровавая слеза

Кривая на белом лице.

Сквозь круг веревки

Весь мир с монетку.

Брось ее, Лейла.

Шаг и всё кончено.

Колокол в пустой комнате.

Ангелы

Поднимут под мышки.

И снесут на небо.

Крюк в потолке,

Маятник отчаяния.

Как оригинален и как красив

Твой танец страшный

Над грязным полом.

***

Грязные крылья мои

В грозах опалены.

Ты же, хоть не летал,

Ставишь силок, капкан.

Добр ты, милый, но кол

Твой отмеряет предел.

Птицу ты в небе ловил,

Ведьму готов распнуть.

Сердце твое черно.

Хоть не горел, не летал,

Молнией не был бит.

Звезд раскаленный металл –

Слез их не мог ловить.

Мир твой был добр и тих.

Ты же наполнился ядом

И, облачившись в войну,

Сверлишь пронзительным взглядом

Высь,

Где лишь небо да я…

Гой…я

На краю неба

Ведьмы щиплют ангелов

Будто кур.

Зима пуха летящего.

А подо мной рвется канат.

Через секунду я опишу в воздухе круг,

А сейчас…

Ведьмы стонут,

Думая, что поют.

Переполненная вселенной,

Не слышу их.

Белая птица летит

Над бездной дня.

Днем все вороны белые,

А звезды?

Ярко вспыхнули ведьмы

И ушли в ночь,

Смеясь, извиваясь танцем.

Купол падает в бездну,

Колокола распелись –

Не слышу.

Вселенское переполнение.

Взрыв прекрасным цветком

Распускается.

А на краю неба

ведьмы все щиплют и щиплют ангелов,

не слыша плача.

Ангелы в грозу

Ты не можешь заснуть, маленький.

Я расскажу тебе что-нибудь.

Ты любишь страшное?

Я расскажу про ангелов

С перебитыми в грозу крыльями.

И глазами.

Господи!

Какими глазами!

Как сама чистота.

Понимаешь.

Ангелы – они только добрые.

В них нет и капли нечистоты.

И поэтому они смотрят на раненые крылья

И не верят.

Не понимают,

Что больше не взлетят.

И поднимаются в воздух.

Это великое зрелище –

Летящий ангел.

***

А над каждым существом трудятся

Неизвестные, вечные ангелы.

Невидимые силы

Поддерживают огонь, роднящий с небом.

В каждом из нас тайна,

Свернутое свитком знанье.

Карта отрезка космоса

В памяти заложена.

Буди меня, светлый ангел,

Чтоб чувством и мыслью карту

Пути оживить.

Эти знанья

По бусинке в узор космоса

Сбирают друзья сердца,

Чтоб путь осветить страннику.

Это правда.

Надо мной и сейчас ангел.

Он водит пером мне по сердцу,

Отчего я смеюсь и плачу.

День равноденствия

А дети Прометея привычно свет крадут

И в мир кидают.

Белыми звездами падают ангелы

Из-под мощных рук.

Эти титаны давно бы уже сделали небо необитаемым.

Но иногда люди обращаются в ангелов

И летят на небо

В день равноденствия.

Трофеи

Истомила, свела с ума, поработила

Жара.

Июльская жара.

Лишь утром криво

Завис лазурный небосвод,

Как набекрень берет.

И ангелы, скользя и ойкая,

Летят к земле.

Их ловят в жаркие

Объятья женские,

В оковы жгучие

С небес да в койку.

Мои трофеи – белые перья.

***

Ты предал

говоря, люблю, сжимая руку

другой ты образ рисовал,

кумирам новым

лил фимиам,

пылал и клятвы веры

произносил.

Хоть знал, что эти боги

твоей души создания – не боле…

Обман, весенний ураган, смятенье.

Меня ты за руку держал.

Пусть даже тенью

стояли легионы их.

Меня, теряя, ты в шутку все переводил,

«родная» шептал.

И нежностью своей меня опутал.

Поцеловал и тем сразил.

Добил…

Иуда.

***

А постель моя – черный шелк.

Проводок принесет ток,

Золотой, одинокий цветок,

Лунного света поток.

Зов намагниченных крыш.

Боль. Но уже летишь.

Выше заносчивых крыш…

Кыш!..

А электрик плетет макраме,

В проводах притаился ток.

На постель мою черный кот

Прыгнул, жалит лампами глаз.

Ты придешь или приснишься мне.

Поцелуй. Мыслей рвется поток.

Это ток, это шелк, это шок.

Умерла и летаю теперь.

Это шик, это шелк, это шаг по воде,

Это шепот в ветвях,

Это шорох любви,

Черной простыни блеск,

Электрический скат,

Это шелест саней

На закат, наугад,

Икебана теней,

Геральдический знак…

Полсекунды любви

И уже в небесах…

Глава 9

Танго «Стриптиз»

Ты ушлый,

Ты хитрый,

Ты умный и юркий.

В змеиной кожурке,

В конфетной обертке.

В музее средь бюстов,

В театре средь пачек

Ты ушлый,

Ты тонкий,

Ты славный,

Но тайный.

Мой нежный любовник,

Обманчивый сводник,

Избранник средь брани,

Лихой греховодник,

И плачущий грешник

На грудах бананов,

Наказанный школьник

В углу на горохе.

Ты страстный,

Желанный,

Ты жадный,

Ты алчный.

Обманчивый мальчик,

Бомжара кричащий,

Орущий Шекспира

В объятиях сфинкса.

Ты нежный,

Неотвратимый

И милый…

Мой самый прекрасный,

Неясный, далекий,

Абстрактный и явный…

Мы в этом полете.

Чреде пируэтов,

Поддержек,

Задержек,

Бандитов, поэтов,

Гаишников,

Тачек,

Кюэтов,

Запретов,

Антенн, черепицы

И близкого неба,

И звезд и восторга!..

А ну-ка на бис

Мы мир с себя скинем,

Устроив стриптиз!..

***

Я читаю стихи,

Ты целуешь мне ноги.

Исступленные, томные прикосновения

Рождают дрожь.

Идет дождь.

Глаза твои цвета электрик,

А губы… губы…

Как описать? Где сравненья найти?

Ты сводишь меня с ума

Снова и снова.

Уж ахиллесова пята полонена,

Приспущен чулок.

Где мне образы взять?

Как сказать?

Мысли мышами разбежались,

Напряглась и пала последняя резинка.

Как слов во мне мало!..

Никогда не закончу поэму

На память Сафо

И Гипербореи…

***

Сладкие губы манили

В туманы ванили.

Пряные прелести Перий

Чуть колыхались

В пьяном дыму.

И павлины аурой перьев

Нежили бедное тело,

Лаской забытое.

Белое тело мое –

Неподвижный мрамор,

Сахарный берег блестящий,

Статуя нимфы.

Но я молчала

Тихо, беззвучно страдая.

Не было рядом тебя,

И я умирала…

***

Твое тело – молочные реки,

Парные утренние воды.

Как хочется плыть в них долго

Губами, трогая волны.

Твое тело – молочные реки…

***

Твое лицо в моей помаде.

Сказать последнее прости

Я не могу.

Ты лучше снова

Волос блестящих распусти

Шальные волны.

Хочешь тут же

Бежать, но,

Ночь, меня прости,

Кентавром диким нас сплетая.

Ты умоляешь, – отпусти… –

И тут же грудь мою лобзаешь.

А завтра свадьба.

Ты уйдешь.

Цветы, что с губ моих слетали,

Как герб наш мужу принесешь.

Твое лицо в моей помаде.

В помаде вечной –

Ты прости…

***

Поменяемся ролями хоть на вечер.

Дай померить твои бедра, твои плечи,

Твой костюм и «мерседес» самый алый,

Длинных улиц многолюдные каналы.

Поиграем мы всерьез и не очень.

Разбужу тебя цветами среди ночи.

Вот дарю тебе я туфли, броши.

Вяло мямлишь ты, что, мол, я хороший.

А потом вдруг начинаешь смеяться,

И отказываешь напрочь меняться.

Вот попалась-то, связалась с чертовщиной.

И теперь навек осталась мужчиной.

***

Нет, не нежен ты,

Только изнеженный,

Тонко-туманными грезами выпитый,

Жаркою ласкою томно измученный…

Руки мои – две волшебницы мудрые,

Ластятся, гладят, целуют восторженно.

Тень твою, память и след на постели

Гладят, снуют, вновь ласкают

Шалея…

Нет, не тебя.

В ожиданье любви

Крыльями стали руки мои.

***

Нас связала страсть, награждая

Бессонными ночами.

Волос твоих блестящую балладу

Хочу сохранить,

Вплетая в стихи.

Тихие твои прикосновения,

Забвения не сложившейся поэмы

Хочу украсть у времени,

Заставив сиять.

Стихия свободных стихов

Сродни твоему дыханью,

Мерцание глаз в тишине.

Нас связала страсть,

На любви мгновенье

Соединила.

Образ твой – странный экстаз

Как яблочный Спас,

Звучит

Через века.

Аккорд твоего «люблю»

Длится вечность.

***

С твоего лица и вода – нектар,

Драгоценный дар.

Твой кивок, привет –

Солнца добрый свет.

Золотым шажком,

Дорогим божком,

Теплым ветром

Ты прошел, оставив

Тихий свет как память,

Золотую строчку

До последней точки.

***

Муж – мальчик,

Легкий паж ясноглазый.

Я эту жертву принимаю сразу.

Беру, и к чёрту злых и пошлых баб,

Что говорят, что ты лишь только раб.

Пусть будут прокляты навек и сразу

Глазливые и наглые заразы,

Зудящие со света дотемна,

Что королева я, а вовсе не жена.

Что им за дело, кто из них ценитель?

Он ангел мой – прекрасный мой хранитель.

Среди мужчин я не нашла тепла.

В шкафу ж теперь средь платьев два крыла.

А что ты юн – так это ж благодать.

Кому приятно с рухлядью летать?!

***

Четки жемчужные перебираю.

Воспоминанья

одолевают, мешаясь с радужным блеском

перламутра.

Любовь притаилась, играя,

за каждой бусиной имя,

в каждой история…

Четки любовные перебираю,

вся в черном,

и монастырь как колокол

гудит и качается...

Четки жемчужные – нет вам конца.

Мои суженые

вновь возвращаются,

снова ко мне возвращаются...

Четки жемчужные перебираю

воспоминания!..

***

Молчаливо-сияющий бог,

Я несу тебя, как ладанку,

В ладонях моей души

Не дыша.

Ты как пух тополиный легок,

Вздох, невольно сорвавшийся с уст,

В небо тебя обронит.

Молчаливо-сияющий бог.

В небе твоих грез,

В облаках белых цветов

Будут крылья мои мелькать

Заревом нежных побед.

Молчаливо-сияющий бог,

Чистый, утренний, тонкий свет.

Молчаливо-сияющий бог…

***

Мне нравится слушать тебя

Трогательно срывающимся тоном

Читающего мне все то,

Чем одарила тебя влюбчивая ночь.

Мне нравится слушать тебя,

А с ним заниматься любовью,

Впитывая поверхностью кожи

Странно рифмованный дождь.

***

Крекс, пекс, секс!

Толстый котяра сверкнул глазами и сделался ночью, слившись с тьмой.

Голос дрожит от предчувствия, от сочувствия, от сострадания, боли и страха.

Дрожит дребезжа тонкий мир.

Натягиваются провода и сверкающие от любви рельсы с позвонками шпал. Ту-ту…

Куда?

Туда…

Над нами звезда.

Какая?

Сейчас узнаем.

Крекс, пекс, секс!

Анализ крови на содержание любви.

Быстрей.

Набираю номер.

Времени нет.

Над нами звезда.

Обними меня, чтоб стало больно.

Крекс, пекс, секс!

На площади мокрой и плотно застланной туманом.

Горячие на холодном.

Кровь моя несет ток,

Мандрагоры сок,

Любовный плен,

Тлен.

Светит сквозь все миры да смутные сны

Звезда нашей смерти.

Ты говоришь: «Шалишь –

Крови твоей поток

Несет ток, черный цветок,

Верности залог – смерти порог,

Свечей угар, наговор, приговор.

Любовь колдуна сильна!»

Я хохочу,

Сквозь слезы шепчу,

Так, словно в укор:

«Вор у вора дубинку спёр!»

я же тебя выдумала,

из бездны вызвала,

отмолила, заманила, ворожила…

Крекс, пекс, секс!

На площади любви

Сила ворожеи.

Плач мандрагоры срежет серп луны.

Над нами звезда

На двоих одна.

***

Жарко, жадно, изможденно

ночь за ночью я пылаю.

Истомленная мечтами,

смятая постель пуста.

Пред глазами пляшет пламя.

За окошком тонкий месяц.

Острый.

Чёрт с тобой – пусть острый.

Это просто. Это больно.

Это ясно (месяц ясный).

Голова моя пылает.

Тело пламенем объято,

вьется, гнется, принимает

невозможнейшие позы,

плавясь на проклятой плахе,

точно в тигле – на кровати.

Ну же, месяц, амазонкой

полечу верхом по небу.

А не то огнем бесстыдным

вся оденусь, стану солнцем.

И тебя с позором в бездну

прогоню!

***

Горных гномов хрустальные слезы

Хрупко бьются о грубые губы

Старой Геи,

Чьи ущелья ущербны.

Чуда крылатые

Пьяные кровью вампиры

Пира жаждут,

Женщин жмут, мусоля сальности, –

– Эх, красавицы! –

чавкают пьяные, слюнявя пальчики, –

– Дайте мальчиков ласк!

Чей струящийся блеск,

Лоск тайны жгуч,

Как сургуч почтовый

Клеймом выжигает губы.

Любви автограф

На лоб и привет.

Свет глаз

Свят, свят

От огненных ласк

Не защищай – нет!!!

Экстаз глаз.

Хочу вас и вот вас

На раз. –

Вампиры тайн, жальте безжалостно,

Шея Леды жаждет и ждет.

Кровавые рубины

Занесет снег белых перьев.

Горные гномы роняют слезы,

Куют оковы

Вампирам пира и ласк.

***

Гибнет ночь, бледнеет небо.

Нега Леды дымкой вьется

до Олимпа и обратно.

В неглиже ложись поближе,

тише.

Шепот поцелуем оборвется на полслове,

твой протест, мол – мы не пара!

Глупый! Ночь сгорит в восходе!

Мечешься.

Шальные птицы

бьются крыльями о звезды.

Быстро прячься,

ночь не праздник.

За окном кентавров стая.

Обними меня покрепче,

прячься и молчи.

Губами тку прозрачные покровы.

Ливень ласк моих закроет

путь обратный,

заморочит…

Мир через фату тумана

в кисее прозрачных юбок

так уютен, так спокоен…

Ночь чарует, ночь чарует…

Нега Леды дымкой вьется,

белым пухом,

тонким смехом.

Длинной шеей птица счастья

льнет и нежит и лелеет.

Улетишь наутро в небо,

белый мой прекрасный лебедь.

Всё. Светает,

отлетает мгла,

во мне одной осталась

пряность вечного желанья.

Ночь чарует, ночь чарует.

***

Готикой израненное небо

падает к ногам твоим и лижет

пальцы,

невозможный мой избранник.

Так что я почти уже ревную.

Пластаюсь рыдая, и алеет

бедное израненное небо.

Даль, что беспощадна, хоть безвредна,

бездна в беспредельность счастья манит,

в сладкую, чарующую смерть.

Глава 10

На Петропавловской игле

Кольцо сонетов

1.

Разбита жизнь, а ты жалеешь чашку.

Униженна, растоптана, бреду

с пакетом пряников к тебе на Пряжку.

Сама в виденьях, грезах и бреду.

О бледный лик луны – ты обернешься светом

к утру, и белых ангелов гурьба

нас окружит, завьюжит менуэтом

волшебным, радостным судьбы гульба.

Так филигранны образа деленья,

когда с небес струится вдохновенье

в окно сквозь прутья толстые на Пряжку.

Прямы души дороги в облака.

А дар любви лишь сердце и рука.

Крылатый Бог в смирительной рубашке.

2.

Крылатый Бог в смирительной рубашке

ужель забыл мечты шальной полет,

неужто царство Божее на Пряжке?

И счастье никогда не позовет?

Здесь на иголку жизни ягоды

насажены, а нитки нет как нет.

Твоих видений солнечные пагоды

мне дарят смысл весны и нежный свет.

А ночь, а ночь – пушистое чудовище

дарует звезд несметное сокровище.

Украло пряник, обещая пир.

Мурлычет про титанов и пророков,

картавя так, что слышен только рокот

истории о том, как падал мир.

3.

Истории о том, как падал «Мир»,

вещали все в стране телеканалы.

Ракетчики мечтали сделать тир.

Но всё ушло – что в Лету, что в анналы.

Потомкам сказки, мифы, ржавый хлам

за минусом удачи и халявы.

Не более того, что дали нам.

Высоты духа, выгребные ямы.

Любовь и душу – всё, что есть, отдай.

На сон грядущий счастье загадай.

Какое? – Пусть ведут потомки споры.

Разбили райский сад мы на стихах,

тех, что из сора. На любви грехах,

как на камнях, возводятся соборы.

4.

Как на камнях возводятся соборы?

На философских? Драгоценных? На каких?

Подводных рифах, видимо, ведь воры

не спят во тьме и ждут пожив любых.

Наш Петербург в балах и маскарадах.

Наш Петроград в штыках и кумаче.

Наш Ленинград в «Сайгоне» и парадах.

Трехликий призрак с Зимним на плече.

Тебя лечить – с ума сойдут врачи.

Стихи стекают с неба. Помолчи.

Ещё спугнешь. – Тонка канва души.

И лунный свет, струясь, выводит строки.

О город мой – мой властелин жестокий,

дай их услышать или сам пиши!

5.

Дай их услышать или сам пиши.

Подземный мир закрыт, бреду, шатаясь,

на Пряжку, говоря себе – спеши.

Видением в каналах отражаясь.

Мой чудный бред, мой милый сон,

ты создал рай, где быть мне Евой.

Где чудеса со всех сторон.

Где мне рабой и королевой.

Но это скучно, мир звенит.

Какая Ева? Я Лилит!

Звезда хвостатая – комета.

Твою обитель подпалю,

больницу злую развалю.

Сороке Пряжку кинь. Примета…

6.

Сороке Пряжку кинь. Примета.

Пусть полетит, пусть понесет.

Весь мир перетечет в сюжеты

и исключения не в счет.

Мой зачарованный избранник,

ты пленник белых колдунов,

любви запретной скорбный данник,

заложник наведенных снов.

А где-то рядом ходят Боги

из сада Летнего – дороги

и тропы все восходят в Рим.

И драгоценностью каналы

в огранке каменной тиары

сияют волшебством своим.

7.

Сияют волшебством своим

в ночи дворцы, мосты, соборы.

Мы рядом тихо постоим,

оставим мысли, речи, споры.

Вот здесь зимою бомж замерз,

забыв, как в сказке, код двухзначный

подъезда, где он с детства рос.

О, этот день был самым мрачным.

Озябших шлюх водоворот

кружит, любовь к себе зовет.

А мимо ангел пролетает.

Бесполый он, халявный он,

он менестрель, он глупый сон.

Наобещает и растает.

8.

Наобещает и растает,

укажет дверь, не дав ключа.

Мечта моя уже витает

и понукает сгоряча.

Куда еще? Совсем недавно

вот так же гнал меня амок

по той реке, несла что плавно

Грааль. И в том был Бог и рок.

Мою беду поймет едва ли,

не пил кто водку из Грааля

на алхимическом пиру.

Бессмертья страшная хандра

уж не оставит никогда.

Пусть саван ждет. Я не умру.

9.

Пусть саван ждет. Я не умру,

не соблазнить меня могиле.

Включившись раз в эту игру,

остановить ее не в силе.

На Петропавловской игле

мой ангел и дрожит и млеет.

А лунный лук горит во мгле,

нудист Амур стрелять умеет.

И скольких тут подранил он.

И снова звон со всех сторон.

Но в этот раз обман, подделка.

Сквозь все года, сквозь все века

любила шизофреника!

Летит Васильевская стрелка.

10.

Летит Васильевская стрелка,

в которой суть самой любви.

А это, право, не безделка –

всю жизнь пиши, всю жизнь пари.

Всю жизнь гори – а жизнь без края!

А боль не ведает границ!

Кто выпил водки из Грааля,

немало жизненных страниц

переписал, и свет листа

мне слепит очи неспроста.

Уж скоро утро явит лик.

Высокий слог

на землю лег.

Рассвет мнет ночи черновик.

11.

Рассвет мнет ночи черновик,

и ты, вскочив на узком ложе

к окну больничному приник.

Мой вечный спутник, ведь дороже

родней тебя мне не найти.

Прости, что я источник боли

на долгом к Господу пути,

а не посланник «Доброй воли».

Мы в вечности любовники,

мы питерские гопники.

Он с крыльями, он с перьями, он с анашой, а я

гомункулов заводчица

с кольцом чекой на пальчике –

Вполне даже приличная, нормальная семья.

12.

Вполне даже приличная, нормальная семья.

Мы с Питером окручены

трамвайными маршрутами,

да теплыми метелями, что дарят тополя.

Одними белостишьями мы в белоночье молимся,

мы млечными, не мрачными, дорогами идем.

Созвучьями, созвездьямипусть каждый миг наполнится.

Мыс Петербургом подруку идем однимпутем.

Грифонами заласканы

все свадебные лацканы.

Миллениум готовит для браков новый цвет.

Иван Корейша крестит

Крестовский остров вместе

с блаженной Ксеньей – утро их обращает в свет.

13.

С блаженной Ксеньей – утро их обращает в свет.

Один мой друг в ночи преследовал виденье.

Ему являлась Лиза, Офелией и нет.

Хотел он ей помочь, дать счастья иль забвенья.

И на колени пав, орал несвязный бред:

«Жениться иль не жить!» По лунному закону

вода течет столетья с того на этот свет.

«Жениться иль не жить»? Не верила такому.

Венозных вод поток исчез, пропал в канале.

Чем Спаса на Крови порадовал едва ли.

Но Питер всех простит, простил теперь и их.

Подводный мир затих, часы на Думской башне

им пробили пора. Явился сон вчерашний,

и счастье им одно досталось на двоих.

14.

И счастье им одно досталось на двоих.

Сиял поток, и лик Иисуса отражался.

Благословляя нас – «Невеста и жених»!

Наш общий силуэт на волнах изменялся.

Упав из рук, Грааль поплыл, ища иных

людей иль берегов в мистическом тумане.

Зевесов дождь златой летел для дел земных.

И мимо Воланд плыл в своем катамаране.

Ловя граалев след.

Ловя граалев свет.

Вот с этих пор хожу к тебе на Пряжку.

Приду, а ты в стихах.

Приду, а ты в слезах.

Разбита жизнь, а ты жалеешь чашку.

Глава 11

Лангедокская вечерня

Поэма

1.

Вновь солнца нет, холодный ветер

летит навстречу мыслью-плетью

мне бьет в лицо, грозит отречься

и не беречь меня.

Навечно забыть наш уговор.

Так речью своей разит бесчеловечной.

Из непогоды в дом, в тепло,

под мягкий плед

сбежать, укрыться,

в клубок свернуться и свернуть

свой путь уютной запятой,

покоем тихим насладиться.

Забыть, но не забудут сны.

Так в сновиденье прорастая

те, кто покоя лишены,

и дрожью тетивы слышны,

когда с нее стрела слетает.

Стрела. Вот верный их вердикт.

Не убедит, так победит.

Темнеет мир, и входят тени,

без стука, как к себе домой.

Час сочинений и сомнений,

час совпадения со мной.

Из пустоты восходит пламя,

а ночь тяжелыми крылами

покрыла землю, лишь блестит

округлый блин – александрит.

С печальной, траурною песней

Гуго де Пейн включил созвездья,

и я увидела, слова

без тени фальши и обмана,

на блюде пела голова,

ей вторил хор теней, немало

там было принцев, королей,

и мелкой швали всех мастей.

2

Расселись в круг, и первым самым

поднялся Джуафре Рюдель,

кого сияющий апрель

когда-то провожал в дорогу.

Откуда не вернулся он,

лишь волны принесли поклон,

да ветер окончанье песни

пропел созвездьям в поднебесье.

Не будем забегать вперед,

а то никто нас не поймет.

– Я был рабом молвы о даме,

не ведая ее лица, слагал я песни, доверяя

морям, шумевшим между нами.

Я знал, что верным до конца останусь ей.

Мне Бог открыл, что лишь узрю я лик

графини,

как тотчас волны, но другие,

меня сокроют от людей.

Мгновенье счастье – плата смерть.

Не медлил я и в путь собрался

на встречу с призрачной мечтой,

и той другой, потом, с косой.

– Он заболел в пути. И я

сама пошла ему навстречу. –

На плечи рыцарю легла рука,

и, словно солнце, снова

залила комнату любовь.

Молчали все, внимая чуду.

И новой встречи волшебство

их поглотило. Голос с блюда

допел нам начатый рассказ.

– Больной и слабый принц лежал

в гостинице, друзья, потупясь,

сидели за столом, она,

не видя никого, взошла

наверх, как шла б сквозь стены,

решись они сей путь пресечь.

Принц ожил. Взгляд. Узнал мгновенно.

И тут же умер на руках любимой,

чтобы быть в веках

ее певцом и паладином.

Сказав последнее прости,

она пожертвовала миром.

Во все века монастыри,

как чаши полные любви,

скрывали любящих, любимых.

Покуда жизнь – свеча в ночи,

горела до восхода солнца иль той звезды…

3.

– Ну вот, опять печаль и свет,

как будто нет иного в мире! –

Пейре Видаль, красавчик Пейре

вскочил, и струны зазвенели,

в веселый пляс пустился мир.

– Из грязи в князи, в короли!

Моя судьба – шальные сны

и гениальные идеи.

Походный трон, и тут же ложе.

Поэт любви, не будет он

вниманьем дамским обделен.

Но говорить о том негоже.

Ни боже мой, одной строфой,

одним мечтанием, быть может.

Я победил, живу в веках,

в стихах, легендах и мечтах.

Ни мне роптать, ни мне страдать.

Сиять, играть, писать, летать!

– Ты права висельник, не будем, –

смеется голова на блюде. –

Бахвальством этим мир смущать.

Ты, верно, шалопай, шутник.

Но раз тебя подвел язык.

За злую сплетню, помню, он

был усечен. Что же до славы на века,

так точно, помнит шутника

и лангедокская волчица –

за нею вздумал волочиться!

И раз был герб красотки той

украшен хищной головой,

так ты, одевшись в волчью шкуру,

повадился в ночи гулять.

И в полнолунье страшным воем

народ и знать его смущать.

Дивлюсь, что псы тебе тогда

не усекли еще и срама!

Могли б, конечно, ведь стыда

в них так же, впрочем, не бывало.

Зато с тех пор звенит молва,

что дух лесной, найдя раба,

в него всего себя вселяет.

И бродит полною луной,

и бредит полною луной –

вот дар твой – страшный, но живой.

Иди, налей себе вина. –

Смеется с блюда голова.

Но было видно, Бафомет

ему вовек не застил свет.

4.

– Да не прогневаю собор,

коли спою теперь пред вами,

среди певцов, позвольте даме

самой историю начать. –

Раздался голос Соремонды.

– Входи, прекрасная сестра, –

Бертран де Борн ей подал руку,

учтиво, как велел закон.

Поклон. И легкою походкой

красавица взошла на трон,

что вырос прямо из земли.

Вот удивительное дело.

Гийом де Кобестань умело

Бертрана устранив, у ног

ее божественных прилег.

– Жила я в замке Руссильон

среди холодных стен,

мой муж меня как пес стерег,

дать воли не хотел.

Ах, сердце бедное мое,

гори теперь, гори,

и говори лишь о любви,

о ней лишь говори.

Был муж мой груб,

Гийом же мил,

любил меня, стихи творил.

От сердца к сердцу песни нить,

не говорить об этом,

мне все равно что и не жить.

Она вздохнула и кольцо,

сняв с пальца и надев на ленту,

при всех повесила на грудь

любимому. Мол, не забудь.

Навек соединен наш путь,

пусть знают все об этом.

Лишь тайный брак в былые дни

венчать союз сей мог,

хранила вечность жизни свет,

и песенка-зарок.

Но в эту ночь нет больше тьмы,

мы на любовь обречены.

Из глубины веков слышны

слова и песни, мы должны

опять подняться к свету.

– Продолжу начатую песню,

ведь им самим двойная боль, –

cказал Бертран. – Взойди, воскресни,

история любви живой.

Раймон из замка Руссильон

в лесу Гийома подстерег,

убил, и сердце из груди,

помилуй Бог, помилуй Бог,

он вырвал теплое еще,

и кровь текла на сапоги.

Пажу трофей сей отдает,

и отказаться не моги.

Расспросами не докучать, –

велит поджарить, и молчать,

чтоб неповадно было впредь

любовью сердцу возгореть.

Над трупом смех его звучал,

над замком смех его летал.

На черных крыльях Сатана

свои приказы отдавал.

Отсек он голову певцу,

а тело скинул в ров.

И страшный ужин через час

был полностью готов.

С улыбкой щедрой наш Раймон

поставил сердце пред женой,

и после трапезы спросил:

– А знаешь ли, что съела ты?

Ведь сей предмет пленял умы

и души ваши брал в полон.

Ему, ему миннэ закон

сулил венец, любовь и трон.

– Загадку вашу разгадать

я не могу, – смутилась дама. –

Но было яство нежным самым,

вкуснейшим блюдом на столе.

– Так знай, неверная жена,

сто ведьм в твоей родне!

Гийом де Кабесталь убит,

как пес лежит во рве.

Вот голова его, смотри.

А сердце съела ты.

Да, сердце полное любви,

добра и красоты!

От ужаса лишилась чувств,

но лишь придя в себя,

она сказала:

– Сердца вкус не позабуду я.

Вы дали мне такое блюдо.

Вовек теперь я есть не буду. –

И бросилась с балкона вниз.

Печален сей рассказ,

Прованс всей боли не вместил,

и к королю спешат гонцы,

летят, что было сил.

Раймон повержен, осужден.

Но после каждый год

к могиле дамы и певца,

как к храму, шел народ.

5.

Эпохи – рыхлые тела,

смола сосновая.

Листает океан себя,

и вдруг по-новому.

На берегу возник янтарь –

алхимия.

Но назови теперь меня

по имени.

В смоле веков,

нет, в янтаре

плененная.

Крещеная душа моя,

крещеная.

В ней только свет

и он вовек не меркнет.

О, неужели, нас и Он отвергнет?

В нас столько света и любви,

мы остальное пережгли,

мы пережили и затем

костры в ночи даруем всем.

Чтоб могли держаться света

до солнца или той звезды…

Мы не ушли, мы рядом с вами,

стихами сердце вознесли

и в души проросли цветами.

Так не избегнешь ты любви,

что дремлет от начала мира

в твоей крови.

Что из тебя лавиной хлынет,

что все сметет и все отринет.

И не позволит позабыть,

порвать связующую нить.

И клятвы наши роковые. –

промолвил Жуафре Рюдель. –

– Но, да простит меня собранье,

венчанье ждем мы, то не тайна,

но до сих пор не всех гостей

представили на этом вече.

А вечность прячет наши встречи.

И новый шанс – в раскладе звезд,

что Бог зажег и черт нанес.

– Жиро де Борнель,

помолись за всех нас. –

Так молвил де Пейн,

до земли поклонясь. –

Ведь знают Гасконь,

Лангедок и Прованс,

как ты помогал их церквям

и не раз.

Ты ладно слагал,

точно латы ковал.

Точеный твой слог

как хороший кинжал.

Умел ты дружить

и грешить не успел.

Удел твой спокойный –

крестьянский надел.

Ты не был женат,

но запомнят века:

Жиро де Борнель –

это мастер стиха.

– Так будь же сейчас

посаженным отцом,

нам другом и братом,

так стань нам гонцом.

Заступником к Богу,

посредником в ад,

горят где костры,

точно алый закат.

Так вымоли, выкупи

души друзей.

Пусть наши слова, как заветный елей,

мы смерть побороли,

и вечность в загоне,

кобылка лихая,

несет, не стихает,

чечетка копыт.

Не забыт, не забыт.

6.

Гийом де ла Тур Перегорский жонглер

поднялся из тьмы, точно ей был рожден.

– Я видел звезду, и познал боль утрат.

И ад я прошел на земле, как солдат.

Любил, был любим и мечтал в один день

пред Богом предстать с ней.

Но страшная тень похитила счастье.

Заснула, мертва? – Не знал я.

И стужа носила слова, пустых заклинаний

бессвязный поток.

Жесток был мой жребий,

никчемных поверий отверг я советы,

но друг мне помог,

нашел верный способ

пред сном каждый вечер

Молитву Христову читать сотню раз.

А Бог каждый вечер,

небесные свечи по небу расставив,

ходил мимо ставень.

Ни разу ко мне не зашел.

Болели глаза, весь псалтырь и молитвы

читал я, теряя заветную нить,

и плавали блики, и тени великих

со мною пытались о чуде молить.

Но не было чуда, впустую все, даром

я душу растратил и сердце извел.

Год в муках прошел,

лютня грохнулась на пол,

и смерть мне явила божий престол.

Рыдали прекрасные дамы,

и мгла молила принять, что она забрала.

Но Гуго де Пейн лишь руками развел, –

– престол лишь для тех, кто был свыше рожден.

Страдание – скульптор великий, певца

резцом создавал для благого венца.

Но дама его… – на полслове умолк.

– Я в толк не возьму, – Пейре вышел вперед

ни Бог вас, ни черт ни за что не поймет.

В раю ждут его, но нет места жене

по мне, это подло и лживо вдвойне.

И если на небо ей доступа нет,

так я уступлю, есть же внутренний свет.

Поэт и во тьме не утратит огня.

Пусть будут вдвоем и запомнят меня.

– Была история одна, достойная пера,

я изложу ее сейчас, не будем ждать утра.–

Борнель с Видалем рядом встал. –

Раз трубадур прогневал даму

и изгнан был с двора любви,

так стал он жалким, грустным самым,

забросил радости свои.

Тогда друзья пошли просить,

простить, вернуть расположенье

поэту. Редкое везенье,

кому дано без слез любить.

Сказала дама, – я прощу,

коль, преклонив свои колени,

сто трубадуров и их дам

падут теперь к моим ногам.

Я возвращу расположенье

и впредь позволю наглецу

слагать любовные кансоны,

любить и вечно прославлять,

мой кроткий нрав как благодать.

– А я подумал, может, нам

теперь пасть к Господа ногам

и умолить простить хоть их,

одних.

7.

Кем свиты мои свитки,

свитки Мертвого моря

с ветром не спорят,

летят.

Кем спеты списки

имен героев,

свечой на ветру горят.

Кем вскрыты вы

темные реки тайны?

И рыбой об лед

бьется, мечется грешник

пред полыньей предвечной.

Но час пробьет.

Когда уйдете вы, останусь с кем, кого

любить, кого признать?

И трудно делать вид,

не видят что глаза, и жизнь не бьется.

Когда уйдете вы,

мне память разбирать, как дедовский сундук,

авось чего найдется.

Мне образы жемчужины на нить

нанизывать.

И мне писать портреты,

и может быть, дано будет родить

потомка Синклеров. Не говоря об этом.

Ах, лучше бы меня с собой они

забрали, в бесконечной круговерти

я вечный странник, мне дано судьбой

идти вперед, плащом касаясь смерти.

И снова начинать почти с азов,

и снова клясться вечною любовью,

и снова находить у изголовья

кансоны, от которых стынет кровь.

Когда вперед, как стрелы с тетивы,

слетите вы, а я одна останусь.

Пейре Видаль мне подал руку.

– Смотри, опять Его звезда

бредет сквозь мрак ночи по небу. –

Он показал на огонек. –

– Но не пугайся, тамплиеры,

хранители и тех дорог,

звезду уставшую проводят.

По небу кони часто ходят,

пасутся среди облаков,

а после вниз на переков.

Как рад тебя узнать,

уста не в силах выразить,

разить могу я словом,

но тебя принять мне должно

и простить.

Прости, что не прошу любви.

И не позволю позабыть

чудесной ночи волшебство,

и посветить, и посвятить.

Открыться, тайной поманить,

и бросить снова, и уйти.

Пути пересеклись – прости.

Лечу уже. И ты лети.

Я в зеркале нашел тебя.

Я это ты, ты это я.

Одно лицо, душа одна.

Я там, ты здесь.

Но колдовства в том нет.

И понимаю я –

то Божий промысел один,

Он господин. А мы летим!

Творим судьбу, пронзая мир,

который тир, а стрелы – мы.

Мы – иглы швей – стежок, стишок,

рисунок – весь реки поток.

Ток притяженья наших тел,

ток водный, камень захотел

отшлифовать, пробить, разъять.

Я был везде, и всем я был,

творил, лепил, слагал, шутил.

И дух святой живет во мне,

как во броне.

Я отовсюду и всегда.

Я тот, чья шалая звезда

несется по небу, горя,

сметая вора и царя.

Зазря ли я всегда сверкал,

желанье каждый загадал.

Душою в небе уловив

звезды шальной моей мотив.

Я трубадур, и я пою,

и песню слушают мою.

А если чем не угодил,

то Бог давно меня простил.

Я сын его, я друг его,

я все, всегда и ничего.

Ничто. Но рог мой возвестит.

Пусть все звенит, вопит, свистит.

Поэзия восславит мир,

и будет он всегда храним

мечом и лирой на века.

И в том тебе моя рука.

Молитвой, песенкой знакомой

к престолу воспарим,

искомый Грааль сияет в небесах,

и наши жизни на весах безгрешны,

значит, невесомы.

7.

Звенят часы, ключами Петр

бренчит, разбуженный, свечу

он зажигает на ходу.

– Пришли, так что ж, давно вас жду. –

И быстро имена заносит

в архив Эдемский.

Да простится

мне современный лексикон.

Ведь всем и вся наперекор

с небес стекает амальгама.

Века глядятся в зеркала

и отражаются неверно

два непохожих близнеца

Двенадцатый и двадцать первый.

Два века и одна судьба.

Вновь снег в окно.

Холодный ветер ломает сучья

и в тепло мечтает влезть, не повезло.

Дом атакован, осажден.

Еще чуть-чуть – и стекла вон.

Еще чуть-чуть – и сердце вон.

Еще немного. Помогите!

Потухли свечи, тени в пляс,

летают дымкою клубясь.

Но нет средь них влюбленных пар.

Нет Пейре и Борнель пропал.

И как в аду бесовский сбор,

и хор мегер, и крик и стон

со всех сторон, со всех земель

несло вампиров, упырей.

Но тут рассвета первый луч,

как меч, прорвался между туч.

Вздохнула. Комната моя

вновь прежняя.

Я снова я.

Постель, картины, зеркала

хранят еще печати зла.

Но тают те, как будто сны.

Иные просто сожжены.

Вот книги, лампа, стул и стол.

Компьютер мой. Должно быть, сон

я видела в недобрый час.

Зажгла ночник, но свет погас.

Смотрю, а посреди стола

уж не компьютер – голова.

До слез хохочет Бафомет

И погружается в рассвет

весь добрый мир,

да будет он

прощен.

Глава 12

Метро

Поэма

Подземные дороги дни за днями,

меня пленив, творят свой сговор черный,

все глубже вниз несут, и не смолкает

гул преисподней рядом. Но дороже

нет голосов. До дрожи чувств смятенье.

Вагон метро летит без остановки.

И в полутьме сияют наважденьем

глаза, и голоса звучат. О Боже!

Мелькают тени,

как к спасенью руки

сквозь стекла тянутся,

цепляются и снова летят обратно

в пустоту и омут.

Любимые черты явив на миг

и вновь оставив сердце кровоточить

и строчку изводить до многоточья,

когда слова алмазом ограненным

застрянут в горле, разрезая крик.

Сожженных книг сверкают строки,

в их бликах тени хоровод

ведут, неспешный и неслышный.

И чинно времени отец

здесь дрыхнет, сидя, так что сразу

не разглядишь, что он не бдит.

– Иди сюда. – Мне шепчет кто-то. –

Твой поезд явно плохо кончит,

несется в ад, и ты на нем.

Живем мы здесь в покое сером,

забыты, но зато пока

рука нас рока не касалась.

А ты летишь в такую печь,

что явно до скончанья мира

своей работы не окончит.

И неумолчным будет крик твой,

и боль твою не описать.

Останься тут!

Весь мир застыл и ждет ответа.

«Нет света здесь, но там, куда

меня влечет железный поезд,

огня, я знаю, перебор, – решила я. –

Не повернуть мне рельсы вспять,

начать сначала не дадут

и не сойдут ко мне с небес

посланцы света, в новый год

в подарок мне не принесет

огнетушитель добрый дед.

Так что ж я жду?»

Но тут луч света в помощь мне

проник под землю, не во сне

мне показав, кто звал меня,

клыки и когти, демонья.

По напряженным рельсам-нервам

мчит электричка бритвой белой.

А я на ней до солнца ада,

лишь тени мечутся, досадно

им не дорваться, не догнать.

Пусть благодати не изведать,

так отобедать, так пожрать.

Сто граммов крови опрокинуть.

Вперед без остановок поезд

несется в сторону огня.

А за стеклом клочки тумана,

крылатый смерч.

Но вот приник

к окну мой собственный двойник.

Белее белого на черном

овал лица, тоска и боль

в глазах горят неугасимо.

– Как мне отдать любовь и силу

тебе, чей путь в кромешной мгле?

Мы – суть единство, изначально.

Так отчего же ты в аду?

Во мглу низвергнешься лишь только

я воспарю.

Ты будешь корчиться от боли,

когда я радостью полна.

Ты мой предел, я не посмею

воздвигнуть храма на крови,

иль город на твоих мученьях.

Она вздохнула. – Неужели

не долетели, не дошли

слова молитв. И я твой лёт

остановить должна, как камень?

Когда хотела путь цветами

твой выстелить.

Ты силу мне решила дать?

Той, что во тьме свой век проводит,

где издревле держали мир

атланты, рыцари, где лира

звучала реже струн души?

Сей темный мир рождает сны.

Так дай им право воплощений.

Детей моих, моих видений

здесь не увидят никогда.

Звезда зовет тебя в поход.

Как волхв с несметными дарами

пройдешь свой путь,

к его стопам они цветов охапкой лягут.

Мне большей радости не надо

улыбки матери и чада.

Мы пальцами сцепили руки,

глаза в глаза, пока огонь

ее не вырвал из объятий,

моих. Я бросилась к окну

и видела звезды паденье,

пока ее прекрасный свет

не сгинул в бездне.

Но знаменьем считаю

эту встречу я

до новой грани бытия,

ее я пронесу с собой.

Исчез двойник, к окну другому

всетемный ангел до озноба

знакомый лик, неужто? Нет!

Моя судьба сыграла шутку,

вдруг милый образ поместив

в преддверье ада.

Где в прихожей

толкутся всех грехов вельможи.

Адепты зла.

– Скажи, тебя я ждать устала,

искать всю жизнь, не находя.

Ты тот, кому сказать «твоя»

была бы, господи, я рада.

Как получилось, что лишь раз

твой призрак я во сне встречала.

И обещая верно ждать,

я время в строфы обращала.

Переплавляя жизнь в стихи.

А ты мне не сказал ни слова,

что алчный ад тебя впитал,

что черт побрал!

Мол, будь свободна,

я не держу тебя, лети!

Мол, жжет другой меня огонь,

и бархат копоти покрыл

фаты твоей живой поток.

Что не родился тот адепт

алхимии, кой драг. металл

на кольца нам сумел явить.

Мол…

– Извини, но позвонить тебе не мог!

Ведь под землей

мобильник не берет! –

С тоской он произнес, –

Так извини.

Но ты теперь дорогу знаешь,

и коли раз влетела в ад,

пути назад найдешь без карт.

А нет, так вот любви проверка.

Останься здесь.

Весь я горю,

со мной останься, иноверка.

Познай огня и боль и власть,

страсть, что одна дает нам радость.

В огне закалка будь здоров

любви твоей. Не нужно слов.

Останься здесь.

На крест косой

ступай, гори, чтоб свет проник

на землю вверх.

Свети узорным ночником,

и маяком для кораблей,

лучиной, спичкой и свечой,

пусть станет этот свет живым.

Дай руку мне. Да будет ад

сиять огнями из гирлянд.

Вот крест мой и свободный рядом.

Не будет пусто свято место.

Невеста, ты себе во благо

его избрала по соседству.

Стою, за поручни схватясь.

Чуть было не сгубила душу.

Хоть знала точно, ни одна

звезда из бездн не поднималась.

Огонь подземный никогда

не освещал ничью дорогу.

И слово «свято» – это к Богу.

А ад не светел и не свят.

Я думала, стихи помогут,

но тут же мгла явила лики

таких святых, таких великих,

что, немотой погребена,

слова придумывала спешно.

Они ж неслись то зло, то нежно,

даря мне поздние стихи.

Моля спасти хоть их от бездны.

Как незаконное дитя,

рыдая, мать несет соседке

и оставляет у дверей,

чтоб побыстрей ей в ночи сгинуть,

так я несла свои слова,

они ж созвучьями сплетались

театром тающим клубясь,

вязь мусульманских сновидений,

египетских рисунков стиль

в себя собрали, сотворясь.

Не мир в семь дней,

но тоже чадо.

Из ада выбраться б живой.

Да сосунков отдать бумаге.

Вагон спешит сквозь мглу к кольцу

без остановок по прямой

к кольцу – горящему венцу,

пружинят рельсы, искры, вой…

А дальше вечно день за днем

огонь – одежда и еда.

А дальше больше – боль да боль,

лишь где-то там одна звезда.

Прохладой дышит в вышине.

И свет ее пронзает ад.

Глядят тюремщики твои,

глаза – чувствительный радар.

Но дар звезды им не поймать

и чудный зов не ощутить,

чистейший звук и ясный свет

запрет для пеленга чертей.

Звезда сквозь ад – надежды свет.

И нет огня, и пыток нет.

Мой черный принц, отпетый друг,

мой заблудившийся жених,

затих огонь, почти потух,

идешь со мной на свет звезды?

По крохам мир,

по нотам блюз,

по бликам свет.

По буквам ты

опять собрать сумеешь «Бог».

По каплям в чреве день за днем

ты вновь соткешь себя и в путь.

Пусть не ко мне, но к той звезде.

Тебя сумеет зачерпнуть

медведицы глубокий ковш.

В аду ни света, ни зари,

с алмазной лестницей из строк

твой ангел в сумерках парит,

который век, который год.

Мой поезд тонкою стрелой

пронзает мрак

стрелой-иглой.

На нити рельс нанизан ад,

назад мне больше нет пути.

Ведь впереди горит звезда.

Любить без права встреч и снов,

по нервам-струнам льется боль.

Изволь блаженный скальд явить,

вить музыки тугую нить.

Яви любовь, что с фонарем

найдем в раю или в аду.

– Ату! – вопит орда чертей.

Иду сквозь мрак, и светит мне

нить в подземелье, что звенит,

поет в аду на все лады.

Ладью ли мне отдаст Харон

иль Локки встретит у воды.

Она дорогу озарит,

укажет к цели верный путь.

И выведет из плена тех,

кого низверг под землю грех.

Не всех. Но нить да будет там.

Чертям мороки хуже нет

свет источающий предмет.

Души моей живой кристалл

в аду сверкал, в аду сиял.

Вновь мрак и боль

и ветра плач.

Палач мой рок вперед влечет.

Мишенью небо впереди

открылось, ну, стрела, лети!

Напополам душа порвалась.

Я там и тут, я здесь и там.

И знаю, до скончанья мира

мои глаза обречены

бесцветный омут

только видеть.

Гадая о моей судьбе,

мой след ища в сновидных далях.

И замирая всякий раз,

когда застыну я над бездной.

Душа на части порвалась,

чтобы звездой на дне воскреснуть.

Колодец Патрика открыт,

огонь из адового горла

как бездны черный жуткий крик.

Одевшись пламенем, душа

уж не найдет успокоенья.

Стихов прекрасные виденья

без устали ей воплощать.

Подземные дороги дни за днями

свой наговор сакральный совершают,

И каждый миг жди ямы под ногами,

колодец Патрика

и пламя, пламя, пламя…

Сказать прощайте,

иль до скорой встречи?

И небосвод поэту лег на плечи.

Катились звезды с неба, но одна

карабкалась по черным рыхлым тучам,

и свет ее был мне знакомо жгучим.

И свет его был мною так любим.

Храни, пока не выйдет срок храненья

коль с честью испытания пройдем,

чтобы, расправив крылья, без усилья

летели ввысь теперь уже вдвоем.

До неизбежно скорой нашей встречи.

И небосвод поэтам лег на плечи.