Лукоморье

Выходные данные

УДК 82-3

ББК 84-4

А12

ААМ

Лукоморье / ААМ.

16+ В соответствии с ФЗ от 29.12.2010 №463 - ФЗ

© ААМ, 2024

ПРЕДИСЛОВИЕ: СКАЗКИ

Сказка — ложь, да в ней намёк...

И хоть молодцы урок

Взять из сказок не стремятся,

Но хотя бы посмеяться

В Лукоморье не грешно,

Смейтесь, ежели смешно,

Ну и верьте… Как не верить?

Лукоморье не измерить

И рассудком не понять,

Значит, сказки сочинять

Будут также, как и прежде,

С верой, спрятанной в надежде,

И как прежде будет пир,

На котором я гостил,

Да и вы в нём были тоже,

И когда, уже «хороший»,

Возвратился я домой,

То, забыв про пир хмельной,

Стал записывать рассказки,

Вот они — живые сказки

Лукоморской старины,

Впрочем, знаете их вы...

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ

Илья проснулся утром... Тошно!

Без опохмелья невозможно

Начать в довольстве ратный день,

Бурлят в желудке, словно сель,

Остатки мутной самогонки,

И годы честной тренировки

Тут не спасают. Что ж, Илья

С трудом взобрался на коня

И поскакал во чисто поле,

Чуток размяться на просторе.

Глядит — на дубе Соловей

Сидит, лягушки зеленей,

С рукою в гипсовой повязке,

И не свистит, как должно в сказке

Ему, разбойнику, свистеть,

И хоть не стоило жалеть

Злодея гадкого, но чувство

Обычной жалости не чуждо

богатырю... Илья спросил:

«Любезный! Кто ж тебя избил?»

Но Соловей, с тоской во взгляде

Сказал лишь только: «Вот-те нате!

Ступай, ступай себе, Илья,

И будь спокоен, в норме я».

Пожав плечом, герой отъехал,

И смотрит — новая огреха!

Кощей избитый, в синяках,

Едва ползёт на костылях.

«Бессмертный, кто же так тебя?» —

Спросил, набычившись, Илья.

«Ступай, ступай себе, детина,

Знать такова моя судьбина», —

Вздохнул задёрганно Кощей

И, ковыляя среди пней,

Поплёлся к дубу, где Разбойник

Сидел, нахохлившись, как ёжик.

«Смотри, Соловушка раскосый,

Илюша Муромский тверёзый —

Ну человек как человек!

А как напьётся — просто «дрек»...

Ничем ему не угодишь,

«Не там сидишь! Не так свистишь!..»

ЛЕШИЙ

Жить в избе на курьих ножках,

Сознавая, что не сошка

Ты в своём нечистом мире,

Для Яги, конечно, мило,

Но с годами — вот проблема —

Бабка очень захотела

Завести себе дитя.

Ясно, тут никак нельзя

Обойтись без мужней силы,

И, смирив свою гордыню,

К Змей Горынычу Яга

К вечеру того же дня

Полетела на метле,

И, хоть Змей был во хмельке,

Он, поняв всё, изумился,

И слегка оторопился,

Плюнул в угол, помолчал

И задумчиво сказал:

«Я, пожалуй, и не прочь

Делу нужному помочь,

Только ты, Яга, пойми:

Ведь голов-то целых три,

А прибор всего один!

Кто же скажет, чей он сын?

Перессоримся, поди…

Нет, Ягуша, ты лети

Лучше к старому Кощею,

Он бессмертный, он сумеет».

Но Кощей в ответ лишь вздрогнул:

«Ты, Ягушка, лучше вспомни,

У меня ж одно яйцо,

Да и то, не под крыльцом,

А на дубе, чёрт-те где,

В золочёном сундуке!

Так что, бабка, не кряхти,

Лучше к Лешему лети».

Леший выслушал Ягушу

И промолвил: «Что ж, порушу

Я девичий целибат,

Услужить тебе я рад,

Раздевайся, бабка, живо!»

Та исполнила ретиво

Этот ласковый приказ,

Но Лешак, лишь кинув глаз

На Ягу, сказал: «Теперь

Одевайся поскорей,

И лети за литрой водки,

Чтобы шок изъять из глотки!»

Делать нечего, Яга

Вновь оделась, и метла

Помогла ей обернуться

И с бутылкою вернуться

К Лешаку.

Он выпил всё

И промолвил: «Хорошо!

А теперь сымай всё вновь,

Будем праздновать любовь».

Что ж, Яга опять разделась,

Покрутилась, повертелась,

А Лешак всё не начнёт,

Вытирает потный лоб

И хрипит: «И в самом деле,

Дыбом шерсть встаёт на теле,

А другое всё — никак!

Ты прости, уж вышло так!»

АЛЁША ПОПОВИЧ

Попович мёдом опоился,

Так, что внезапно расхрабрился

И вздумал Змея воевать,

А Змей тот, надобно сказать,

Был не маньяк и не убийца,

Людей он тихо сторонился

И ел лягушек, как француз,

Был в меру храбрым, в меру трус

И не чинил вреда большого,

Но у Алёши, у хмельного,

Так зачесались кулаки,

Что стало просто не с руки

Его удерживать от боя,

Пусть всё течёт само собою…

Попович лошадь оседлал,

Вскочил в седло и поскакал

Через леса, поля и горы,

И так, аллюром очень скорым,

Добрался он в один присест

До очень страшных, тёмных мест.

Он перешёл через болото,

Икнув негромко от чего-то,

Глядит — огромная гора,

А посреди горы — дыра

Сипит дыханием зловонным,

И стоном злобным и утробным

Гудит в лицо богатырю.

Алёша, шпоры дав коню,

Домчался мигом до пещеры

И, расхрабрившись свыше меры,

Он завопил: «А ну-ка, Змей,

Вылазь оттуды поскорей

Сюды, ко мне, на смертный бой,

Хочу сразиться я с тобой!»

В пещере что-то всколыхнулось,

Загрохотало, поперхнулось

И смачно плюнуло в Алёшу

Какой-то жижей нехорошей,

Хоть, слава Богу, не огнём.

Герой утерся рукавом

И закричал:

«Вылазь, поганый,

Во поле чистое из ямы,

Тебя хочу я...

я... я... я...»

Попович взмок, из-за бугра

Три головы глядят, как с неба,

Разинув пасти до предела.

Одна из них к земле припала

И очень мирно прошептала:

«Коль хочешь — будем воевать,

Но только в зад ко мне кричать

Пожалуй вовсе ни к чему,

Ну что, Алешенька, ку-ку…?»

ИВАН-ЦАРЕВИЧ

В соответствии с планидой

Должен был Иван ретиво

Ехать к чёрту на рога,

Чтобы славные дела

У царевича в анкете,

Словно мухи на конфете,

Украшали молодца

В день, когда под сень венца

Он на трон воссядет прочно,

А пока он должен срочно

Кучу подвигов свершить,

Значит, так тому и быть!

Ваня долго был в дороге,

В суете, в глухой тревоге,

И порядком одурел

От своих великих дел.

Был он бит, порой жестоко,

И в бою, и ненароком,

Каждый злыдень был готов

Пнуть царевича без слов

Чуть пониже поясницы,

И могучие десницы

Отмечали, и не раз,

Синяками Ванин глаз.

Так, проблемами томимый,

Цесаревич через силу

Лесом ехал, глядь — стоит изба,

На крыльце сидит Яга.

Что же ждать от этой встречи?

Царский сын, вжав шею в плечи,

Повернуть хотел назад,

Но бабусин острый взгляд

За него уж зацепился,

Ваня драпать застыдился,

Слез с коня и в дом вошёл...

И радушие нашёл!

Бабка печку растопила,

Напоила, накормила

И сказала под конец:

«Вот что, сокол-молодец,

Если хочешь, можешь ночку

Провести с моею дочкой,

Там вон, в горнице она,

А не хочешь, иль спьяна

неспособен, Бог не дал,

Полезай на сеновал!»

Ваня в цифрах был не промах

И прикинул, как на счётах:

«Бабке, ясно, уж за двести,

Сколько ж лет её невесте?!»

Да, он быстро сосчитал

И полез на сеновал.

Сеновал был

душным, пыльным,

Весь пропах амбре мышиным,

Мухи, блохи, комары...

И до утренней зари

Не сумел Иван забыться,

Поднялся́, попил водицы

И, забравшись на коня,

В путь пустился не спеша.

Но, избушку проезжая,

Он взглянул, зачем не зная,

В приоткрытое окно

И увидел то, что сном

Может, разве что, явиться:

Раскрасавица-девица

Томно смотрит на него.

Ваня выдохнул: «Ты кто?!»

«Я — Яги родная дочка, —

Отвечала дева сочно. —

А кто ты? Зовёшься как?»

«Я — Иван.

Дурак! Дурак!»

ТАКТИКА

Пронёсся слух, что Змей летит,

Что спьяну так нагородит,

Что всем вокруг несладко будет,

Что он вот-вот во град прибудет,

И кто-то должен бой принять,

Иначе страшно и сказать,

Что он наделает, поганый,

Тем паче, если сильно пьяный.

Народ — к Поповичу: «Алёша!

Пора заступничать, пригожий!»

Поповский сын слегка привстал,

Икнул и сумрачно сказал:

«Подумать надо. Просто так

Тут не возьмёшь его никак!»

«А долго думать?»

— «Две недели!»

Здесь лукоморцы обомлели,

И побежали в дом Добрыни:

«Надёжа наша ты отныне!

Дай Змей Горынычу отпор!».

Никитич молвил: «Что за вздор!

Неделю только думать надо.

Искусство боя — это свято!»

Народ отправился к Илюше:

«Ты, добрый молодец,

послушай!

Змей агромадный к нам летит,

Делов злодейских натворит,

И время нет,

чтоб думать долго,

Чай богатырь ты, а не тёлка!»

Илья кивнул, поднялся грозно,

Меч-кладенец достал серьёзно,

И молвил: «Что тут думать зря,

Смываться надобно, друзья!»

ВАСИЛИСА

Была премудрой Василиса,

Любила всё,

в чём много смысла,

И светлой юности года

Ученью честно отдала.

Но мать-природа не желала

Её понять, и Васька стала

Желанье в теле ощущать,

Ну, как науку принимать,

Когда так хочется чего-то...

И эта новая забота

Совсем покоя не даёт,

И жизнь — не в жизнь,

сплошной афронт!

Но подчиниться зову плоти

Без лишних слов

неловко вроде,

Мужик, быть может, и дурак,

А не возьмёшь за просто так.

Пришлось Премудрой снять очки,

Кокошник древний из парчи

Убрать в сундук,

подмазать глазки,

На щёки бросить алой краски,

И сарафан до самых бёдер

Укоротить по глупой моде.

И вот, под вечер Василиса

Пошла искать себе «сюрприза»,

Глядит — Попович молодой

Сидит, обиженный судьбой,

С фингалом новеньким под глазом,

По пьяну делу, видно сразу,

К Илюше Муромскому лез

И схлопотал своё, балбес!

А вроде в целом

парень ладный,

К тому ж ещё,

не в дымку пьяный,

Чего же лучше? Василиса

Всё оценила очень быстро

И приземлилась на скамье,

Где Алексей сидел в тоске.

Девица молвила: «Алёша!

Смотри,

вечор, какой хороший!»

Тут молодец разинул рот,

Но ничего сказать не смог,

Лишь засопел, слюну глотая,

Девица, мягко наступая,

Пропела ласково: «Алёша,

Мурашки бегают по коже,

Так хорошо с тобой сидеть!»

«Мурашек можно потерпеть, —

решил Попович про себя, —

Их керосином вывел я».

А Василиса терпеливо

Пластинку небрежно сменила:

«Скажи мне, чудо-богатырь,

А любишь ты домашний сыр?»

Тут Алексей рукою верной

В затылке стал чесать усердно,

Чихнул, утёр ладонью нос,

И очень честно произнёс:

«Ну что мы, Васька,

здесь сидим?

Пойдём-ка, лучше,

переспим!»

И дева молвила в ответ:

«А почему бы вдруг и нет?»

«Ну нет, так нет!»

— сказал Алёша,

Вскочил, весёлый и пригожий,

И побежал назад в кабак

Обмыть полученный синяк.

МАМАЕВ СОН

Раздался вой на всю орду,

Мамай проснулся по утру,

Завыв по-росски:

«Загиба-ай!»

Жена промолвила: «Вай-вай!

Не в меру выпил ты кумыса,

Теперь кричишь себе

без смысла».

Мамай ответил:

«Цыц, шайтан!

Сейчас плетей хороших дам!

Кошмарный сон приснился мне,

Я сбит с коня и взят был в плен,

Илья-урус меня поймал,

На палец сзади нанизал,

И руку вытянул над бездной…

А палец — это вам не кресло,

Скольжу и чувствую, что край!

Тут я и крикнул: «Загибай!»

ПОЯС ВЕРНОСТИ

Для царя, для Берендея,

Внешний враг — как диарея,

То татарин, то варяг,

Не успеть везде никак.

Ну а тут ещё жена,

Шемахинская княжна,

Тяготится брачным нимбом,

Ну не баба, а секс-символ,

Нужен глаз за ней, да глаз!

Тут заморский гость и спас.

Друг Яр-Тур,

британский царь,

Крестоносцев государь,

Подарил для «рашн леди»

Пояс верности из меди

С хитрым аглицким ключом.

Ну, теперь, всё нипочём!

Можно ехать воевать,

А чтоб ключ не потерять,

Вызвал царь к себе Алёшу:

«Ты, Попович, мой надёжа,

Тебе можно доверять!

Будешь град мой охранять,

Воеводой назначаю…

И ещё тебе вверяю

Ключ от пояса царицы

С навесным замком аглицким,

Ключ, дарящий мне покой,

Сохрани его, друг мой!»

Царь вздохнул, влез на коня,

И, в затылке поскребя,

Поднял рать,

чтоб в должный срок

Супостату дать урок...

Но лишь час он был в дороге,

Видит — сзади, на пригорке,

Кто-то следом мчится вскачь,

Вот спустился, словно мяч,

Он в распадок — пять минут,

И Попович тут как тут,

Раскрасневшийся от скачки:

«Царь, проверь свои заначки, —

Отдышавшись, он сказал —

Ты же ключ не тот мне дал!»

ПЕРЕКРЁСТОК

Добрыня — чудо-богатырь

Решил не пить,

и пил кефир,

И делал это с отвращеньем,

Ну и, конечно, настроенье

Бурлило чернью, как смола.

Он сел с досады на коня

И в путь пустился без дороги,

Куда-нибудь да выйдут ноги.

Так ехал, ехал он, зевая,

Пока дорога полевая

Не добралась до перекрёстка,

Валун огромный

в жёлтых блестках

Весь был словами испещрён,

Добрыня, в общем, не силён

Был в словочтенье, по слогам

Он разобрал, что где-то там,

Направо от большого камня,

Есть хлеб, и мёд, и даже баня,

А если прямо он пойдёт,

То очень скоро обретёт

Жену-красавицу и дом,

Лишь ход налево запрещён,

И кто свернёт на путь неверный,

Тот будет сволочью последней!

Вот так!

Добрыня озверел:

«Узнать бы я того хотел,

Кто посрамить меня сумеет!»

И вот Добрыня бодро едет

Налево...

Видит, лютый Змей

Ползёт ужом через ручей

И брызжет искрами, как сварка,

Добрыня понял: будет свалка,

И булавой что было сил

По шее Змея угостил!

Змей почесал ушиб ногою,

И молвил третьей головою:

«Ну что, балбес,

что сам ты скажешь,

Как называть тебя прикажешь?»

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

В своих скитаниях по свету

Узнал Царевич, будто где-то

Царевна спит

в гробу хрустальном,

Лишь поцелуем троекратным

Её возможно разбудить,

И страсть попутно пробудить

До полной пламенной отдачи,

И вот в пути пришла удача,

Иван на хуторе одном

Зашёл без спроса в чей-то дом,

Дверь нараспашку —

— там, глядит,

Царевна спящая лежит,

Но не в гробу, а на кровати…

Что было даже очень кстати.

Иван нагнулся над царевной,

Полюбовался спящей девой,

И вкусно чмокнул её в щёку.

Царевна… дрыхнет

— нету проку

От поцелуя одного,

Ванюша понял: без него

Мадмуазель не пробудится,

И крепко чмокнул он девицу

Вторым заходом прямо в нос,

Она вздохнула, как насос…

И всё равно не пробудилась,

В Иване

чувственность взъярилась,

И он припал к её устам…

И тут он слышит кто-то там

В дверях открытых

злобно дышит,

Он оглянулся тихо — видит:

Сжимая яростно дубину,

Не то, мужик, не то, горилла,

Сучит ногами, словно бык…

И надо ж так, чтоб в этот миг,

Царевна живо пробудилась,

К Ивану нежно прислонилась:

«Ты кто, красавчик,

кем ты зван?» —

«Я тут… случайно, я — Иван,

А там в дверях стоит, кто он?»

«А-а, это муж мой, Дуболом…».

БУЛАВА

Судьба порою шутит зло,

Д'Артаньяна занесло

Её ветрами в Лукоморье,

На приграничное подворье,

Где мушкетёру водки дали,

Ерша на пиве замешали,

Налили в кубок самогон...

Всё это честно выпил он,

Не посрамив земли Гасконской,

Ну а потом,

как чёрт заморский,

Буянить начал, петь, кричать,

Мадмуазелей стал искать,

Ругал дороги в Лукоморье,

Потом в кого-то бросил солью,

И получил...

пинок под тыл,

Тут он мгновенно приостыл,

И на обидчике умело

Нарисовал кусочком мела

Изящный крестик.

Тут Илья,

А это он поддал пинка,

Поднялся грозно

и сказал:

«Ты что на мне нарисовал?!»

Д'Артаньян ответил гордо:

«Своею шпагою проворной

Я вас проткну

как раз вот здесь,

Где нарисован мелом крест!»

Илья на крестик посмотрел,

Потом угрюмо засопел

И, протянув свою десницу,

Легко над грязной половицей

Д'Артаньяна приподнял,

Вздохнул устало и сказал:

«Неси, Алёшка, бочку мелу,

Теперь обсыпь его по телу,

Сыпь круче, круче,

чёрт скупой,

Сейчас его я булавой...»

ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ

Добрыня поздно, в час полночный,

Домой вернулся неурочно,

Оставив сонную заставу,

Где все храпели громко спьяну,

Мешая спать богатырю.

Никитич шпоры дал коню

И прискакал домой средь ночи,

Тут он сморкнулся, что есть мочи,

Аглаю сдвинув, лёг в постель,

Но в голове курлыкал хмель,

И сон не шёл…

И вдруг он слышит

Что под кроватью кто-то дышит.

Добрыня к полу длань спустил

И хриплым голосом спросил:

«Ты что ли там, мой пёс Полкан?»

Тут кто-то руку полизал

И произнёс: «Да, это я!»

Добрыня вздрогнул: «Ну дела!»

И под кровать полез с кряхтеньем,

Глядит безмолвно с изумленьем,

А там Попович, ясный свет,

Лежит, почти что не одет,

В одном резиновом изделье,

Как белый призрак в сновиденье.

Аглая вскрикнула: «Не знаю,

Кто он такой, но полагаю,

Что бить нельзя по голове!»

Алёша вовсе очумел,

Два раза гавкнул,

чуть привстал

И произнёс: «Так я ж — Полкан!»

Добрыня встал и выпил водку,

Сперва отлив немного в стопку,

Чекушку Лёше протянул,

Попович вмиг её сглотнул,

И успокоился немного.

Тогда Добрыня молвил строго:

«Я — муж.

И значит, должно мне,

Но это всё, зачем тебе?!!»

ТАЙНЫ БЕЛОЙ ХАТЫ

Иван уж год, как был в дороге,

И вроде всё по доброй воле

Свои он подвиги вершил,

Но не осталось в Ваньке сил

От постоянных злоключений,

И он, отбросив все сомненья,

Решил обратно повернуть,

Но заплутал в чащобе путь,

На край Роси попал царевич,

Избушка белая у речки

Открытой дверью внутрь мани́т,

Иван давно уж не был сыт,

Вздохнул, икнул, и внутрь вошёл…

И бед особых не нашёл.

Лишь дверь взяла, да и закрылась,

Избушка вдруг зашевелилась,

И голос пакостный раздался:

«Це, хлопец, гарно ты попался,

Коль хочешь выйти, дай ответ:

На чём сошёлся клином свет?

Что нужно всем?

Чего всем мало?»

Иван задумался устало:

«Наверно… как её… любви!»

Залился голос: «Хи-хи-хи…

Важнее то, чего всем мало!

И, безусловно, это — сало!

Ну, ладно, вот ещё загадка:

Перед тобой большая чарка

горылки,

ты её испил,

Весельем душу напоил,

Но как продолжить

славный праздник?

Ответ старательно, проказник!»

Иван минуту мыслил глухо:

«Ну-у, я бы дал Алёхе в ухо,

Чтобы веселью не спадать,

А после с Машкой, так сказать,

Запал бы в грех на сеновале».

Промолвил голос: «Ну, едва ли

Решенье, Ваня, ты нашёл,

Когда на сердце хорошо,

И хочешь ты, чтоб лучше стало,

Тут нужно просто скушать сало!»

«Что ж, так и быть, ещё попытку,

Тебе я дам, и без придирки,

Приму ответ.

Вон на столе

Стоит кастрюля на сукне,

Отведай, что в ней, не спеши,

И мне отгадку доложи!»

Иван наполнил жижей ложку,

Перемешав её немножко,

И честно дозу заглотил…

И тут же сплюнул,

что есть сил,

И громкой бранью разразился:

«Чтоб ты помоями залился!

Тут как ни пробуй — всё одно,

Налил в кастрюлю ты г…но!»

И голос радостно сказал:

«Ну наконец-то угадал!»

НОЧЬ ИВАНА КУПАЛЫ

Июнь упал на Лукоморье,

Хмельное росское приволье

Пьянит и тянется к любви,

И тополиным пухом дни

Тропинку стелют к дню Купавы,

Когда взлетают к небу травы,

И цветом папортник горит,

Когда забыт девичий стыд,

И звездопадом брызжет небо,

И юность робко и несмело

Восходит к таинствам бытья

Средь влажной ночи забытья.

Но год на год не задаётся,

Порой Купава рассмеётся,

И всё испортит, обормот...

Вот и сегодня, словно чёрт

В Иван-царевича вселился,

Сперва медами он упился,

И дрыном врезал Лёше в лоб,

Попович радостно поскрёб

На лбу раздувшуюся шишку,

И, не мудря своим умишком,

Ванятку начал мордовать,

Потом, устав, решил поспать,

И до утра в кусты свалился,

А Ванька водкою лечился,

Забыв про девичью печаль…

А ночь так кратка, время жаль!

Грустит Любава, скучно Маше:

Как бестолковы парни наши.

И тут..., как в сказке,

Лель явился,

Девицам чинно поклонился —

Нарядный, ладный пастушок,

За пояском заткнут рожок,

Рубашка шита позолотой,

И кудри, Божею заботой,

Волнами падают до плеч,

А синий взор, как острый меч,

Сердца девичии пронзает...

Лель не спешит, он выбирает,

Себе подругу в ночь любви,

И, наконец, свои шаги,

Он направляет к Василисе,

Премудрой

в самом верном смысле.

Лель произнёс: «Краса-девица,

Позволь с тобой уединиться,

Отыщем тот заветный цвет,

Тот, что приходит раз в сто лет!»

Но Василиса лишь икнула,

Глаза, как блюдца распахнула,

И громко рявкнула: «Бу-а!»

Лель испугался:

«Чур, меня!..

Да что с тобой сегодня, Вася?!»

«Они бузят и безобразят! —

защебетала Машка вдруг, —

Оставь её, мой милый друг,

Она любви твоей не стоит,

А хочешь сердце успокоить —

Пойдём,

пройдёмся над рекой!»

Лель постоял, махнул рукой,

Природа в ней, видать, уснула,

И Маша друга умыкнула...

Любава сумрачно спросила:

«Ты что, Васютка, учудила?»

«Подруга, тут такое дело...

Чего-то вдруг во мне заело,

Так захотелось мне его,

Что даже челюсти свело...»

ТРИ БОГАТЫРЯ

Лишь заярилась заря,

Вышли три богатыря

В степь великую дозором,

И Добрыня ясным взором

Поглядел из-под руки

И промолвил: «Велики

Силы нынче супостатов,

Нет покоя от татаров,

М-да, рать дюже велика...»

Тут Попович в стременах

Поднялся и молвил грозно:

«Рать такую невозможно

За понюшку порубать,

Тра-та-та, ядрёна мать!»

Тут Илья взглянул сурово

На татар и рявкнул строго:

«Что тут попусту гадать,

Надо быстро удирать!»

ПРОБУЖДЕНЬЕ

Иван проснулся в стоге сена,

В мозгу гудёж, а в горле пена,

В желудке просто сущий ад,

Понятно, в этом виноват

Проклятый «ёрш»,

тот, что Емеля,

В одной бадейке от безделья

Смешал, слив водку, мёд и пиво,

А чтобы всем «коктейльно» было,

Добавил спирт и керосин,

Сам дозу славную отпил,

И стал всех потчевать без меры,

А у желудка есть пределы

долготерпения… И вот

С утра пришёл большой «афронт»…

Иван вздохнул.

И тут он слышит,

Что кто-то рядом хрипло дышит!

Иван глаза скосил слегка,

И видит с ужасом: Яга!

Ночной кошмар,

кирдык из бреда,

Лежит, почти что не одета,

И как-то радостно храпит.

Ванюшка вздрогнул —

— срам и стыд!

И бабку тронул осторожно:

«Ответь, старушка, если можно,

Ты кто такая? Сколько лет

Ты попираешь этот свет?»

Яга прошамкала в ответ:

«У нас, у женщин, срока нет!

Нам столько лет,

глаголят в притче,

На сколько выглядим мы нынче».

Иван башкою замотал,

Икнул, и тихо пробурчал:

«Не может быть!

Всё бабы врут!

Так долго просто не живут!»

Он привздохнул, сел на коленки,

И стал, как рак, на четвереньках

Из сена задом выползать.

Яга сказала: «Жалкий тать!

У нас, у дамов, нет изъяна.

Бывает только… водки мало!»

Иван привстал от изумленья,

И объявил: «Ты без сомненья

Наверно, шутишь.

Видит Бог,

Так много выпить я б не смог!»

ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ

Разбушевался молодец

И во хмелю сказал: «Конец

Страстям народным, господа,

Сейчас я Змея «на ура»

Без промедленья отловлю

И, на глазах у всех, прибью!

Горыныч, ясно, что не прост,

В шипах острейших длинный хвост,

Огнем плюётся — только так,

И весь в броне, как русский танк,

Ну а клыки — как два меча,

Попробуй, сунься сгоряча!

Но я, Добрыня, во хмелю

ещё ужасней! Я змею

Оглоблей нынче так огрею,

Что он и пикнуть не успеет,

Как отлетит к нечистым в ад

Курить заморский самосад!»

Ну что же, слово — это дело,

И вот Добрыня шустро едет

К пещере, к логову, где Змей

Спокойно спал среди костей.

Добрыня слез с коня и гаркнул:

«А ну-ка, гнусная поганка,

А ну, паскудник голубой,

Вылазь сюды на смертный бой!»

Но Змей чего-то не спешит

На поле боя, лишь сопит,

Прильнув к глазку

в железной двери,

И пар спускает еле-еле.

Добрыня яростно вопит:

«Ты, вошь,

взращённая из гнид,

Червяк вонючий!

Жук хромой!

Ну что? Слабо идти на бой?!

Да я тебя обычным дрыном

Так обработаю по тылу,

Что ты, ягашкин сутенёр,

Услышишь звон со всех сторон!»

Горыныч медлит, не спешит,

Под нос чего-то говорит,

И на запор, ещё один,

Негромко двери затворил.

Добрыня три часа буянил,

Ругался матом, хулиганил,

И, наконец-то, протрезвел,

Он на коня тотчас же сел,

И поскакал опохмелиться.

Настало время приоткрыться

железной двери...

Змей могучий

Прополз в кусты и, сделав кучу,

Изрёк: «Пусть червь,

пусть жук хромой,

Пусть даже вошь,

зато живой!»

ТРИ МЕДВЕДЯ

Машка, дочь купца Афони,

Заплутала в тёмном доле,

И устала, как верблюд,

Так, что ноги не идут.

Глянь, на маленькой опушке

Тихо спряталась избушка,

Маша — в двери... Hикого!

В доме тихо и тепло,

На столе — бутылка водки,

Три кровати ждут в сторонке,

А в печи созрели щи,

Горячи и хороши.

Маня водочку на грудь

Приняла не как-нибудь,

А толково, с пониманьем,

А потом со всем стараньем

Уделила время щам,

Напевая: «Скушай сам!»

И, закончив это дело,

Потянулась крепким телом,

И припомнив чью-то мать,

Сладко рухнула в кровать.

Три медведя на закате

Подошли к родимой хате,

Путь был долог, и они

Притомились от ходьбы.

Смотрят — дверь в избу открыта,

На полу бутыль разбита,

И горшок, уже без щей,

Брошен в печь среди углей.

Михаил Иваныч громко

Заревел: «А где же водка?»

Марь Иванна, с плачем, вслед:

«Кто-то скушал наш обед!»

А Мишутка, для порядка,

Заглянул в свою кроватку,

Чуть подумал, помолчал,

И уверенно сказал:

«Эй, родители, ну, хватит

Понапрасну время тратить!

Ныне поздно, спать пора,

Свет гасите до утра…»

ПОВЕСТКА

Загрустил Иван-Царевич,

Он повестку как предтечу

Дней призывных получил,

И хоть много в Ваньке сил,

Но служить, вот, нет охоты,

А навстречу беззаботный

Лель-пастух идёт в кабак…

Ваня молвил: «Как же так?

Мы ж с тобою одногодки,

Ты ж идёшь откушать водки,

Ну, а я — в военкомат!

Объясни, в чём дело, брат?»

Лель кнутом крутнул умело:

«Закосил я это дело!»

— «Закосил... А это как?»

— «Царский сын ты, а дурак!

Видишь там, на том заборе

Буквы три в известном слове

Намалёваны углём?»

Ваня сплюнул: «Нипочём

Не прочесть отсюда буквы».

Лель нахмурился: «А ну-ка,

Ты поближе подойди,

И внимательно смотри —

Во-он, малю-юсенькое слово...»

«Вроде, вижу... Да, знакома

эта фраза»

«Молодец!

Значит, видишь, наконец,

Всё, что надо. А вот я

Ну не вижу ни… чего!

С близорукостью такой

Не берут нас в ратный строй».

Ванька взвыл: «Послушай, друг!

Ты умнее всех вокруг.

Посоветуй, как мне быть?

Как призыв мне закосить?»

«Ладно, Ванька, так и быть,

Будем вместе водку пить!

Зубы выбьем тебе тут —

Шепелявых не берут».

Ваня молвил: «Право, слово...»

Лель примерил дрын с забора,

И с размаха в зубы — хрясь!

И Иван, перекрестясь,

Побежал к военкомату...

Через час, с весёлым матом

Он уже в кабак входил:

«Вшё в поядке! Закошил!

Говоят, нельзя мне в штрой

С плошкоштопною ногой...»

ЧЁРНЫЙ ДОЛ

Дорога в дальнем Лукоморье

Сквозь Чёрный дол

тянулась к Взморью,

А в нём злодей завёлся грозный,

Малыш-черныш, хомяк позорный,

Не убивал он и не грабил,

Но если путь сквозь дол кто правил,

Будь ты боярин, будь ты пахарь,

Он честно всех встречал…

и трахал!

Ну, бабы, в общем, не сердились,

А мужики во всю взъярились,

От жалоб не было отбоя,

Илье, как местному герою,

Пришлось за это дело взяться,

Не стал он долго собираться,

Вмиг Сивку-Бурку оседлал,

И в лог поганый поскакал.

Глядит — и вправду у дороги

Малыш-черныш сидит в тревоге,

С тоской на Муромца глядит

И очень жалобно скулит.

Илья с коня сошел угрюмо,

Давить бы надобно иуду,

Но беззащитных он не бил:

«Что скажешь, трахатель-дебил?»

Малыш икнул, потёр свой нос,

И с тихой дрожью произнёс:

«Такой большой…

Такой ты страшный…

А в гневе, чувствую, ужасный!

От страха хочется мне плакать…

А всё равно...

Придётся трахать!»

ГРЕЛКА

У Василисы, у Премудрой,

Всю ночь живот болел,

и утром

Она отправилась к Яге,

Старуха молвила: «В тепле

все боли мигом растворятся.

Вот только грелке разорваться

случилось…

Нет потери в том.

Вон, Васька-кот —

живым теплом

Ещё скорей согреешь тело,

Располагайся, суд да дело,

А я слетаю по грибы,

Ну, а к полудню, как часы,

Вернусь, узнаю, как леченье…»

И вот настало возвращенье,

Бабуся дверь в избу открыла,

Кот Васька выскочил ретиво,

И драпанул, что силы, прочь,

Яга в избу вошла, как в ночь,

А там Премудрая в безмолвье

Вся расцарапана до крови.

Старуха ойкнула: «Ой-ой!

Василий-кот такой смурной,

И как же всё так не сложилось?»

Тут Василиса осердилась:

«Паршивый кот!

Ну, поначалу,

Когда воронку

в зад вставляла

ему  он рвался и орал,

Но когти в дело не пускал.

Но, как я стала заливать

Воды горячей, этот тать

Буль-булек жарких

не стерпел,

И тут, как есть, осатанел…»

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Домой с дороги возвратясь,

Обычно лез, перекрестясь,

Добрыня... в шкаф,

и при удаче

Ловил жуира, и без сдачи

По всей программе проходил,

Пока хватало только сил!

А завершал он цикл веселья

Пинком под то местоименье,

Что блудохода в грех толкало...

Потом Добрыня ел не мало,

Пил много водки — не мешала

Ему Аглая, так как знала:

Сегодня должно ей молчать!

А после шёл Добрыня спать...

Но нынче как-то возвращенье

не задалось,

хоть, без сомненья,

В шкафу какой-то тать дышал,

Но ключ Никитич потерял,

И начал дверцы рвать угрюмо,

Тут шкаф ответил без испуга:

«Ты рогом, рогом дверь ломай!»

Добрыня понял: эта тварь

В шкафу сидеть способна долго…

И тут придумал он уловку!

Трут задымил и заорал:

«Горим!

Спасайтесь все, пожар!»

Шкаф растревоженно проблеял:

«Бросайте в-всё!

Спасайте м-мебель!»

И тут Добрыня озверел,

Плечом огромный шкаф поддел,

Чуть покряхтел, подня́л его

И с воплем выбросил в окно...

Но день и вправду был не лучшим,

Свою игру свивает случай,

Кощей у дома проходил,

Тут шкаф его и одарил!

Ну, хорошо хоть,

что бессмертный,

Но воплей было — непомерно!

Совсем расстроился Добрыня,

В угрюмость впал, а «половина»

его спала без задних ног,

А богатырь уснуть не мог,

И лишь под утро задремал,

Тут кто-то в двери постучал...

Аглая взвизгнула спросонья:

«Ой, муж вернулся!

Будет бойня!»

Добрыня взмыл,

схватил бельё,

И вихрем вылетел в окно...

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

У походного костра

Три крутых богатыря

Ели водку — долго, вкусно,

Только было как-то грустно

От безмолвия степи,

Чтоб тоскливость развести

Объявил друзьям Илья:

«Кличут Муромцем меня,

Потому, что вышел я

С града Мурома, друзья!

Ну, а ты, друг, Алексей,

Ты откуда? Родом чей?»

Богатырь ответил страстно:

«Я — Попович, тут всё ясно,

А откуда вышел я…

Тут …, гм, особая статья».

ЛЯГУШКА

По приказанью Берендея

Иван стрелу пустил не целясь,

И вслед за нею поскакал,

Ну, и, конечно, отыскал

Свою судьбу среди болота,

Лягушка, жёлтая, как рвота,

Сказала мрачно:

«Ква-ква-ква,

Надеюсь, ты не съешь меня?»

Иван, исполненный тоской,

Затряс кудрявой головой:

«У нас тут, тётя, Лукоморье,

А не французское застолье!

Тут ест лягушек только псих,

У нас лишь…

женятся на них».

ГРАБЛИ

Мамай и три богатыря,

Чтобы не тратить время зря

На бесконечные разборки,

Решили мирно скушать водки

В кочевье грозных степняков,

Но просто пить,

за «будь здоров!»,

Не ловко как-то, и решили

За то, чтоб жить всем

в добром мире,

По кругу пить из пиалы,

Но чашки, вроде бы, малы,

Ведь тут, понято, нужен…

тазик!

Причём не где-то там, в лабазе,

А прямо тут, среди степи,

Мамайки что-то там нашли,

Но в темноту идти боятся,

Пришлось Поповичу поднятья,

И в юрту тёмную идти,

Через минуту изнутри

Раздался вопль с громким матом,

С фингалом

новеньким под глазом

Алёша вышел, сел к костру,

Не объясняя, что к чему.

Добрыня крякнул:

«Ну дела!

Что ж, значит, очередь моя»,

И без сомненья к юрте тёмной

Шагнул с улыбкою недоброй.

И вновь раздался звук удара,

И с новоявленным фингалом,

Из юрты вышел богатырь,

Со злостью сплюнул,

что есть сил,

И у костра в раздумье сел…

Илья угрюмо засопел,

Меч-кладенец достал из ножен,

Взял гибкий кнут

из бычьей кожи,

И в юрту тёмную вошёл,

Раздался стук, удар кнутом,

Ещё удар, и мат трёхрядный,

И, таз зажав десницей ратной,

Илья возникнул у костра,

Два чудных ярких синяка

Светились мрачно под глазами…

Мамай сказал:

«Шайтан был с нами!

Большим урусом надо быть,

Чтобы так

на грабли наступить!»

ПО ЩУЧЬЕМУ ВЕЛЕНЬЮ

Бабка Ёжка загрустила:

Всё не так, и всё не мило!

Вновь заныл радикулит,

Кот Василий спит и спит,

И мышей ловить не хочет,

А за свечкой не стрекочет

Друг-сверчок...

Ох! Всё не то...

Что ж, взяла она ведро,

И на речку потрусила,

Там ведёрко притопила

В чистой проруби — глядит

Чешуя в ведре блестит!

«Ай да я! — кричит Яга —

Будет к ужину уха!»

Только щука в Лукоморье

Не спешила в суп-неволье,

И промолвила: «Емеля!

Сколько можно,

в самом деле,

Спать мешать! Пусти меня!»

«Не Емеля, а Яга!

И тебя желаю скушать!»

Рыба молвила:

«Послушать

вас, так нет забот,

Лишь одна — набить живот.

Так и быть, я три желанья

Вмиг исполню на прощанье,

Говори же их скорей!»

Бабка охнула «Ей-ей,

Три желанья будут кстати.

Для начала дай мне стати

И красы, чтоб девой я

Снова б стала, как была!

Во-вторых, поставь хоромы

С позолотой высшей пробы,

Ну и пусть Василий-кот,

Старый вор и обормот,

Обернётся в молодца,

И под благостью венца

Обвенчается со мною...»

«Ладно, ладно,

Бог с тобою!» —

Щука молвила и вмиг,

Несмотря на бабкин крик,

В прорубь весело нырнула,

Ёжку всю перевернуло,

Глянь, уж девица она,

И румяна, и бела,

А на взгорье — дом-хоромы

С позолотой высшей пробы...

Что же, входит дева в дом,

Всё богато, ладно в нём,

А на печке с изразцом

Восседает молодцом

Статный парень, в прошлом — кот,

Рыжий плут и обормот!

Тут взыграла в деве страсть,

Тихо к печке подкралась:

«Ну, хорош ты! Ну, пригож!

На Боярского похож

В его годы молодые,

Заживём с тобой отныне...»

Но Василий лишь зевнул,

Пышным усом шевельнул,

И мурлыкнул: «Да, хорош…

Только к делу не пригож!

Ты склероз лечи, Яга,

Кто кастрировал меня!»

К ДОЖДЮ

Цянь, чемпион в борьбе кун-фу,

Был в Лукоморье на плаву,

Держал трактир с китайской кухней,

И самогонку местных чухней

В бутылки ловко разливал,

Ну, а для вкуса добавлял

Одеколонную «Гвоздику»,

Попробуй спьяну, разбери-ка,

Что там налито...

«В Тянь-ань-Мыне —

Цянь говорил, — такое пили…»,

Он и не так умел наплесть,

А градус — градус он и есть!

Обычно Цянь совсем не пил

И настороженно следил,

Чтобы никто не хулиганил,

А буйным быстро мозги правил

Ударом крепкой пятки в лоб,

И пьяный ухарь, словно клоп,

Себя соскабливал со стенки.

Конечно,

Цянь был парень мелкий,

Но дело знал, и дело быстро

Цвело в трактире неказистом.

Но как-то раз, на склоне дня

Явились три богатыря,

И, получив три штофа водки,

На пол часа угрюмо смолкли.

Но вот Алёша шевельнулся,

Зевнул, чихнул,

потом сморкнулся

И произнёс: «Ну что за жизнь!

Пригодна водка лишь для клизм!»

Добрыня мрачно промычал:

«Кабатчик нынче подкачал».

Илюша рявкнул: «Эй, хозяин!

Неси-ка мёду, хренов Каин!»

Цянь подскочил к буянам шумным:

«Ты, толстий, очень даже глюпий!

Я мёд готовить не могу,

Могу тебе я дать по лбу!»

«Ну что ж, давай», — сказал Илья,

Цянь сконцентрировал себя

И раскрутившись, как волчок,

Взметнулся в яростный прыжок,

И с диким визгом, что есть сил,

Илюше пяткой залепил

Удар кун-фуйный между глаз.

Илья промолвил: «Вот-те раз!» —

И рот раскрыл от изумленья,

Потом поёрзал с вожделеньем,

И произнёс: «Ну, молодец!

Умеешь драться ты, стервец.

Но ведь и я не пальцем делан,

Я по тебе могу умело

Погоду враз определить,

Которой вскоре должно быть».

Цянь изумился: «Цто, цто, цто?»

Илья привстал, отвёл плечо,

И звезданул «леща» такого,

Что Цянь поднялся в воздух снова,

И, вместе с выбитым стеклом,

Летел до лужи за окном.

Илья промолвил: «Что-то низко

Пошёл подлец,

знать дождик близко!»

ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ

Не в себе Иван-царевич,

То в безумстве громы мечет,

То грустит три дня подряд,

То бормочет невпопад...

Жизнь — «не в жисть»,

а мрачный сон:

В Василису он влюблён,

А Премудрая в науках

О его душевных муках

Знать не знает...

Наш Иван

То ли трезв, а то ли пьян,

За советом в лес пошёл

И разбойника нашёл.

«Эй, бродяга Соловей,

Дай-ка мне совет скорей,

Как мне Ваську уломать?

Как любовь свою унять?»

Соловей с берёзы слез,

Почесался с разных мест,

И сказал: «Совет я дам,

Так, как сделал бы я сам.

Ты к ней нынче подойди,

Чистым взором посмотри,

И спроси: «Позволь, любя,

Поимею я тебя?»

Ваня сник: «Неплохо, вроде...

Ну а если даст по морде?»

«Что ж, бывает, но обычно —

Соловей ответил зычно, —

На успех ты обречён!

Впрочем, есть другой приём:

К ней негромко подкрадись,

По башке дубинкой — хлысть!

Вот и всё — она твоя!»

Ваня вздрогнул: «Не любя?!

Нет, такого мне не надо».

Соловей ответил: «Ладно,

Дам тебе другой совет,

За каких-то пару лет

Ты сумеешь обернуться,

Нужно

бодро прошвырнуться

В тридевятую страну,

Там, на аглицком лугу,

Секс-трава произрастает,

Что в утехах помогает,

Собери её в багаж,

И ко мне на инструктаж,

возвращайся...

Там уж я

Обучу всему тебя».

Что ж, царевич согласился,

Повздыхал

и в путь пустился

В тридевятую страну,

За два года секс-траву

Отыскал, и свой гербарий,

Он разбойнику доставил,

Хоть и сам стал, как трава —

Тощим, битым, лишь глаза

всё горели прежним блеском…

А разбойник мягким местом

Сел верхом на толстый сук,

И промолвил:

«Дальше, друг,

Отправляйся к ней в избу,

Под кровать запрячь траву,

Василиса, как вернётся,

От вонищи поперхнётся,

И полезет под кровать,

Чтобы мусор твой убрать,

Тут негромко ты явись,

К ней тихонько подкрадись,

По башке дубинкой — хря!

Вот и всё, она твоя!»

МЕСТЬ ЧЕРНОМОРА

Илья пришёл в кабак угрюмый,

И половой, что «очень умный»,

Вмиг получил пинок под тыл,

А это значит, попросил

клиент штоф водки и закуски,

И пива, чтобы «Ёрш по-русски»

Смог душу Муромцу согреть,

А в заключенье,

грозный кметь

Ещё затребовал... напёрсток!

И как-то спрашивать

не просто,

Зачем он нужен храбрецу?

Ведь ясно, вовсе не к лицу

Илье портняжечье искусство,

А богатырь весьма искусно

Пол-литра тут же упразднил,

Икнул и бережно налил

В наперсток «белого» до края,

Потом кисет достал, зевая,

И тут же вытряхнул на стол...

Алёшу, словно мелкий сор.

Попович в воинских доспехах

С мизинец был, как на потеху,

К напёрстку жадно он припал,

И тут Илья ему сказал:

«Что, матершинник,

будешь знать,

Как Черномора посылать!»

УПРЁК

Царь Берендей

проснулся рано,

Так хорошо под одеялом,

Но захотелось в туалет,

И хоть с похмелья

силы нет,

И голова гудит набатом,

Пришлось вставать,

и валким шагом

Пройти известную дорогу…

Он вынул друга на свободу

И, справив малую нужду,

Сказал с обидою ему:

«Вот видишь,

если тебе нужно,

Ведь я ж встаю…

по старой дружбе!»

ГРАНАТА

Гулял Царевич по помойке,

А в голове после попойки

Шумел камыш…

Вдруг он глядит —

Железка славная лежит

С насечкой, с ручкой —

видно сразу

Кузнец сковал её, заразу,

А для чего? Неясен смысл!

Иван в карман её сложил,

И к кабаку направил ноги,

И уж дошёл, но на пороге

Попович встретился ему,

Алёша, видно по всему,

Уже успел опохмелиться

И собирался на границу,

К своей заставе поскакать,

Иван промолвил: «Лёха, глядь,

Какая славная железка,

Не знаю лишь, признаться честно,

Как разобрать её на части?»,

Алёша с искренним участьем

Гранату строго осмотрел:

«Ты… разобрать её хотел?

Гляди, вот здесь — чека-колечко,

Иди подальше, за крылечко,

И сильно дёрни за неё,

Ну а потом сама собой

Твоя железка разберётся…»

Тут Алексей взглянул на Солнце

И заспешил: «Прости, пора,

Застава ждёт меня с утра!»

ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ

Беляна, мужняя жена,С тоски совсем сошла с ума,

Муж Дуболом вкруг дома ходит,

Друзей взашей нещадно гонит,

А сам в утехах — как бревно,

Лишь только лёг — храпит давно,

Причём во сне всё чутко слышит,

И как неровно кто задышит,

Вмиг пробудится колоброд,

И учинит большой «афронт»!

Терпенье кончилось Беляны,

Собрав большие чемоданы,

Она вернулась в дом родной,

Но на душе был непокой,

И мать свою она спросила:

«Маманя, как я уходила,

Раздался выстрел за спиной,

А вдруг супруг угрюмый мой,

Ума последнего лишился,

От горя взял и застрелился?!»

Но мать с усмешкой отвечала:

«Ну ты и глупая, Беляна!

Он, увидав, что ты ушла,

Решил, что на́долго, спеша,

И, не сдержав веселья пыл,

Шампань французскую

открыл!»

В ДОЗОРЕ

Дозором три богатыря

Шли на конях, а время зря

Ползло вслед солнцу

в небосклоне,

Томилась скука в диком поле,

Ни печенегов, ни хазар,

Один лишь маревый угар,

Одна тоска…

И скуки ради

Спросил Попович,

в небо глядя:

«Илья, а правду говорят,

Что тридцать три годков подряд

Ты на печи всё просидел

И жить иначе не хотел?»

Илья ответил: «Ну, сидел,

Жизнь хороша без лишних дел».

«А слез зачем? —

— спросил Алёша —

Так и сидел бы на рогоже».

Илья вздохнул:

«Ты прав, конечно,

Сидел бы я себе беспечно,

Да истощился в трудный час

Заморских памперсов запас».

У ЗЕРКАЛА

Кощей, кряхтя, с кровати слез

И без одежды, весь как есть,

Предстал

пред зеркалом хрустальным,

И взглядом строгим и печальным

Свою натуру осмотрел,

Да, облик нынче он имел

Вполне… бессмертный:

руки-крюки,

Глаза слезятся, как от муки,

Вставная челюсть — вид убогий,

Живот отвис, кривые ноги…

Не оглянувшись, в отраженье,

Он посмотрел с неодобреньем

На Машку, девку с крепким телом,

Ту, что, раскинувшись, храпела

В его кровати без стеснений,

Не сняв дарёных украшений.

Кощей сморкнулся, вытер нос,

И недовольно произнёс:

«И надо ж деньги так любить,

Чтобы с таким вот вместе жить!»

СУЕВЕРИЯ

Арапский царь Курдюк-второй

Был Берендею как родной,

Ведь все цари —

— почти что братья,

И вот, из братского участья,

Скрепляя мир на много лет,

Курдюк верблюда, как презент,

Прислал в конюшню Берендея,

Тот, дружбу старую лелея,

Велел верблюд оседать,

И за ворота отогнать,

Чтоб в стольный град

«По-шахски» въехать,

И для народа есть потеха,

Да и царю сплошной почёт!

Решенье принято, и вот,

Настало время для триумфа,

Верблюд Курдюка аль-Гаруфа,

По граду стольному поплыл,

Народ пошире рты открыл,

И изумлялся до икоты,

Забыв про все свои заботы.

Вот, наконец, и царский двор,

Верблюд с достоинством вошёл,

И Берендей на землю съехал,

Бояре давятся от смеха,

А сын Иван спросил серьёзно:

«Скажи, папаша, если можно,

Зачем намылился ты пеной,

Шампунь от Прохора, что с Геной,

Решил рекламой приподнять?

Иль банный день пришёл опять?»

Царь засопел, ругнулся скверно:

«Верблюд попался суеверный,

Как кошку чёрную он встретит,

Иль бабу с вёдрами приметит

пустыми! —

— Сразу задрожит,

Ногами, тварь, засеменит,

И через левое плечо

Три раза сплюнет горячо…»

ХУТОРЯНКА

Осенним вечером Попович

Скакал до дома, что есть мочи,

Да только ночь его догнала,

Дождь промочил, и он устало

На вдовий хутор завернул,

Коня в конюшню затолкнул,

И в дверь стал яростно стучаться:

«Открой, хозяюшка, бояться

Меня не надо, я промок

От головы до самых ног,

Передохну совсем немного,

И вновь отправлюсь в путь-дорогу!»

Вдова Матрёна жизнь познала

И честных ратников видала

Со всех концов… Она неспешно

Ему ответила небрежно:

«Тебе попробуй дверь открыть,

Сперва захочешь ты попить,

Потом чавой-то пожевать,

А дальше ясно — переспать!»

«И мыслей нет! — завыл Попович —

Мне б в уголочке, на пол ночи,

Хотя б грозу пересидеть,

Чтобы в пути не околеть».

Ну что же, сжалилась Матрёна,

И указала непреклонно

На лавку, в угол.

Лёша сел

И с тихой грустью посмотрел

На печь, в которой щи кипели,

И так вздохнул, что, в самом деле,

В Матрёне жалость поднялась,

Тут за ушат она взялась

И щи достала.

Что в печи,

Как говорят, на стол мечи,

Тут не Берлин, тут Лукоморье,

И тут нельзя без хлебосолья.

Алеша щей богатых миску

Умял, и, с некоторым риском,

Чекушку браги попросил,

И, как ни странно, получил

Большую кружку самогона,

Он осушил её сурово,

И тут же разом разомлел,

Поёрзал, громко засопел,

Чихнул, рукою вытер нос,

И очень сладко произнёс:

«Ты, вроде, тётка, намекала,

Что переспать б не помешало…»

Матрёна рыкнула в полсилы,

И богатырь,

хоть был не хилым,

Решил костьми не рисковать,

И начал тихо засыпать,

Впадая тихо в полудрёму,

Стучится дождик в окна дома,

Стучит, стучит… По голове!

Попович чует — не во сне,

А наяву его мордуют!

Алёша взвыл: «Какого луя!

Матрёна, ты сошла с ума!

За что ты скалкою меня?»

Матрёна выдохнула: «Тать!

Задрых, подлец!

А переспать?!»

ЛУКОМОРСКИЕ ВСТРЕЧИ

Триада, гангстеры и ниндзя

Порой страшнее катаклизма,

Их лупцевать Брюс Ли устал

И потихоньку убежал

Туда, где тихо, в Лукоморье,

Восстановить свое здоровье.

Рыбалка, воздух, молоко —

О них мечтал он так давно,

Ну, а с утра — физкультзарядка,

Потом — пробежка, для порядка.

Брюс Ли бежит,

бежит и дышит,

Его разборки не колышут,

Всё хорошо, щебечут птички,

Нет ни машин, ни электрички.

Вдруг смотрит — группа мужиков

Копает ров «за будь здоров».

Брюс тормознулся: «Хай, ребята!

И я земля копал когда-то...»

Ответ был ясный и простой:

«Ступай, ступай себе, косой».

Брюс огорчился — непорядок,

Нунчаки вытащил из плавок,

Вмиг мужикам накостылял,

И бодро дальше побежал.

И вот он видит — на поляне,

Проникнув важными делами,

Скирдуют сено мужики.

Брюс посмотрел из-под руки

И закричал:

«Good day, ребята,

И я метал навоз когда-то!»

Но мужики ему не вняли:

«Беги, косой,

в ядрены дали!»

И вновь обиделся Брюс Ли,

Приемом школы «Змей с горы»

Он зашвырнул на стог бригаду,

Как раньше — жёлтую триаду,

И дальше бодро побежал.

Так он до речки доскакал

И видит — мощный мужичина

Из шлема пьёт глотками пиво,

Кряхтит, сморкается, сопит

И на китайца не глядит.

«Эй, мистер!» —

крикнул Брюс ему, —

«Нельзя пить пиво поутру!»

Илюша, чудо-богатырь,

От изумления застыл

с открытым ртом,

потом чихнул,

В носу лениво колупнул

толстенным,

как сарделька, пальцем,

И молвил: «Видел я поганцев...

А шёл бы в ж...у ты, косой!»

«Я понял, понял, холосо...» —

Проблеял Брюс

и очень быстро

Исчез вдали за речкой чистой.

В ТЁМНОМ БОРУ

Заплутал Иван-царевич во бору,

И наткнулся на старуху, на Ягу,

На плече ее болтался карабин,

И попятился в испуге царский сын.

Бабка вскрикнула,

завидев молодца:

«Ну, давай, злодей,

бесчинствуй до конца,

Вижу, хочешь изнасиловать меня,

Такова бывает девичья судьба!»

Ваня с явным облегчением вздохнул,

На бабулю снисходительно взглянул:

«И не думал я насиловать тебя...»

Тут старушка карабин с плеча сняла,

Звонко лязгнул передёрнутый затвор:

«Вот не думал,

а придётся, мухомор!»

БЛАГОРАЗУМИЕ

Царь Берендей давал приём

И заказал не самогон,

А настоящей росской водки,

И не обычный хвост селёдки,

А белорыбицы, икры,

И заковыристой еды,

Чтобы порадовать дружбана,

Царя всех турок Ятагана.

И все бы было хорошо,

Пить в Лукоморье не грешно,

Тем паче, если под закуску,

Степенно, с мыслями, по-русски,

Но, как на грех, Илья явился,

На стул, как куль

с зерном свалился,

И штоф в момент уговорил,

Султан восторженно взвыл:

«Гляди-ка, брат мой, Берендей,

Он нас с тобою не пьяней,

А выпил целый литр спиртного!»

Царь мрачно сплюнул: «Что ж такого!

Ему за водку не платить,

А на халяву знатно пить,

Так это все с большой охотой…»

Но Ятаган высокой нотой

Уже испуганно вопил:

«Он новый литр в себя залил,

Не прикоснувшись до закуски!»

— «Ну, что орешь ты,

чёрт нерусский!» —

— взорвался гневом Берендей.

— «Так он же нас двоих трезвей!»

— «А что ему, детине, будет,

Ему от водки не убудет,

На то и есть он, богатырь,

Чтоб кушать водку, не кефир!»

Но Ятаган, не отрываясь.

Глядел восторгом наливаясь,

И снова взвыл: «Аллах акбар!

Он третий штоф в себя всосал,

И вроде, даже не напился!»

Тут Берендей заторопился:

«Всё без закуски? Н-да, дела…

А нам, пожалуй, что пора!»

ПОЕДИНОК

Алёша должен был учиться,

Чтоб с тёмной силою сразиться,

Учил кун-фу и тхэквондо,

Учил мечом бить и кнутом,

И каратэ, и бокс аглицкий,

И вот почувствовал по жизни,

Что для сраженья он созрел…

Он на коня тотчас же сел,

И поскакал через болото,

К горе, в которой отчего-то

Кощей себе построил дом

В пещере с чёрным хрусталём.

Вот Алексей уже у входа,

В пещерном зеве позолота

При свете факелов блестит,

Свод галереи вглубь бежит

Сквозь анфиладу тёмных залов,

Дыханье хриплое кошмаров

Могилой веет из щелей,

А в тронном зале сам Кощей

Глядит с тоской на Алексея:

«Ну, что, балбес,

нашёл злодея?

Зачем припёрся, твою мать?»

— «Пришел затем, чтоб воевать»

— Попович молвил осторожно.

Кощей ругнулся односложно:

«Трах-тарарах, и это довод?

Для битвы, дурень,

нужен повод!»

Попович как-то растерялся,

И как он сам не догадался,

Ведь прав Кощей, и без резону

Сведётся подвиг к мордобою.

Алёша тихо заскулил:

«Быть может, ты кого словил?

Ну, скажем, девицу-красу,

А я её освобожу…»

Кощей мгновенно просиял:

«Вот это то, чего я ждал!

Тут Машка, девица-краса,

Вдруг поселилась у меня,

И уходить никак не хочет.

И день, и ночь —

всё секса просит,

А у меня весь секс отпал,

Я ей сундук презентовал

сокровищ, чтоб она ушла,

Совсем издёргалась душа,

А ей всё мало…

Страх сказать,

Коль буду плохо ублажать,

Она грозит вселить мамашу,

И растереть меня в параше

В зуболечебный порошок,

Алёха! Золота мешок

даю… Спаси девицу!»

Попович молвил:

«Значит биться

С тобою надо — по-другому,

Спасенья нету никакого!»

Кощей вздохнул: «Тебе лечиться

Придурку нужно!

Как нам биться?

Ведь я бессмертный, смерть моя —

В яйце, где спрятана игла…»

Тут Алексей, услышав слово,

К Кощею ринулся сурово,

По-каратистки

взвизгнув «Я-ях!»,

Ногой злодея двинул в пах…

Кощей на миг остолбенел,

Потом на попу тихо сел,

И взвыл, хватая воздух ртом:

«Не в том, придурочный,

не в том!!!»

КОШМАР

Добрыня зверем диким взвыл,

Холодный пот его пробил,

И он проснулся среди ночи,

Вздохнул поглубже, что есть мочи,

Чтоб дрожь унять, с постели встал,

Бадейку с квасом приподнял

И выпил медленно до дна.

«Никитич, ты сошёл с ума —

Жена Аглая забубнила, —

Орёшь средь ночи, что есть силы,

Пол Лукоморья разбудил!»

Добрыня лоб перекрестил:

«Прости,

кошмар приснился мне.

Я вновь женюсь…

И снова на тебе!»

В ПОИСКАХ МУДРОСТИ

Устав от битв и от врагов,

Желая к мудрости богов

Припасть,

чтоб душу успокоить,

Решил Илья поход устроить

На край земли, где Святогор

Нёс вековечный свой дозор,

Границу Яви охраняя.

Дорога выпала большая,

И всё наверх, в подзвёздный свет,

Не то — Тянь-Шань, не то — Тибет,

Ну, и, конечно, вышла к храму,

Чтоб не принять какого сраму,

Илюша лоб перекрестил,

И в храм вошел…

В огромном зале

Звучала музыка печали,

А посредине, на столбе

Стояла нагло…

бабья радость —

Из камня высеченный фаллос.

Илюша сплюнул — стыд и срам,

А фаллос ожил и сказал:

«Ответь мне честно и без страху,

Не посыл ли кто Вас на х…?»

Илья подумал, помолчал,

И очень честно отвечал:

«Ну, в жизни всякое бывает,

Случалось так, что посылает

Тебя какой-нибудь осёл…» —

И голос молвил: «Ты пришёл!»

В ЛАЗАРЕТЕ

Иван-царевич, ясный свет,

Зашёл случайно в лазарет,

Где у Кощея был приём,

К нему царевич и зашёл,

И молча, не сказав ни слова,

Спустил портки свои до пола.

Кощей угрюмо осмотрел

Иван-царевича придел,

И пробурчал: «Так в чём проблемы?

Короткий, что ли он, для дела?»

«Да где ж короткий? В самый раз!» —

Иван обиделся тотчас.

«Быть может — длинный?

Так, подрежем!

Царевич вправду был рассержен:

«Ты что, Кощей, совсем дурак!

Ну, мозг усох, но чтобы так!…»

Кощей был сильно озадачен,

И что за комплексы у мачо?

И озарился в тот же миг:

«Что, друг сердечный, не стоит?»

Иван аж чуть не задохнулся:

«Ну, фельдшер,

ты совсем рехнулся!

Ты напряги свое умишко,

Стоит как надо!

Даже слишком…»

Настала очередь Кощея

Запасть в обиду, зеленея:

«Ну, Ванька, ты меня достал!

Раз всё стоит — чего пристал?!

Щас превращу тебя в окурок,

Зачем припёрся, полудурок!»

Иван с улыбкой Моны Лизы

Взгляд опустил счастливый к низу,

И прошептал, слегка невнятно:

«Смотри, какой красивый,

правда?»

СТРАХИ

Любила Машка с Василисой

Поговорить о смысле жизни,

Ведь Васька умною слыла,

Ну и к тому ж она могла

Спокойно слушать, не встревая,

И Машка, глазками сверкая,

Взахлёб рассказывала ей:

«Вчерась брела сквозь ночь,

ей-ей,

Гляжу, в кустах, среди теней,

Какой-то прячется мужчина,

На вид — огромнейший детина,

Тут у меня аж вздох застыл,

Я побежала, что есть сил…»

У Василисы от испуга

Глаза раскрылись, как два круга:

«А дальше как пошли дела?!»

— «Как дальше?

Дальше догнала!»

ДИКИЙ ЗАПАД

Клин Иствуд зол был, как собака,

Весь мир ценил его за драку,

За верный глаз, и за стрельбу,

В которой равному ему

На Диком Западе не сыщешь!

А в этом росском городище

Никто его не узнавал,

В салуне он полдня прождал,

Чтобы ему налили виски,

А получил картошку в миске,

И жёлтый мутный самогон,

Который мрачно выпил он,

И… отключился от сознанья,

Когда ж вернулось пониманье,

Что он, великий Клин, сражён

Напитком мерзким «самогон»,

И брошен, как койот, в канаву,

Хотелось взвыть ему от сраму,

Или кого-то пристрелить…

Но тут печальных мыслей нить

Прервал могучий храп из глотки

Соседней жертвы росской водки.

Клин с детства храп терпеть не мог,

И с силой двинул «жертву» в бок:

«Эй, мистер, devil взять тебя!

Нельзя же так храпеть с утра!»

Попович трудно пробуждался,

С трудом на локте приподнялся,

Шмыгнул, утёр свой нос рукой,

И прохрипел: «Ты кто такой?»

«Я — мистер Иствуд! Фак тебя!

Я самый быстрая рука

На Диком Западе!»

Алёша,

стал отключаться вновь, похоже,

Закрыл глаза, вновь вытер нос,

И через дрёму произнес:

«Рука…

Мудрец ты, брат, не меньше...

Но я предпочитаю женщин!»

РУСАЛКА

Иван-царевич,

в полдень жаркий,

Поймал на удочку русалку,

Крючок за что-то зацепился,

И чудо-девушка явилась

Во всем своем очарованье...

У Вани взбрыкнуло дыханье,

Ну, а русалка прожурчала:

«Ты можешь жизнь

начать сначала,

Я три желания твои

Сейчас исполню, как свои».

Душа рванулась с колокольни!

«Одно желание исполни!» —

Иван нашел решенье сразу:

«Одно желание... Три раза!»

ПРАВИЛЬНОСТЬ

Порой с утра не всё, как надо,

И тут, как высшая услада,

В своем живительном броженье,

Приходит пиво во спасенье…

Илья взглотнул чуть-чуть,

полкружки,

Смахнул назойливую мушку,

И произнес: "Лихая сила!

Сегодня — правильное пиво!"

«А то, что правильно — то мило!»

Добрыня пену сдул игриво —

«К примеру, как бы было ладно,

Бутылку с тёщей не базарной

Испить…

Сходить с ней на футбол,

И о рыбалке разговор

Затеять после доброй бани,

И всё по-дружески, как с вами,

Без злобных всхлипов —

— что же проще!?

Вот тесть мой — правильная тёща!»

РОССКАЯ РЕЧЬ

Марфуша, царская жена,

Спокойной бабою слыла,

Не суетилась понапрасну,

Любила утром выпить квасу,

Полузгать семечки без спешки,

Или с подругами орешки

погрызть, пока течёт беседа

От чаепитья до обеда,

Всегда бы так...

Но как то в ужин,

Покой Марфушин

был нарушен,

Ужасным грохотом на крыше,

А после воплями, что слышны

По всей округе были люду,

Марфуша грозно, без испугу,

По пояс свесилась в окно,

Внизу Ванюшка, сын её,

Разинув рот смотрел за угол,

Марфуша крикнула:

«А ну-ка!

Кто раскричался там, Иван?

Что за буян не в меру пьян?»

Иван ответил: «Тут, маманя,

Наш царь родной

решил по пьяне,

Птиц-голубей поразгонять,

Залез на крышу, так сказать,

В подоле мантии споткнулся,

И с крыши ентой навернулся...»

Марфуша мрачно засопела:

«И что же царь сказал при этом?»

Иван, на пятках покачавшись,

Моргнул,

слегка поколебавшись,

Решился всё-таки спросить:

«Мат трёхэтажный повторить?»

Марфуша рыкнула угрюмо:

«Я повторю тебе, придурок!»

Иван пожал плечами зло:

«Дык, не сказал он ничего!»

ВЕТЕР

Добрыня пил с Алёшой пиво,

И пили много, всем на диво,

Из кабака не вылезали,

И по ведру уже умяли,

Но есть терпению конец,

Не сдюжил младший молодец

И побежал «до огорода»,

Любил Попович «кислорода»,

Мол, там красивее течёт,

И для природы оборот,

Нужны для почвы удобренья...

Потом, со вздохом облегченья,

Алёша вновь вошёл в кабак,

Добрыня молвил: «Как же так?

Туч нет совсем,

а ты весь в брызгах?»

Алёша пива выпил быстро,

И пояснил: «Ты не приметил.

Дождя то нет, ... зато есть ветер!»

ФЕЯ

Французский царь Людовик Бледный,

В знак царской дружбу неизменной,

Презентовал царю всех россов

Свой тарантас под лаком скользким,

С названьем ласковым — карета…

В неё, как прежде, лошадь вдета,

А тряски нету! Фокус в том,

Что дутик лёгким колесом

Смягчал колдобины, ухабы,

Ну, мон плезир, французский, как бы,

Для нижне-задних росских мест,

Чтоб удивить народ в окрест,

Цари решили прокатиться,

Повсюду ахали девицы,

С умом мычали мужики,

Бежали сзади сопляки…

Но вот в лесу конфуз случился,

Гвоздь на дороге приключился,

Который дутик и проткнул…

Ну, не кричать же "Караул!",

Пришла пора царям работать,

Домкратить ось и дутик штопать.

И тут, откуда не возьмись,

Девица знойная явись,

Но не пришла, а прилетела,

И очень ласково пропела:

«Ну, что ж вы, братцы, всё в делах,

Сыграем лучше в тарарах!»

Людовик ойкнул, тихо млея:

«Смотри, мой друг, какая фея!

Ну, как же можно не желать

С ней в трах-тарах

в кустах сыграть!?»

Но Берендей ответил мрачно:

«Послушай, Луй, кудрявый мачо,

Царям всех трахать — не с руки,

А внучка бабушка Яги

такая стерва — будьте нате!»

Но у Людовика от страсти

Совсем вскружилась голова:

«Мон ше, уи, конечно, ДА!

Сыграем мы в ля мур

фривольно!»

Девица хмыкнула довольно,

С улыбкой, как у сатаны,

Достала шило из метлы,

Три целых дутика проткнула,

И фразу едкую загнула:

«Для игрунов —

— все карты в масть,

Теперь натрахаетесь всласть!»

СУЙ-КУНЬ

По пьяной воле Берендея

Дабы наследник стал мудрее,

Иван отправлен был в Китай,

Где мудрый инок Суй Кун Вчай

Учил премудростям правленья…

Но очень скоро, к изумленью

Всего двора Иван вернулся

С дороги пыльной отряхнулся,

Помылся в бане, съел обед,

И приглашен был, ясный свет,

Предстать пред очи государя,

Царь явно зол был на Ивана,

И с подозрением спросил:

«Чему ж Суй Кунь тебя учил?»

Иван, скривившись, почесался,

Потом в смущении помялся,

И через силу произнёс:

«Суй Кунь задал такой вопрос:

Скажи, Вань Цай, а мог бы ты

В кладовку тёмную зайти,

Так, чтоб свечей не засветить,

И кошку чёрную словить?

Тут я ответил не спьяна:

А на хрена ловить кота?

И тут Суй Кунь зелёным стал,

Ну и, в сердцах, меня послал!»

Царь Берендей поразмышлял,

Потом спросил: «Куда послал?»

Иван рукой махнул небрежно:

«Три раза

на нефритов стержень!

Ну а потом, остыл когда,

Послал в жемчужные врата…»

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

Купец степенный Афанасий

Был чужд загульных безобразий,

Солидно вёл дела и дом,

Стараньем честным и трудом

Взрастил немаленькое дело,

Разумно, строго и умело

Всего, чего желал, добился,

Но пуще прочего гордился

Он младшей дочкою,

Машуткой,

Любившей деньги не на шутку,

И чётко знавшей что почём,

И здесь, и там, и за бугром…

Но время шло, товар кончался,

И Афанасий в путь собрался,

В светёлку к дочери зашёл:

«Подумай, Маша, хорошо,

Чтоб ты хотела из заморья?»

Машутка крякнула довольно,

«Найди мне чудище лесное,

Пусть волосатое, хромое,

Но чтоб богат был,

как Кощей,

И мужней силою своей,

Чтоб был способен,

как Попович…»

Купчина ахнул: «Что ты, доча!

Как я кровинушке родной

В дом приведу кошмар такой?!»

Мария мрачно посмотрела,

И, стиснув зубы, проскрипела:

«Ты, батя, просто динозавр,

От жизни ты на век отстал!

Придется сделать

крюк не маленький,

Вези, тогда…

цветочек аленький!»

РЕПКА

Царь Берендей по делу шёл.

В кабак. Чтоб стало хорошо,

Хотя и так не плохо было…

Вдруг сердце, ёкнувши, застыло,

Навстречу,как в ночном кошмаре

Поджав хвосты свои бежали,

Что было сил, мышонок, кошка,

Дворняжка Жучка-хромоножка,

Все — грязно-чёрные, как сажа,

А дальше, как на распродажу,

В лохмотьях рваных,

вслед за сучкой,

Бежали бабка вместе с внучкой,

И замыкал команду дед,

Во что-то тлящее одет.

Он шёл с квадратными глазами

Замысловатыми шагами…

Его-то царь и тормознул:

«Ты что, Степан, с утра загнул?

Чего народ честной пугаешь?»

Дед промычал: «Ты понимаешь,

Не репка это, царь родной,

А то был кабель… силовой!»

СУДЬБА

Алёша как-то в кабаке,

Уже в немаленьком хмельке,

Спросил взволновано Добрыню:

«Скажи, дружбан, какая сила

Тебе просватала Аглаю,

Что довело тебя до краю,

Неужто браки впопыхах

Творятся там, на небесах?»

Добрыня поднял крынку пива,

Залил в себя неторопливо,

И молвил: «Что тут говорить?

Тут случай… Некого винить!»

ЧЕРНОМОР

Проснувшись утром, Черномор

Глаза с усердьем долго тёр,

Вокруг — поганые хоромы,

Притон какой-то низшей пробы,

А тут же рядом, на спине

Иван-царевич в сладком сне

Храпит, как чёрт, на всю округу…

Терпя в желудке злую муку,

Волшебник полчаса мычал,

Пока дар речи обретал,

Наколдовал бадейку пива,

Ну, а когда вернулась сила,

Ивана встряской разбудил,

И, чуть испуганно, спросил:

«Послушай, Ванька, ты не знаешь,

Кто там… Ну, там, ты понимаешь,

В штанах моих, как бесы, скачут,

И, матерясь, мечами машут?»

Иван припал к бадейке с пивом,

И, оторвавшись через силу,

Промолвил: «Вспомни, чародей,

Ты тридцать трех богатырей

Куда послал, напившись в стельку?»

И Ваня вновь припал к бадейке…

ЗА ХЛЕБОМ

Машка, дочь купца Афони,

Обнаружила, что в доме

Нету хлеба.

Дева сразу

Поспешила до лабазу,

И по улице, в пол силы

Лёгким шагом потрусила…

Глядь, водярою залужен

Посреди огромной лужи

Распластавшись,

спал мужчина,

Здоровущая детина

Очень радостно храпел,

Машка фыркнула: «Успел

Поутру уже набраться…

Впрочем,

очень может статься,

Что сгодиться кой-зачем

Этот русый супермен,

В баньке выпарить, почистить…

Да-а, тут есть о чем помыслить,

Подберу-ка я его

Как пойду назад домой!»

Так, смекнув, как надо в раз,

Машка бросилась в лабаз,

Хлеба быстро подкупила

И обратно поспешила.

Вот на улице она,

Посредине, как всегда,

Лужи черное окно,

Ну а в луже — никого!

Машка топнула ногой,

В лужу плюнула с тоской:

«Дура! Нечего сказать!

Сколько ж можно

хлеба жрать!»

КОНСУЛЬТАЦИЯ

Лель на скамеечке сидел,

И озадаченно смотрел

На тёмный катыш на ладони,

Как будто нет заботы кроме,

Как мякиш щупать теребя,

Иван-царевич проходя,

За друга взглядом зацепился,

Его занятью удивился:

«Ты что тут делаешь, Люлян?»

Лель очи ясные поднял:

«Ну, на ловца и…

В добрый час!

Ты, Ванька, грамотный у нас,

Ты подскажи мне, царский сын,

Быть может, это пластилин?»

Иван наморщил лоб сурово,

И мякиш тщательно и строго

Со всем вниманьем осмотрел,

Лизнул, куснул и прохрипел:

«Как ни крути, а всё одно,

По-моему, это вот — г…но!"

Лель сам себя ударил в лоб:

«Ты, Ванька, умный,

словно чёрт!

Ты прав, и нечему дивиться,

Откуда мог бы появиться,

В моем заду, без всяких сил,

Заморский этот пластилин?!»

БЕССОННИЦА

Аглае никак не спалось,

и пол ночи

Крутилась она, как юла…

Нету мочи

И стала супруга будить до зари,

Добрыня угрюмо промолвил:

«Ну, ты!

Чего ты мешаешь спокойно мне спать,

Ведь завтра с утра на заставу скакать!»

Аглая над мужем склонилась слегка:

«Не видишь, не спится! Хочу мужика!»

Добрыня подушкою ухо закрыл,

И, вновь засыпая, с трудом проронил:

«И чем она мыслит, никак не пойму!

Ну где ж мужика я средь ночи возьму!?»

ХИМИЯ

Марфуша, грозная царица,

Вполне могла собой гордиться,

Во всем свое имела мненье,

Кругом светилось уваженье,

И рост, и вес — по сану стать,

Кругом все тишь да благодать…

И все же Рось была б не Росью,

Когда бы в ней, пускай без злости,

Но не случился бы огрех,

Вот и сейчас, вдали от всех,

Беляна горько разрыдалась,

Видать, беда какая сталась.

Ее Марфуша подозвала,

И с мягкой строгостью сказала:

«Беляна, мужняя жена,

Ты что, совсем сошла с ума?

Мир на Роси — а ты рыдаешь,

Всех фряйлин, баб моих, пугаешь!»

Беляна брызнула слезою:

«Все Василиса в том виною!

А началось все с пустяков,

Ну, с тараканов да клопов,

Муж Дуболом их всех не любит,

Их кулаком по стенкам лупит,

Почти весь дом разворотил,

Вчера горшок с ухой разбил,

Ну и пошла я к Василисе,

К мудрейшей нашей,

к этой крысе!

И рассказала про беду,

Она в ответ — «Я помогу,

тебе тотчас, без промедленья,

Изобрела я нынче зелье,

Дурман-хлофосный порошок,

Посыпь его по полу впрок,

И беды вмиг твои уймутся,

Все ПАРАЗИТЫ разбегутся!"

Беляна тут остановилась,

И вновь обидою залилась,

Марфуша выдохнула хмуро:

«Ну и чего ж ревёшь ты, дура?»

«Как что?» — откликнулась Беляна —

«Цела вся братья тараканья,

Никто не сдох и не удрал,

А Дуболом, мой муж… сбежал!»

БРАДОБРЕЙ

Царь Берендей решил побриться,

Чтоб было всё, как заграницей,

Зашел в цирюльню, сел как должно,

Цирюльник важный осторожно

Намылил пеною лицо,

А чтобы гладко все прошло,

Без недочетов, без промашки,

Две деревянные кругляшки

За щёки сунул Берендею,

Тот эту новую идею

Воспринял, но решил спросить:

«А как бы их не проглотить?»

Но брадобрей махнул рукою:

«Да не беда, Господь с тобою,

У многих тут проглот не в меру,

Илюша Муромский к примеру,

Вчерась два шарика сглотнул,

А нынче, видишь, возвернул…»

НЕДОВЕРИЕ

Добрыня сплюнул в угол грустно,

И без закуски, безыскусно

Пол штофа вмиг приговорил,

Тоска в нем выла — свыше сил,

И рвалась сумрачно к общенью,

Чтоб слить бурлящее кипенье…

И тут в кабак пришел Алёша,

Приятель старый и надёжный,

К Добрыне плюхнулся за стол,

И сразу понял, что пришёл

Он к другу в хмурую минуту,

И чтобы снять броженья смуту,

Он штоф и пиво заказал,

Налил Добрыне, выпил сам,

Минуту честно помолчали,

Сморкнулись, что-то помычали,

И, наконец, Добрыня молвил:

«Душе моей, Алёха, больно,

Когда к людям доверья нет!»

«Да что ж случилось,

дай ответ» —

Попович чутко отозвался,

Добрыня с мыслями собрался,

И рассказал такую быль…

«Шёл по болоту я один,

Гляжу — зеленая лягушка,

На кочку вспрыгнула, квакушка,

И говорит по-человечьи:

«Возьми с собой меня,

мой кречет,

Не бойся, ты не пожалеешь,

Когда лягушку обогреешь!»

Тут я подумал —

— труд-то плёвый!,

Ну, жалко, что ли, право слово!

И сунул скользкую в карман…

Пришёл домой, не слишком пьян,

И тут-то всё и приключилось,

Лягушкой девой обратилась,

Пригожей — просто спасу нет,

И… без одёжки!

Просто бред!»

Алёша пивом поперхнулся,

Сглотнул слюну,

потом сморкнулся,

И, ковырнув леща на блюде,

С тоской вздохнул:

«Везёт же людям!»

Добрыня вновь запал в угрюмость,

И мрачно рявкнул: «Что за дурость!

Вот ты мне веришь, ясный свет,

А вот жена Аглайка — нет!»

СОЛОВЕЙ-РАЗБОЙНИК

Илья скакал лесной дорогой,

Вечерней сумрачной тревогой

сгущалась мгла,

и богатырь

Тропой короткой поспешил,

Чтоб как-то срезать

дальний путь,

А впереди чернела жуть,

И кто-то страшный разрыдался,

И свист разбойничий раздался,

Настолько сильный и ужасный,

Что конь в испуге ненапрасном

Чуть-чуть не сбросил седока.

Илья сдавил коню бока,

Меч-кладенец достал тревожно,

И путь продолжил осторожно…

Глядит, на дубе средь ветвей

Сидит разбойник Соловей,

Глазами черными вращает,

И как-то горестно икает.

Илья набычился свирепо:

«Ну, всё, разбойничек, приехал!

Придется нынче дать ответ

За все грехи за много лет!»

Но Соловей лишь

только всхлипнул,

Руками ствол дубовый стиснул,

И прохрипел через минуту:

«Илья, сними меня отсюда…»

ГНЕВ БОЖИЙ

Не веря в Бога, лишь в науку

Терпела Васька злую муку

От неустроенной любви,

Вокруг сновали мужики,

Но было как-то не с руки

Премудрой прихотям предаться,

А мужики ее боятся,

От умных, мол, одна морока,

Да и в постели мало прока,

Когда не охать, не стонать

не могут,

только размышлять

О биологии обмена…

И дурням этим нету дела,

До психологии любви!

Ты подавай им пироги,

Да чарку водки после бани,

А если нет — то ноги сами

Их к дуре Машке уведут,

Или в кабак на час зайдут,

И до утра их не отыщешь…

Да,

накопилось много пищи

Для размышлений о любви,

И Василиса, от тоски,

Решила к Богу обратиться…

Проснувшись по утру, девица

На холм высокий поднялась,

И на зарю перекрестясь,

Спросила яростно у неба:

«Скажи мне, Боже,

суть до дела,

За что ты мучаешь меня,

Ведь я красива и умна,

А мужики меня не любят,

Как жеребцы с другими блудят,

С кривыми дурищами спят,

А на меня и не глядят,

Как будто нет меня и вовсе,

Один Иван вниманья просит,

Ну, да на то он и дурак!

Ответь, Господь, за что ты так

Со мною, слабою, гневлив,

По что ты так не справедлив?»

Тут…

грянул гром над головою,

И лик с лохматой бородою

Злорадно вылез из-за тучи,

И голос старческий, скрипучий,

Раздался в грозной вышине:

«Ну, вот не нравишься ты мне!»

БУМЕРАНГ

Царь Берендей лечился водкой,

Потом — анисовой настойкой,

На голове большая рана

Все ныла, все не заживала,

Тут старый друг пришел, Степан,

Испил положенный стакан,

И посмотрел на Берендея:

«Спросить, царь-батюшка, посмею,

Ты с кем бодался головой,

С быком Ерёмой иль с Ильёй?»

Царь взгляд отвел угрюмо книзу:

«Жисть наша пухнет от супризов…» —

вздохнул, задумчиво сказал, —

«А дело было так, Степан…

Приехал к нам из стран далёких

Аборигенский прынц Симоха,

Ну, прынц, и прынц,

и хрен-то с ним,

Но тут он вынул су-ве-нир,

И мне вручил для развлеченья,

Кривую палку…

Без сомненья,

По пьяне кто-то так согнул,

И тут же прынц ушёл в загул,

С Ванюшкой водкою залился,

Я сувениру подивился,

Чтоб так согнуть, и не сломать!

Вот только проку не видать,

Короче, хлам один в хоромах,

Ну, а Марфуша — баба–порох!

Опять начнет меня пилить,

Мол, мусор в дом к чему тащить?

Ну, взял я этот сувенир,

И, что есть силы, запустил,

Его в открытое окошко!

И ждать пришлось

совсем немножко…»

ИСПУГ

Попович шел своей дорогой,

Кафтан сверкает позолотой,

Под мышкой — гусли, сбоку — меч,

И кудри русые до плеч,

Не богатырь, а наважденье,

Всех дев в округе вожделенье,

Куда он шел — понять не сложно,

Другое вряд ли что возможно,

Конечно, Леха шел в кабак,

И вот случилось как-то так,

Что проходил он мимо дома,

Купца Афони, а с балкона,

Что со второго этажа,

Девичий голос завизжал:

«Алёша, ой, боюсь тебя!

Ты изнасилуешь меня!»

Попович явно ошалел,

На деву снизу посмотрел,

И произнес, слегка с испугом:

«Ты что, с ума сошла, подруга?

Я — здесь, внизу, ты — наверху,

Как я достать тебя смогу?»

Маруся фыркнула игриво:

«Ну, незадача, всем на диво!

Знать не напрасно я боюсь,

Ты погоди, сейчас спущусь…»

КОВАРСТВО

С Горынычем как-то повздорил Илья,

Попалась под пьяную руку змея,

Достал богатырь свой родной кладенец:

«Ну, все, трёхголовый,

пришел твой звиздец!»

Илья размахнулся, и три головы

Свалились, как с груши созревшей плоды…

Но Змей только крякнул:

«Да тьфу на тебя!

С тобой разберусь как-нибудь погодя».

И три головы отросли в тот же миг,

Илюша, подумав, немножечко сник,

И все же собрался он с силой опять,

И головы стал ошалело срубать.

Но зря он старался, руби не руби,

У Змея по-прежнему три головы!

Устал богатырь, от усердия взмок,

Какого-то гада разделать на смог,

Хохочет народ, усмехается Змей,

В платочек хихикает

подлый Кощей,

И тут проскрипел голос Бабы-Яги

«А ты под хвостом,

под хвостом рубани!»

УТЁС

Вечерний звон наполнил воздух,

Не рано было, и не поздно,

А в самый раз, когда рыбалка

Не бьёт ознобом спозаранку,

И не палит полдневным солнцем,

А льётся мягко, как придётся,

Воздав трудам дневным сполна

После обеденного сна…

Лель отряхнулся головою,

И почесав свой бок рукою,

Вдруг от безделия спросил:

«Скажи мне Ванька,

царский сын,

Ты много странствовал по свету,

Что интересного при этом

Ты повидал?»

Иван вздохнул,

Рукой рассеянно взмахнул,

И произнес: «Да все одно,

Восток ли, Запад ль

— всё г…но!

Нет широты у них в натуре,

Живут запряжены, как в сбруе,

Копейку жмут, всего боятся,

Не полюбить, и не подраться,

Кругом — закон! А квасу нету…

Зашел в сортир —

— плати монету!

Души в них нет — одни куски,

Подохнуть можно от тоски!»

Лель с недоверием взглянул:

«Чего-то ты, Иван, загнул,

Ну, неужели все так пресно,

И так у них неинтересно?»

Иван опят махнул рукой:

«Да, нет, случается порой

И в дальних странах

подивиться,

Вот как-то был я за границей

В стране, где море-окиян

В утёс стучит, как в барабан,

А тот утёс — он выше сосен,

И для обычая пригоден

С вершины прыгать в окиян,

Сам понимаешь, если пьян,

Всегда так хочется чудного,

И люди с берега крутого,

Как разбегутся…, и ба-бах!»,

Лель с изумлением в глазах

Поправил друга неприметно:

«Ну, не "ба-бах" —

"бултых", наверно!»

Иван кивнул, не возразив:

«Ну, да, "бултых",... когда прилив…»

БОЛЬНОЙ

К больному вызвали Кощея,

И клятву медика лелея,

Касторку в склянку он отлил

И к пациенту поспешил…

Путь на отшибу был не близким,

Чтоб поддержать

бессмертье жизни,

Кощей зашел на миг в кабак,

И, как обычно, вышло так,

Что три часа прошли мгновенно,

При этом вовсе не бесцельно,

Узнал Кощей, что Дуболом,

Больной, к которому он шёл,

В расстройстве духа пребывает,

Орёт, поёт, народ пугает,

Все потому что вновь Белянка,

Жена его, как есть поганка,

Из дома снова убежала,

И где-то крепко загуляла…

Тут вспомнив долг,

вздохнул Кощей

И вышел в путь спасать людей.

Ну вот, и хутор Дуболома,

Попович, друг его, у входа

Ждёт с крынкой пива под рукой,

«Как поживает наш больной?» —

Спросил Кощей,

вздохнув устало,

Алёша высморкался вяло:

«Спит, бедолага наш, затих,

А час назад был словно псих,

Мы беспокоились с участьем,

Что он с ума сойдет от счастья…»

МУЖСКИЕ МЫСЛИ

Июльский вечер в Лукоморье

Течет свободно и фривольно,

Играя звонкой тишиной,

И время тихою рекой

Уносит души в бесконечность,

И вот тогда, как неизбежность,

Приходят мысли о любви,

И что ты там не говори,

А без неё — и мед не сладок…

И почему же у нахалок

Всегда так ладится в любви?

И Василиса от тоски

Толкнула Машку осторожно:

«Скажи, подруга, если можно,

Ведь не дурна я, и умна,

А вот мужчины на меня,

Как не крути, не западают…

И что же их во мне пугает?»

Машутка фыркнула ехидно:

«Тебе самой себя не видно,

Зазналась, что не подойди…

Ну а мужик, как не гляди,

Обид от нас совсем не терпят,

И не за ум девицу ценят,

А за уменье ублажать,

И нежным чувствам потакать!

Вон, посмотри, два оглоеда,

Напившись пива, ждут обеда,

Сейчас пройдусь, как надо, я,

Они же, чувства не тая,

Свой глупый трёп

в момент забудут,

И вслед смотреть

с восторгом будут…»

Мария встала, отряхнулась,

Всем крепким телом потянулась,

И вдоль по улице кондовой

Пошла вперёд, вихляя попой,

И как сказала — так и сбылось,

У Леля с Ванькой рты открылись,

И оба как-то присмирели,

И вслед ей вдумчиво смотрели,

Пока в свой двор не повернула,

И Василиса лишь вздохнула…

А в это время Лель очнулся,

Из размышлений в жизнь вернулся,

И произнес: «Вот если, брат,

Оглоблю вставить Машке в зад,

Она б,

как в страшных катаклизмах,

Все окна выбила бы в избах!»

АНГЕЛ

Добрыня ехал через рощу

Еще не поздней светлой ночью,

И о приятном размышлял,

Как кто-то в ухо пропищал:

«Стой, богатырь,

ты слышишь гул?»

Никитич вожжи натянул,

И вправду, что-то там случилось,

Сосна внезапно надломилась,

И глухо рухнула туда,

Куда вела его тропа…

Добрыня мрачно огляделся?

«Ты кто такой? Куда ты делся?»

И голос снова пропищал:

«Тебя всю жизнь я охранял,

Я — ангел и хранитель твой,

Лечу повсюду за тобой».

В седле Никитич изогнулся,

Скосил глаза… и встрепенулся,

И правда, где-то рядом с ухом,

Летел мужик, чуть больше мухи,

И крылья, как у стрекозы

Его по воздуху несли.

Добрыня ловко развернулся,

Плечом могучим размахнулся,

И человечка… изловил,

Ну а потом, что было сил,

В кусты крылатого закинул,

И с сердцем

горестно воскликнул:

«Ну, где же ты, придурок, был,

Когда жениться я решил?!»

АНАЛИЗЫ

Занемог Иван-царевич,

Толи скушал, что на встрече

У индийского посла

Так, что водка не спасла,

Толи просто простудился,

И царевич обратился

За медпомощью к Кощею,

Фельдшер, правила лелея,

Сдать анализы велел,

Ванька мрачно засопел,

Но исполнил все, как должно,

Ну и к вечеру тревожно

Снова к фельдшеру пошёл,

Тот анализы прочёл,

И сказал весьма сурово:

«В целом, всё почти здорово,

Но анализы, мой свет,

Просто дрянь, сомнений нет…

Как ни глянь, скажу одно,

Кал твой — сущее говно!»

УГРОЗА

Любила Маша по лесу болтаться,

Грибы да ягоды, чего же тут боятся?

Так и гуляла в чащах не страшась,

И вот однажды Машка нарвалась

На Соловья, разбойника лихого,

На Машу посмотрел

он очень строго,

И, почесавшись, важно произнёс:

«Ну, что с тобою делать —

— не вопрос,

Узнаешь, как гулять лесной тропою,

Сейчас я... надругаюсь над тобою!»

Мария всхлипнула,

и голос захлебнулся,

А Соловей нахально ухмыльнулся,

И почему-то вдруг решил спросить:

«И что ж ты дома будешь говорить?»

Мария голову склонила на плечо:

«"Ну, я от них не скрою ничего,

И расскажу, про свой тяжёлый час,

И как ты надругался…

восемь раз».

У Соловья вдруг сам открылся рот,

Но ничего он вымолвить не мог,

И, задыхаясь, задом сел на землю,

Потом с усильем выругался скверно:

«Такого я, не ври, не говорил!

Одним лишь разом я тебе грозил!»

Маруся опустила взгляд игриво:

«Но ты ведь не торопишься,

мой милый…»

СВИНСКАЯ ТРИЗНА

Бабка вырастила свина,

Но ходячая свинина

Не желала мясом стать,

И пришлось тут ей позвать

Трех друзей-богатырей,

Те согласье дали ей,

Но потребовали водки

Для уменья и сноровки,

И чтоб душу облегчить,

Жалко всё же тварь губить…

Оказалось штофа мало,

И за будущее сало

Было выпито ведро,

И душа, и все нутро

Шумно радовались жизни

На свинячьей горькой тризне.

Но всему своя пора,

Что же, три богатыря

Грозно двинулись в свинарник,

Только боров-безобразник

Даром сдаться не хотел,

Извернуться он сумел,

И рванул по огороду

На размытую дорогу,

И при том визжал, как чёрт,

А за ним бежал эскорт

Росской воинской элиты,

Чёрной брани злые ритмы

Вслед летели беглецу,

Хоть и было не к лицу

Храбрецам бежать за хряком,

Только слово — это свято,

Обещал — так выполняй!

Наконец в пустой сарай

Удалось загнать скотину,

И потом без перерыву

Полтора часа подряд

Чредовались визг и мат!

Наконец затихли звуки,

Завершились чьи-то муки,

Из сарая чередой

Богатырский вышел строй,

По всему видать, с победой,

Смыли пот и кровь умело,

И по чарочке — до дна…

«Дык, забили кабана? —

Бабка радостно спросила —

Как там эта вражья сила?

Окочурилась свинья?»

Плечи выпрямил Илья:

«Что ты, бабка,

что ж мы — звери?

Убивать на самом деле…

Не боись! Не замочили,

Только рыло подлечили!»

БЕСЕДА

После крынки медовухи

С добавленьем бормотухи,

Настроенье у Добрыни

Было мягче спелой дыни,

И Аглая, сделав ужин,

Поболтать решила с мужем:

«Слышь, Добрыня,

мне сказали,

То, что звери все с мозгами,

И, поверишь или нет,

Что глупее зайца нет!»

Муж, наполнив чарку водкой,

Произнес с усталой ноткой:

«В это точно верю я…

Верю, Заинька моя!»

ДЖИН

Ивану как-то повезло,

Друзьям и недругам назло

Он раскопал бутылку с джином,

Но не с аглицким хвойным пивом,

А с очень крупным мужичилом,

Который вылез вместе с дымом

Каким-то чудом из горла,

И возопил: «Акбар Алла!

Ты спас меня из заточенья,

Тебе я должен,

без сомненья,

Сейчас же щедро наградить,

Так стало так тому и быть!

Ты можешь взять

без лишних слов

Один из трёх моих даров.

Вот деньги, камешки и злато,

Вот мудрость — целая палата,

А вот и слава — выбирай,

Бери что хочешь…

и ступай!»

Иван слегка поколебался,

И все же с мужеством собрался,

И произнес: «Мне… мудрость дай!»

Джин рявкнул: "Что же, получай!

Она твоя, мой избавитель!

А мне пора в мою обитель».

И он ракетой в небо взмыл,

А Ваня к другу поспешил,

И рассказал ему, что было,

Лель усмехнулся как-то криво:

«Ну, так ты мудрость прояви,

Чавой-то умного скажи!»

Иван за ухом почесал,

И очень важно промычал:

«Погорячился я с дарами,

Вернее было брать деньгами!»

ПОНИМАНИЕ

Пронесся слух, что суперпопа,

Мечта всех немцев,

мисс Ефропа

С париж-берлинского фриволья

С визитом едет в Лукоморье,

Где будет лекцию читать,

Кому, когда и как давать,

Чтобы мужчина был послушным,

К другим утехам равнодушным,

На баб красивых не глядел,

И лишь тебя всегда хотел.

Покажет моду от кутюра,

И секс-проказы от Амура,

Споёт о равенстве полов

И про лесбийскую любовь….

Но бабы как-то усомнились:

«Не нужно нам, чтобы лечились,

От вшей ефропкиных потом,

Кутюр нам ихний — не резон,

В него ни грудь,

ни зад не влезет,

Она чавой-то тут посеет,

Наблудит тут за пару дней,

А нам расхлёбывать за ней!»

Но мужики — иное дело,

Ведь если сделать все умело,

Чтобы от вшей не пострадать,

То можно многое познать…

К тому ж Ванюшка, обормот,

Как лукоморский полиглот,

Им перевел — «эмансипе»

По-росски значит

«Дамся всем!»

Потом все было, как обычно,

Жизнь в колею вошла привычно,

И о Ефропке позабыли,

Чредою быстрой дни проплыли,

Как вдруг на ярмарку, к обеду,

Коняга красную карету,

Вкатил на площадь у хоро́м,

Народ смотрел с открытым ртом,

Как дверь коляски отворилась,

И супербаба появилась,

В мужских портках на тощем заде,

Как у кобылы на параде

Раздуты ноздри, а волос

На голове —

— ну, с гулькин нос!

На это западное чудо

Народ смотрел

слегка с испугом,

Конечно, баба, сущий срам,

Но всё иначе видно там…

Ефропка вынула огниво,

И папироску задымила,

Потом прищурила глаза,

Цель подходящую нашла,

И подошла впритык к Алёше,

И с богатырской честной рожи,

Апломб слетел куда-то прочь,

И на вопрос:

«Sie sprechen Deutsch?»

Чихнув, ответил односложно:

«Ну, переспать,

конечно, можно!»

МЕДВЕДЬ

И снова Иван заблудился в лесу,

И мрачно, и страшно, и ночь на носу,

И как же дорогу назад отыскать?

Пришлось во всю глотку

Ванюшке кричать...

«Ау, помогите! Ау, кто-нибудь…»

Не слышит никто, не находится путь.

Вдруг кто-то беднягу схватил за плечо,

Стоит за спиной и сопит горячо,

Иван обернулся, и видит — медведь!

Огромный, свирепый, ну страшно смотреть,

А мишка, оскалившись, грозно спросил:

«По что ты, придурок, меня разбудил?

Чего раскричался в безмолвном лесу?

Достал ты меня, как блоха на носу!»

Иван, заикаясь, в ответ прошептал:

«Я в этом лесу, как на грех, заплутал,

Ну вот и пришлось мне чуть-чуть покричать,

Быть может удастся кого повстречать…»

Медведь тяжело и устало вздохнуть,

С усмешкой кривой на Ивана вздохнул:

«Какой-то компот у тебя в голове,

Ну вот, повстречал, полегчало тебе?»

В ЗООПАРКЕ

Кого не встретишь в Лукоморье,

Богата Рось, и к ней невольно

Все флаги тянутся гуськом,

Кто с честным делом,

кто с душком,

Тут всех с радушием встречают,

По полной чарке наливают,

Потом, конечно, по второй,

Накормят, словно на убой,

И примут в дом на склоне дня,

Кров с гостем радостно деля…

Но вот однажды из Ефропы

Приехал толстый

херр фон Поппен,

И чтоб порадовать людей

Привёз невиданных зверей.

И лукоморцы с интересом,

На чудищ из чужого леса

Смотрели…

Ахали, смялись,

Кряхтели, цокали, сморкались,

И удивлялись, как один,

Но больше всех по нраву им

Был обезьян, Горилл косматый,

Мужик огромный, волосатый,

Не пряча чресл под покров,

Он был могуч, вонюч, здоров,

Ел всё, что только не дадут,

А веселился этот плут,

Мочась в народ через решётку,

С такою чудною сноровкой,

Что лукоморцев изумлял,

Хоть тот, в кого он попадал

Был недоволен почему-то,

Другие радовались круто,

И в клетку бублики бросали,

Ну, в общем, парня понимали…

Но как-то раз к тому веселью

С довольно сильного похмелья

Добрыня мрачно подошёл,

В душе его нехорошо

Попойка прошлая гудела,

К тому ж Аглайка подоспела,

Жена его, в недобрый час,

И разворчалась, напоказ,

Мол, вновь не в меру

водку кушал!

Горилыч это мрачно слушал,

И вдруг призывно возвопил,

И изо всех недюжих сил,

Раздвинул прутья у решётки,

Просунув лапу со сноровкой,

Аглайку в клетку затащил,

И то, что нужно, заголил…

Аглая взвизгнула с испугом:

«Ты что, Никитич, смотришь тупо,

Ведь эта толстая свинья

Сейчас попользует меня!»

Добрыня мрачно посмотрел,

И через зубы проскрипел:

«А ты ему теперь скажи,

Что у тебя башка болит,

Что ты устала, хочешь спать,

И чтоб не думал приставать!»

ЗАСАДА

Жизнь лукоморская привольна,

Как песня росская раздольна,

Течёт неведомо куда,

Зовя в поход богатыря,

Чтоб супостата с честью встретить,

И силой силушку померить…

За самой дальнею заставой,

Дорогой долгой и усталой,

Илья добрался до страны,

Где жили дзен-богатыри.

Глядит, бугор, а за бугром,

С кривою крышей красный дом,

Вокруг тьма лысых мужиков

Ногами бьют друг друга в кровь,

И так визжат, что к небу пыль,

Ну точно, это — Чавку Влынь,

Дзен-богатырская обитель,

Где бородатый предводитель

Их учит грамоте Хун-Фу…

Не врал Иван, как на духу,

Живописал, как в этой дали,

Ему хунфуйцы в морду дали,

И то обидно, что ногой!

Илья на то и был герой,

Чтоб с этим делом разобраться,

Кому ж еще с хунфуем драться?

Илья сложил ладони в рупор,

И заревел на весь их хутор:

«Эй, вы, чумазики в кальсонах!

Давай сюда, на этих склонах

Здесь, за бугром, я сотню ваших

Вмиг уложу в одну парашу!»

Сперва хунфуйцы онемели,

Потом в мгновенье озверели,

И ловких воинов дозор

Бегом рванулся за бугор…

Немного время пробежало,

И… всё опять пошло сначала,

Илья взобрался на бугор,

Смахнул с кольчуги мелкий сор,

И завопил: «Хунфу — фигня!

Две сотни сделаю щас я!»

Китайцы словно сбеленились,

Две сотни лавой покатились,

За холм, где спрятался Илья,

И вновь недолго шла возня,

И богатырь явился снова:

«Хунфуйца свалит и корова!

Три сотни я без лишних слов

Здесь, за холмом

сломать готов!»

Три сотни встали, как стена,

Но в этот миг из-за бугра,

Хунфуйский воин появился,

Без сил на землю повалился,

И прохрипел:

«Назад все, в дом!

У них засада за холмом!

Он нас сразил нечестным боем,

Он не один, а там их — двое!»

ДВЕ НОВОСТИ

Терпенье кончилось супружье,

Беляна двинулась на мужа,

И грозным голосом сказала:

«Я от тебя, балбес, устала!

Так вот, две новости прими,

Одна плохая, не взыщи,

Другая, в целом, хороша,

Щас, поясню всё, не спеша.

Скажу, сперва, что я решила,

Мне жить с тобой

давно не мило,

И навсегда я ухожу,

О чем нисколько не грущу!»

Муж Дуболом глаза поднял,

В затылке вкусно почесал,

И промычал скрипучим ртом:

«Ну, а плохая новость в чём?»

МЕДИЦИНА

Царь Берендей зашёл к Кощею:

«Я, фельдшер, кажется, старею,

С утра в мозгах гудит и ноет,

Икота душит, печень ноет…»

Кощей хихикнул как-то криво:

А пьёшь ты водку вместе с пивом?»

Настойку с перцем? Самогон?

И смесь всех вин в один приём?»

Царь посмотрел с угрюмой скукой:

«Всё ж медицина — лженаука,

Ну, ни хрена медбрат не знает,

Да пью я, пью… Не помогает!»

МАРИЯ

Однажды вечером ведунья Василиса,

Устав от поиска бессмысленного смысла,

Решила прогуляться вдоль дороги,

Но повстречала прямо на пороге,

Соседку Машку, давнюю подругу,

С которой разгоняла Вася скуку,

Во времена, свободные от дела,

Сегодня Машка словно озверела,

Угрюмо плюхнулась на лавку у печи,

И запалила пламя у свечи…

« Ты что-то нынче

выглядишь тревожно…» —

Сказала Василиса осторожно.

«Ну, Васька,

как не обозлиться,

С Алёшею никак не сговориться,

Хочу я под венец идти в наряде

искусно скроенном…

В роскошном белом платье,

В сапожках тонкой кожи с каблуками,

Чтоб был букет

с холландскими цветами,

И в шляпке, чтоб с фатою и с полями,

И в бархатной накидке с соболями,

Чтоб каждый оценил, кто понимает,

А он… вообще жениться не желает!»

ПСИХОЛОГИЯ

С утра плохое настроенье,

Не в понедельник…

В воскресенье!

Вдруг на Ивана снизошло,

Не жизнь, а полное дерьмо!

Всё — невпопад,

всё — между делом,

И водка вдруг осточертела,

И Василиса не даёт,

Друг Лель — ну просто обормот,

Весь день

лишь хрень одна и лажа,

Ну а в душе — сплошная сажа,

С тоской такою не прожить…

Решил Иван её лечить.

Чтоб не терпеть напрасно муки,

А чтоб всё было по науке,

К Кощею-фельдшеру пошёл…

Тот слушал Ваньку хорошо,

Не насмехался, не лукавил,

Потом…

бутыль на стол поставил,

На чистых травах самогон,

Налив чекушку, выпил он,

Потом вторую, для Ивана,

Но тот лишь дёрнулся устало:

«Нет, фельдшер,

это — не спасенье!

Найди другое мне леченье».

Кощей взглянул слегка с испугом:

«Да, Ванька, вляпался ты круто,

Коль самогонка не берёт,

Ну, раз пошёл такой афронт,

Мы псиколоджию применим.

Представь себе,

что ты намедни,

Соседа Ваську повстречал,

А от кого-то ты узнал,

Что у него корова сдохла,

Поела что-то и усохла…»

Иван минуту соображал,

Потом как конь гнедой заржал,

И на скамью упал от смеха:

«Вот это да! Вот ведь потеха!»

Кощей взглянул на Ваньку мрачно:

«Ну, здесь у нас не всё удачно,

С весельем явный перебор,

И нужен правильный подбор.

Тут, если дозу не убавить,

На трёх коров и тёщу хватит…»

ПРИВЫЧКА

Уж богатырь, не богатырь,

Но если ты усугубил

Три литра водки

жбаном пива,

Дорога к дому встанет дыбом,

И закружит, как карусель,

И хорошо хоть в луже мель,

Но выбираться как-то надо,

Добрыня долго и упрямо,

Полз к дому,

Долго в дверь стучал,

И вскоре радостно узнал,

Что он балбес и алкоголик,

В руках Аглаи был половник,

Добрыня спорить не рискнул,

Лишь только горестно икнул.

Ну, а супруга продолжала:

«Что ж, мать меня предупреждала,

Чтобы нажраться так суметь!

Как можешь мне в лицо смотреть?!»

Никитич молвил осторожно:

«Ну, ко всему привыкнуть можно…»

СТАТУЯ

Царь Берендей

жил мирно, тихо,

Не причинял народу лиха,

Пил водку с разными царями,

Не просто так, не ради пьяни,

А ради мудрой полити́к,

Да и науки он постиг,

Умел считать до ста и боле,

И дальше жил бы в тихой доле,

Да вот однажды сын Ванюша

Покой души его нарушил,

Сказав, что в ихнем зарубежье

Все короли для уваженья

Отлили статуи себе,

Кто — стоя в рост, кто — на коне,

Но все, как есть, на пьедестале

На долгий срок в металле встали…

На эти мысли царь запал,

Пол года пил, соображал,

И планы строил с Черномором,

Хоть совесть мучила укором,

Но всё ж в казне он деньги взял,

И с другом магом поскакал

В Ефропу, к мастеру дю Фроку,

Чтоб монумент исполнить к сроку.

Пол года вихрем обернулись,

И вот друзья домой вернулись,

С чугунной статуей царя,

На камень, что припёр Илья,

С трудом железку водрузили,

И на открытье пригласили

Всех лукоморцев и гостей.

Народ смотрел…

Кто посмелей

Железку щупали руками,

С умом кивали головами,

А сын Ванюшка, щуря глаз,

Сказал: «Папаша, видно Вас

Отлил их мастер с перепоя,

Как будто Вы сидите стоя,

Согнувши ноги колесом…»

Царь засмущался:

«Дело в том,

Что жизнь в Ефропе дорогая,

Закажешь водки или чая,

И тут же счёт тебе под нос…

Ну, расплатились, не вопрос,

Так день за днём,

Куньяк да пиво,

Вот на коня и не хватило!»

ЧУДЕСА

Как-то в полдень к Василисе

Забежала шустрой рысью,

Дочь купеческая Машка,

И с порога: «Слушай, Васька!

Что сейчас тебе скажу,

Слово к слово насажу

И, ей Богу, не совру,

Всё как есть, всё наяву…

Знаешь, терем наш высок,

Вижу, как на бугорок

За околицей, что сбоку,

Вышел Финист Ясный Сокол,

И без всяких там причин,

Вдруг, как заяц, подскочил,

Закружился вихрь-метелью,

И ударился об землю!»

Василиса, чуть зевая,

Промычала: «Что ж, бывает.

Это, Маша, всё не ново,

Эпилептик, право слово…».

АТТРАКЦИОН

Хитрющий немец

херр фон Поппеп

Был лукоморцами доволен,

Он развлеченья привозил,

И деньги росские ловил

Как рыболов в свою кубышку,

И вот, как свежую мормышку,

Как рыболовный закидон,

Он им привез ат-трук-сион,

Херманский трюк

для изумленья,

И обещал для всех веселья

По полной чаше отпустить,

Народ толпой пошёл валить,

И встала очередь змеёю,

Попович был бы не собою,

Когда б веселью не отдался,

Свою он очередь дождался,

Глядит — дощатая изба,

В торце — овальная дыра,

А сзади дверь.

И где ж веселье?

Алёша сплюнул с недоверьем…

Мужик, стоящий перед ним

К избе трусцой засеменил

И сунул голову в дыру,

Подпрыгнул, словно на пару,

И отскочил весьма проворно,

Припомнил

чью-то мать фривольно,

И рысью бросился за дом,

Туда, где был дверной проём…

Видать, и впрямь развеселился,

Алёша вмиг приободрился,

Вздохнул для храбрости немножко,

И сунул голову в окошко…

И в тот же миг, со всей душой,

Он получил удар ногой,

И никуда-то, а «по фейсу»,

Такой афронт,

хоть плачь, хоть смейся!

Попович просто озверел,

И до безумья захотел

Свести

с поганцем злобным счёты,

Важнее не было заботы,

Чем супостата задавить,

Пришлось Алёше поспешить,

Бежать стремглав вокруг избушки,

Ну а внутри — ни дохлой мушки!

Хоть тресни, просто НИ-КО-ГО!

И в это время, как в окно,

В дыру, чуть ухнув, как сова,

Пролезла чья-то голова…

ПОХМЕЛЬЕ

Зачем Господь придумал утро?

Вставать с постели тошно, трудно,

А тут еще жена Аглая

Не понимает то, что спьяну

Нельзя мужчину тормошить,

И нужно время, чтобы смыть

Всю тошнотворность перепитья.

Добрыня голову с усильем

Поднял и глаз один открыл,

Аглая тут же перед ним

Бадейку с квасом протянула,

Никитич сморщился понуро

И мрачно рыкнул: «Убери!»

Вздохнул, и в руки взяв штаны,

Швырнул их на пол

с отвращеньем,

Аглая мисочку с соленьем

Ему подносит, но Добрыня

Лишь посмотрел в окно

с уныньем,

И головой махнул понуро…

Аглая ласково вздохнула:

«Давай, Никитич, щас тебя

Я поцелую, возлюбя!»

Добрыня мрачно покривился,

Но, чуть подумав, оживился:

«Порой и это помогает,

Глядишь, стошнит... и полегчает!»

ДИНАРИЙ С ДЫРКОЙ

Илья с таинственною миной

Позвал Добрыню выпить пиво,

И на околицу привёл:

«Гляди, дружбан, что я нашёл,

Динарий с дыркой из Бахдада,

Что ни задумай — и как надо

Она исполнит в тот же миг,

Вот, например, случился бзик,

И захотел я литр водки,

Смотри,... без всякой остановки,

Бутыль стоит передо мной…»

Добрыня всхлипнул:

«Боже ж мой!

Одна надежда — на сноровку,

Давай проверим эту водку,

Надумай быстренько стакан,

А вдруг в питье какой изъян?»

И тут, откуда ни возьмись,

Иван-царевич появись,

И водку тут же обнаружил,

Спросил достойно:

«Третий нужен?»

Илья взглянул на Ваньку мрачно,

И с недовольством сплюнул смачно,

На Ваньку ступор снизошел:

«Ой, ой! ... Куда же я пошёл!?»

ДАР БОЖИЙ

Марфуша, мудрая царица,

Велела фельдшеру явиться,

Кощей прийти не отказался,

Хотя весь путь в душе ругался,

Ну, не любил он властных баб,

А не придёшь, так скажут слаб,

Вот он и шёл без настроенья,

«Какое надобно леченье?» —

Спросил, угрюмость не тая,

Царица молвила: «Тут я

Хочу с ушами разобраться,

Мой муж сердечный

может статься

Совсем окажется глухим,

Вчера беседовала с ним,

Как нужно править объясняла

часа четыре, аж устала,

А он не слышит ни-че-го!

Что не скажу, как дождь в стекло,

С него все речи утекают,

И что с ним делать, я не знаю,

Совет учёный дай мне ты,

Как излечить от глухоты?»

Кощей глаза направил к небу:

«Болести тут, Марфушка, нету,

И зря звала, как на пожар,

Тут — не болезнь,

Тут — Божий дар!»

РАЗБОЙНИК

Случалось так

по глупой пьяни,

Что Соловей слегка буянил,

И к лукоморцам приставал,

Но не по злобе…

Так, играл.

Вот и теперь пристал к Кощею:

«Скажи, мужик, кто всех сильнее?»

Кощей махнул рукой в ответ:

«Да ты, конечно, спору нет!»

И поспешил своей дорогой,

А Соловей с усмешкой строгой

Марии путь прегородил,

И, приперев к стене, спросил:

«Ответь мне, Машка,

дочь Афони,

Кто круче всех на Лукоморье?»

Мария выскользнула ловко:

«Конечно ты с твоей сноровкой,

Коль будешь к вечеру не пьян,

Так приходи на сеновал».

И Машка быстро убежала,

Разбойник начал все сначала,

Перед Алёшею возник,

И, испустив визгливый крик,

Спросил:

«Ответь, Попович, мне,

Кто в Лукоморье всех умней?»

Алёха тупо посмотрел,

Потом, как есть, осатанел,

И звезданул злодею плюху

Могучей дланью прямо в ухо…

Лишь через час смутьян очнулся,

От пыли мрачно отряхнулся,

Потёр ушибленное ухо,

И пробубнил с обидой глухо:

«Ну, я его не понимаю,

Сказал бы попросту — не знаю!»

НАУКА

Илья с Добрыней пили водку,

Налив себе и другу стопку,

Илья задумчиво сказал:

«Один учёный доказал,

Что водка, бабы и куренье

Ведут здоровье к ослабленью.

Давай же выпьем, чтоб здоровье

Цвело, как прежде, в Лукоморье!»

Друзья испили, закусили,

И стопки заново налили.

Добрыня молвил: «Врёт наука,

И слушать их — сплошная скука!

Вот для примера, взять меня,

Без водки не жил я и дня,

И баб любил без всякой меры,

И вот здоров душой и телом!

А брат родной мой — чист, как мел,

На женщин даже не глядел,

Табачный дух не выносил,

Лишь молоко и воду пил,

А результат — на изумленье!

Прожил лишь месяц от рождения…»

ДУШ

В берлоге вольной у Алёши

Все было ладно и пригоже,

На стенке — гусли, меч — у входа,

Носки — в кастрюльке у порога,

Матрас заморский

с громким скрипом,

Рассол в бочонке незакрытом,

И гордость Лёхина — чулан,

В котором он, не то чтоб пьян,

А просто так, с избытка сил

Душ настоящий сотворил!

И Машка, что порой бывало

К Алёше в гости забегала,

Душ в одночасье заценила,

Помылась быстро и спросила:

«Там у тебя два полотенца,

Чтоб после душа обтереться,

На них две буквы — «Же» и «Эм»,

Ну, буква «Эм» понятна всем —

Для мужиков, а буква «Же» —

Для баб твоих, что в неглиже?!»

Алёха вытер дланью нос,

И чуть смущенно произнес:

«Остынь, Машутка,

сбрось напор ты,

Где буква «Эм» — оно для морды...

НАЦИОНАЛЬНЫЙ СЕКРЕТ

Мамай, старинный росский враг,

Зашёл к царю не просто так,

А чтобы с ним откушать водки,

И мирный договор короткий

Продлить хотя бы лет на сто,

А заодно разведать, что

Рось победить не позволяет,

И лукоморцев защищает

От всех напастей и врагов,

Царь Берендей без лишних слов

Испил бутыль татарской водки,

И безо всякой остановки,

Не тратя зря ненужных слов,

Сказал, что он вполне готов

Сам показать секрет Мамаю,

И он повёл его, зевая,

Недалеко, за чёрный лог

На перекрёсток трёх дорог,

И пальцем ткнул в огромный камень:

«Читай секрет наш тайный, каин!»

Мамай был в чтенье не силён,

И по слогам с трудом прочёл:

«Куда не двинься, молодец,

А всё равно, тебе звиздец!»

ЗЕРКАЛО

Купец Афоня дочке Маше

В подарок зеркальце не наше,

Привёз из дальней стороны,

Его хозяева могли

Спросить о том,

что знать желали,

И без задержек получали

Понятный, правильный ответ,

И нынче, чуть забрезжит свет,

Машутка зеркало хватала,

И с нетерпеньем вопрошала:

«А ну, ответь мне, отраженье,

Кто красивее всех с рожденья?»

И голос зеркала, спеша,

Ей отвечал, слегка дрожа:

«Ты на свете всех милее,

Всех румяней и белее,

Все спроси, что хочешь впрок,

Только спрячь свой молоток!»

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

В тревожный час царь Берендей

Созвал своих богатырей

И речь пред ними произнес:

«Поляки, братцы, что понос,

Всегда не вовремя приходят,

И постоянно что-то хочут.

Вот и теперь собрали рать,

Чтоб с Лукоморьем воевать,

И скоро к нам в леса припрутся,

Тут нужно нам не промахнуться…

Что вы мне можете сказать?

Как супостатов наказать?»

Илья нахмурился сурово:

«Я мыслю так, —

— сказал он строго, — Дружину нашу соберём,

И ляхов с грязью разотрём,

Чтоб неповадно впредь им было,

Совать в наш лес свиные рыла!»

Добрыня молвил: «Мыслю я,

Не пачкать меч о них друзья,

Сусанин Ванька, обормот,

Их в лес подальше заведёт,

А там с тоски они сопьются

И сами в Польшу возвернутся».

«А ты что думаешь, Алёша», —

Спросил с усмешкой нехорошей

царь Берендей.

Попович вздрогнул,

Потом задумчиво причмокнул,

И очень честно произнес:

«О чем я мыслю — не вопрос,

Не о поляках ваших драных,

Я думал, как всегда, о бабах!»

ВЕТЕРИНАР

Конь у Ивана сник в дороге,

Лишь еле-еле тащит ноги,

Хоть плетью жги,

хоть шпорь бока,

А еле тащит седока.

Иван поехал к Дуболому,

Кузнец был мастер и другому

Коня доверить было б жаль,

Иван излил свою печаль,

И Дуболом промолвил: «Ясно,

Что ты приехал не напрасно,

Сейчас починим мы прибор,

Поставь конягу на бугор!»

Иван коня подвиг, как надо,

К дороге — мордой,

к кузне — задом,

Кузнец примерился немного,

Затем к коню

рванул намётом,

И залепил на всех парах

Удар ногою прямо в пах!

Конь аж присел от изумленья,

Потом подпрыгнул в озверенье,

Встал на дыбы, завыл, заржал,

И по дороге так помчал,

Что только пыль столбом взлетала…

Отвисла челюсть у Ивана,

Он головою покачал

И через силу промычал:

«Ты что наделал, злой чертяга,

Как мне теперь догнать конягу?»

Кузнец сердито засопел:

«Ты сам ведь резвости хотел!

Теперь несёт он так, как должно,

Ну а догнать его не сложно,

Сейчас исправим твой укор,

А ну-ка, сам встань на бугор!»

МАРФУША

Царь перед зеркалом крутился,

Похоже было, возгордился

Он не на шутка сам собой,

И важно встав перед женой

Он произнес:

«Вчерась, под вечер,

Сказал мне наш

бессмертный фельдшер,

Что торс мой, плечи и бока,

Ну, как у юного быка!»

Марфуша чаем поперхнулась,

И тут же злобно огрызнулась:

«О старой заднице твоей

Что говорил балбес Кощей?»

Царь недовольно отмахнулся

И снова к зеркалу вернулся:

«Мы с ним по дружбе пиво пили,

И о тебе не говорили!»

ОТВЕТ

Мурлыча песню от тоски,

Сидел, рыбача у реки,

Волшебник мудрый Черномор,

На рыб нашёл какой-то мор,

А может — рыбная сиеста,

Сменить бы надо было место,

Но не хотелось шевелиться,

И надо ж было так случиться,

Что мимо царь в кабак шагал,

Он Черномора увидал,

И, задержавшись на минутку,

Решил сыграть с ним

злую шутку.

«Спрошу-ка я его про клёв,

Коль скажет мне, что клёв здоров,

Отвечу: «Так всегда бывает,

Что дурням случай помогает!»

А коли молвит: «Клёва нет»,

Скажу: «От рыб большой привет!»

Так, в хитрый план свой погружён,

Царь к чародею подошёл,

И произнёс: «Ну, как улов?»

Но маг, не тратя лишних слов,

Послал царя… туда, и к свиньям,

Тут Берендей проник уныньем,

И пробурчал под нос: «Заметь,

Всего нельзя предусмотреть!»

ПРИМАНКА

Иван-царевич поутру

Покрасил в красный цвет избу,

А через день или другой

Вдруг перекрасил — в голубой,

А накануне — полный бред,

Избу сподобил в жёлтый цвет!

Приятель Лель сказал с ленцою:

«Ты, Ванька, болен головою!

Ну, на хрена же ты, мой свет

Свой дом измазал в жёлтый цвет?»

Иван ответил без оглядки:

«Всё это, Лелька, для приманки!

Увидит дом мой Василиса,

И, удивившись от сурприза,

Вот также спросит: «Ясный свет!

Зачем сменил у дома цвет?»

А я спокойно так скажу:

«Ты, Василиса, погляжу,

В искусстве — ноль!

И Бог-то с ним,

Пойдём-ка лучше переспим!»

Лель изумился: «Ну, дела!

Да ты, Ванюха, голова!»,

И побежал опохмелиться,

И тут случилось появиться

Предмету Ваниных желаний

И долговременных страданий.

Присев на лавку Василиса,

На дом взглянула как-то кисло,

И, чуть вздохнув, произнесла:

«Брось, Ваня, глупые дела,

Ну, жёлтый дом — и Бог-то с ним,

Пойдём-ка лучше переспим!»

ГОЛУБЬ

Голубь — тварь совсем не редкая,

Птица глупая, но… меткая!

Пролетая над завалинкой,

Где с бутылкою немаленькой,

Развалились Лель с Ванюшею,

Дал душе своей отдушину,

И, не ведая сомнения,

Он нечистым испражнением

Ваньке череп замочил…

Тут Иван сообразил,

Что с ним вдруг произошло,

И промолвил: “Хорошо!”

Лель зловредно ухмыльнулся:

“Ты, Иван, совсем рехнулся!

Хорошо, что не меня

Так обделали, любя!”

Тут Иван ответил гордо:

“Повторю я это твёрдо,

Хорошо, все это знают,

Что коровы не летают…”

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

Страдал Попович от похмелья,

Тут, как на грех, явилась фея,

И пропищала очень тихо:

«Я поклялась заветом Лиха,

Что твоё первое желанье

Исполню вмиг

со всем стараньем!»

Алеша тощих не любил,

И через зубы процедил:

«Ну, вот, послал Господь заботу,

А шла бы ты, подруга, в …опу!»,

И вдруг замолкнул, каменея,

В его заду торчала фея!

УЧЁНАЯ ЛОШАДЬ

Иван на выгул шёл к дружбану,

Где Лель овечью пас отару,

Коров и разный прочий скот,

Он знал, что этот обормот

Не мог не взять с собою водки,

И Ваня шёл путём коротким,

Чтобы душою отдохнуть,

Но преградила честный путь

Траву жующая кобыла,

Иван стегнул её по тылу,

Чтобы с тропинки убралась,

Но лошадь, явно удивясь,

Сказала вдруг:

«Позвольте, сэр!

Какой Вы странный джентльмен!»

Иван испуганно присел,

Кто ж разыграть его сумел?

И, наконец, решил спросить:

«Ты что, умеешь говорить?»

И лошадь важно отвечала:

«Да, языки я изучала»,

И перешла на громкий шёпот:

«Я Итон кончила, и Оксфорд!»

Иван совсем запав в смущенье,

Продолжил путь

в большом смятенье,

Он вскоре Леля отыскал,

И с дрожью в голосе сказал:

«Я видел, Лелька,

нынче чудо,

Гнедая лошадь там, у пру́да,

Она умеет говорить!

Её смог речи обучить

Какой-то Итон, иль Оксфо́рд,

Наверно, пьяный сумасброд,

Потом, озлившись вдруг зело,

Она прикончила его…»

Но Лель совсем не удивился,

Ни восхищался, ни крестился,

Махнув рукой, ответил сразу:

«Да ну, всё врёт она, зараза!»

АЛИ-БАБА И СОРОК РАЗБОЙНИКОВ

Мария без страха гуляла по лесу

Грибы собирала и пела прелестно

народные песни — просила душа,

И как-то с прогулки к подруге зашла,

И молвила гордо: «Сегодня в лесу

Я сорок разбойников и Али-Бабу́

Нечаянно встретила — вот был испуг!

И эти злодеи сказали мне вдруг:

«Красавица-девка, не бойся, постой,

Нам песенку эту ещё раз пропой,

А если не сделаешь, как мы хотим,

Тогда мы всей бандой

с тобой переспим!»

Испуганно вздрогнула Васька всем телом:

«И что? Ты, наверное, тут же им спела?»

И Машка промолвила важно: «Заметь!

А вот чёрта с два я для них стала петь!»

ВОЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД

Английский кинг Рычарда Пятый,

Видать, был парень небогатый,

Штаны на заднице — в обтяжку,

С трудом натянуты на ляжки,

Сапожки с остреньким носком,

Хламидка серая с крестом,

В которой вшей он наплодил,

А запашок! — Ну, нету сил…

Но полити́к есть полити́к,

И Ванька в строгости привык

Долг дипломата выполнять

И кингу всюду помогать

Где делом,

где полезным словом,

Ну, и конечно, c переводом.

Вот и теперь Рычарда Пятый

Грудь почесал косматой лапой,

И, посмотрев в окно, спросил,

«Скажи мне Уанка, царский сын,

Зачем Цар-Кинг,

как зверь кричит,

И кузнецу кнутом грозит?»

Иван ответил очень честно:

«Подкову новую на место

Коню обязан он прибить,

А коль о плате будет ныть,

То вместо денег, в ходе торга,

Получит он мужской секс-орган!»

«Как интэресно!» — кинг сказал,

«И что же blacksmith отвечал?»

Иван утёр ладонью рот

И вновь продолжил перевод:

«Ну, smith His Majesty сказал,

Что он в гробу его видал,

Что пусть, сперва, заплатит долг,

И в заключенье, как итог,

Сказал, что был в интимной связи,

С царём, с подковой, с царской стражей,

Что он внезапно занемог,

И нужно выпить — five o’clock!»

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

Иван сидел в трактире грустный,

Жевал тоскливо лист капустный,

И водку пил… Ну, как всегда,

Когда душа и голова

Горят любовью без ответа!

Явился Лель, и без привета

Стакан наполнил до краёв,

Допил до дна за будь здоров,

И вопросил: «Ты что угрюмый?

Опять проблемы с этой курвой?

И для чего тебе она?

Все говорят — она умна,

А раз умна, то значит дура!

В ней перевёрнута натура!

От многих знаний Василиса

Совсем в любви не видит смысла!»

Иван кивнул ему в согласье:

«Да, девка умная — несчастье,

В печали можно утонуть…

Но посмотри, какая грудь!»

В АНГЛИИ

Алёша вернулся из дальней поездки,

И, значит, был повод достаточно веский

Помывшись с дороги засесть налегке

С Ильёю и водкой в родном кабаке.

Налили в ендову, и выпили дружно,

Алёша огурчиком хрустнул искусно,

И Муромец так, для приличья, спросил:

«И как же, Алёшка, ты в Аглии жил?»

Попович ответил: «Ну, в целом, неплохо,

Хотя бескультурья и странностей много…

Вот только представь — посреди тёмной ночи,

Сосед мой вопит и ногами топочет,

Орёт не по-русски, кричит сам не свой,

И в стену аглицкою бьёт головой!»

Илья поднял бровь: «Что же было потом?»

Алёша пожал богатырским плечом:

«Решил ничего я ему не сказать,

И снова продолжил на гуслях играть…»

БЕССМЕРТИЕ

Ивана порой с медовухи несло,

Зациклилась мысль, как в грязи колесо,

И он, что есть духу, помчался к Кощею,

Чтоб вместе обдумать шальную идею.

Кощей на Ванюшку взглянул с недовольством:

«Ну, что ж, говори, для чего ты припёрся,

Опять приворотного зелья просить,

Чтоб умную Ваську в постель затащить?»

«Да, нет, не за тем», — отмахнулся царевич —

«Хотел бы я жить, ну как ты, как вся нечисть,

Лет сто, или двести, а лучше, пятьсот,

И чтобы при этом был цел и здоров!»

Кощей налил спирту, и выпил чекушку,

Потом почесал в размышленьях макушку,

Вторую наполнил, и выдохнул ввысь:

«Я знаю что делать — возьми и женись!»

Иван за сомненьем в карманы не лез:

«Чего ты мне лепишь, плешивый балбес!

Ты хочешь сказать, что как только женюсь,

То сразу бессмертьем на век одарюсь?»

Кощей как-то странно свой нос почесал,

Подумал немного и честно сказал:

«Да, нет, долгожителем стать ты не сможешь,

Но нет в тот беды —

— ты и сам не захочешь!»

РОСЬ: ЗВИЗДЕЦ И ПОХРЕН

Устал Змей Горыныч от неуваженья,

Здесь ангел любой потеряет терпенье,

Как только начнёт богатырь водку пить,

То сразу же головы жаждет срубить,

Конечно, всё это совсем не беда,

На шее опять отрастёт голова,

Но сколько же можно терпеть униженье,

Жить тёмные силы

должны в уваженье!

А тут — просто мрак,

даже Баба-Яга

Смеётся над бедной змеёй иногда,

Кричит: «На хрена нужно столько голов,

Когда они все у тебя без мозгов!»

От жизни такой нервы Змея устали,

И двинулся он в заграничные дали,

Свой имидж решил он сменить,

наконец,

Теперь он не Змей,

а свирепый Звиздец!

Дела у змеюки теперь шли блестяще,

Кошмаром он стал,

и успех настоящий

пришёл наконец,

вместе с ним — уваженье,

Звиздец укреплялся в своём самомненье.

В Нью-Йорке сломал он

какие-то башни,

Огнём в Калифорнии лес жёг и чащи,

В Японии, топнув могучей ногой,

Залил Фукинуки цунамной волной,

Чудил от души тёмных сил удалец,

И все понимали,

что это — Звиздец!

Но как-то подкра́лась

к нему ностальгия,

Без щей и блинов угасает стихия,

И не с кем здесь выпить,

и водка — фуфло,

Клоповый куньяк и дурное вино…

И вот полетел Змей назад, в Лукоморье,

На месте границы — пустое подворье,

Одна лишь хибарка кривая стоит,

И кто-то в ней громко и вкусно храпит.

А где пачпорта предъявлять?

Где таможня?

Горыныч ругнулся совсем односложно,

И с силою топнул огромной ногой,

Земля всколыхнулась упругой волной,

Хибарка ж, чуть вздрогнув,

осталась стоять,

Звиздец не привык просто так отступать,

И огненной плюнул в избушку струёй,

Хибарка была толь сырой, толь гнилой,

Но вот не занялся в таможне пожар,

Звиздец озверел: «Разве я — не кошмар?!»,

В окошко пролез он одной головой,

Старик пробудился… и плюнул слюной,

Не глядя, попав Звиздецу прямо в глаз,

Такое в Роси с ним случалось не раз…

Старик вопросил: «А ты кто, молодец?»

- «Я страшно-ужасный и грозный Звиздец!

Ты должен мой пачпорт проверить тотчас!»

Мужик возмутился: «А хочешь, дам в глаз?!

Ведь я росский Похрен, и честно сказать,

На всех звиздецов мне давно наплевать!»

ДЕПРЕССИЯ

Яга с Кощеем пили чай,

И тут, как будто невзначай,

Иван-царевич к ним явился,

Нечистой силе поклонился,

И тоном сумрачным спросил:

"Что делать, если свет не мил?

И всё вокруг не так, как должно,

Всё неразумно, криво, ложно,

К друзьям нет веры, нет любви,

Куда вокруг не посмотри,

Как ни гляди, а всё одно,

Вся жизнь - обычное говно!"

Яга взглянула на Кощея:

"Иван депрессией болеет,

Или унылостью души,

И тут все средства хороши,

Лечить придётся нам калеку,

А Вы что скажете, коллега?"

Кощей прошамкал: "Ты, Яга,

В траволечении сильна,

Дык, дай ему настой от грусти,

А то болесть его запустим".

Яга достала с полки склянку:

"Отпей сейчас, а спозаранку,

Глотни пол кружечки ещё,

И сразу станет хорошо,

Трава бздынь-бздун тебе поможет,

Развеет всё, что душу гложет".

Иван отпил и удалился,

И тут Бессмертный рассердился,

"Ты что с людьми творишь, Яга?

Бздынь-бздун, китайская трава,

Нужна, как средство от запора,

Понос пройдёт теперь не скоро!"

Яга беззлобно усмехнулась:

"В моём лечении есть мудрость,

Лечи подобное подобным,

Чтоб быть беспечным и здоровым,

Чуть закружится в животе,

И станет легче голове,

И вся депрессия мгновенно,

Пройдёт, как будто сон неверный!»

КИРПИЧИ

Залез разбойник на осину,

Ждал долго он и терпеливо,

Пока хоть кто-нибудь пройдёт,

Вот тут-то он и огребёт

Кирпич, из тех, что Соловей

Припас для дел в торбе своей...

Дождался он, в тоске Иван

Брёл через лес не слишком пьян,

И тут - бабах! Почти что рядом

Кирпич свалился камнепадом.

Царевич головой потряс,

И тихо молвил: "Вот-те раз!"

"А вот-те два!" - шепнул разбойник, -

"Носи, Иван, с собою зонтик!",

И громко ухнув, словно сыч,

Он уронил второй кирпич.

В ЧЕМ СИЛА, СЕСТРА?

Любила Мария вечерничать с Васей,

Попить с нею чаю иль пряного кваса,

А то и наливкой себя угостить,

И пряником тульским её закусить.

Но главное — это, конечно, беседа,

Ведь Васька же умной слыла без предела,

Суждения здравы, а слово — алмаз,

И девичья речь без умолку лилась…

И нынче Мария открыла беседу,

Настроив себя на любимую тему:

«Отец мой, купец, непрерывно в делах,

Считает, что главная сила — в деньгах!

А я сомневаюсь, ведь деньги легко

Так тают в руках, превращаясь в ничто!

Конечно же, деньги нужны и важны,

Но всё же служить мы деньгам не должны.

Ведь главное то, что волнует внутри,

И высшая сила, конечно, в любви!»

С наливкою стопку взяла Василиса

Её приняла, и сказала со смыслом:

«Ты, Маша, в любви, да и деньгах на промах,

Но всё же запомни, что сила — в ньютонах!»

БОЖЬЯ МИЛОСТЬ

Иван устал от злой судьбины,

И незаслуженно быть битым,

И обратился прямо к Богу:

«Ну, почему бытьём убогим,

Меня ты, Боже, наказал,

Я — не мерзавец, не нахал,

И каждый день молюсь исправно,

Молю тебя о самом главном,

И об уме, и о любви,

А вон, на Лельку посмотри,

Он о тебе не вспоминает,

А от любви благоухает,

И баб, и девок ублажит,

И так живёт, как сам решит…

Глядеть на это — нету сил!

Чем я тебе не угодил?»

Ответа ждать пришлось недолго,

За тучей кто-то хмыкнул громко,

И голос с неба рявкнул внятно:

«И что ж тут, Ванька, непонятно?

Он потому преуспевает,

Что мне нытьём не досаждает!»

УТРОМ

Мария проснулась в стогу спозаранку,

Алёшу, конечно, будить было жалко,

Но нужно… Ведь ратная служба строга,

И быть на заставе он должен с утра.

Машутка слегка потрясла Алексея:

«Алёшка, давай поднимайся скорее!»,

Попович в ответ только сладко зевнул,

И Машку к могучей груди притянул.

Девица Алёшу тряхнула сильнее:

«Попович, давай поднимайся скорее,

Продрых ты пол ночи,

пора знать и честь!

Да, нет же, Алёша…

ты должен встать весь!»

АНТОНОВКА

Почуяв яблок аромат,

Иван и Лель залезли в сад,

Кругом цвело благоуханье,

Природы мир со всем стараньем

Людей пытался ублажить,

А может быть, и полюбить…

Иван на цыпочки привстал,

И ароматный плод сорвал…

И вдруг раздался гром небесный,

Земля разверзлась

с жутким трестом,

И появился страшный Зад,

Из ямы вылез прямо в сад,

У Ваньки яблоко схватил,

Его со смехом проглотил,

И возвратился в свой пролом…

Земля сошлась, и ярким днём

Природа снова заиграла,

У Ваньки челюсть вниз отпала,

И он спросил, набравшись силы:

“Послушай, Лель, что это было?!”

И вновь раздался гром с небес,

И Зад из трещины воскрес,

Сказал: “Антоновка, конечно!”,

И вновь в пролом нырнул беспечно.

ВОЗРАСТ

Осенняя погода в Лукоморье

Бодрит и дух, и тело, и здоровье,

Старик Степан зажмурился на солнце,

Не торопясь, с ленцою, как придётся.

Уселся на завалинке удобно,

А в это время, шаг чеканя ровно,

Девица Василиса проходила,

На деда посмотрела как-то криво,

И вдруг спросила:

«Дед Степан, ответь мне,

Ты сколько лет живёшь на этом свете?»

Дед пробурчал: «Почти что, девяносто!

Забыть свой год рождения не просто».

Премудрая, задумавшись, присела,

На деда, чуть сощурясь, посмотрела,

Подумала и вслух произнесла:

«Ну, надо же! А я бы не дала».

Дед поразмыслил, и сказал натужно:

«Вообще-то,

мне не очень то и нужно…».

ПОХУДАНИЕ

Аглая в хорошем была настроенье,

«Послушай, Никитич, какое решенье,

Прасковья, соседка,

мне днём подсказала,

Чтоб мне похудеть,

и при этом немало,

Я бегать должна, далеко, до Поповки,

И хоть неспеша, только без остановки».

Добрыня подумал, и молвил угрюмо:

«Аглайка, в мозгах твоих ветер и смута,

Ну, как же ты будешь

бежать до Поповки

С твоим круглым задом,

совсем без сноровки?»

Аглая прикинула: «Да, это сложно,

Но Паша сказала,

что сексом возможно,

Часа так на два,

этот бег заменить,

И буду худеть,

и в довольствии жить!»

Добрыня отпил

из ендовины квасу,

Присел, повздыхал,

и ответил не сразу:

«Да тут до Поповки рукою подать,

Пожалуй,

что всё-таки нужно бежать...»

ТОВАР ЗАМОРСКИЙ

Немецкий гость, купец фон Поппен

От предрассудков был свободен,

И торговал, чем только можно,

Но лукоморцы осторожно

Его товары покупали,

Нужны ли, нет, они не знали,

И всё же брали про запас,

Смотрящим дальше Бог воздаст...

Вот и Иван, царевич росский,

Решил купить кондом заморский,

Но всё ж, сомнением томим,

Отца, царь-батюшку, спросил:

«Вопрос в душе, папаша, бьётся,

Что будет, если он порвётся?»

Царь крякнул,

с грустью посмотрел,

И с недовольством проскрипел:

«Что будет? Вот, что нужно знать:

Судьбы своей не миновать!

Порваться может он, конечно,

Коль страсть

не сдерживать беспечно,

А что потом? Уж, не суди...

Иди, вон к зеркалу, гляди!»

ЛЕЧЕНИЕ

Царь встретил фельдшера Кощея,

«Ты, старый дурень, всё глупее,

И всё вредней день ото дня,

Вчера пришла ко мне Яга,

Сердилась злобно на тебя,

Ведь ты сказал ей, что она

Слегка беременна, наверно,

И шутишь ты ужасно скверно,

Ведь ей почти что двести лет,

И твой диагноз — просто бред,

Ты ж напугал её безмерно!»

Кощей вздохнул:

«Ну, да, всё верно,

Пугнул, признаюсь, не греша,

Но ведь икота вмиг прошла!»

ДВЕ ЗИМЫ

У жизни много всяких шуток,

И африканский негр Бум Бумок,

Вдруг оказался в Лукоморье,

Здесь он пригрелся у подворья,

И при гостях спокойно жил,

Он за лошадками следил,

И помогал всем по хозяйству,

И всё ж в душе его ненастье

Скреблось унылою тоской

По жаркой Африке родной...

И вот надумал наш Бум Бумок,

Его здесь звали Недоумок,

Письмо на родину писать,

Чтоб друзьям всем рассказать,

О жизни здесь,

в холодном царстве,

Он написал:

«В большом богатстве

Здесь все живут,

в домах из брёвен,

И каждый сыт, одет и волен,

Всё, что угодно, говорить,

Но мне порой тут трудно жить,

Ведь лета нет здесь в естестве,

Зато зимы тут целых две!

Зимой зелёной холода

Ещё терпимы, но когда

Приходит белая зима,

И замерзает вся земля,

То всё, терпению конец,

И полный близится звиздец!»

ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

Илья с Добрынею

сидели в кабаке,

Витали души где-то налегке,

И речи как-то

к бабам возвратились.

Илья спросил:

«Скажи мне, сделай милость,

Вот говорят, что там,

в восточных царствах,

Такое вот случается коварство,

Что муж невесту узнаёт

лишь после свадьбы,

Совсем до этого

её не зная, как бы...»

Добрыня крякнул и скривился,

как от боли:

«Ты рассуди, у нас иначе, что ли?»

НЕПОБЕДИМОСТЬ

Царь Берендей послал за Ванькой:

«Я, старый дурень, без оглядки,

Послал всю доблестную рать,

Литовцам что-то там порвать,

Они в походе уж неделю,

А тут ордынцы подоспели,

Не знаю, что тут и сказать,

Как нашу рать нам отозвать?»

Иван в затылке почесал:

«Прости, что раньше не сказал,

Чтоб попрощаться с Лукоморьем,

Богатыри всем ратным строем,

Пошли в кабак, и так уж сталось,

Что рать

немного задержалась...»

Царь Берендей расправил плечи,

И гордо молвил, как на вече:

«Никто не сможет победить,

Тех, кто способен столько пить,

И в бардаке вся наша сила,

Я знал, что Рось непобедима!»

ОШИБКА

Алёша мягко пробудился,

Приятный сон ему приснился,

Но всё же надобно вставать,

Ведь должен кто-то охранять,

Покой, и мир, и государство,

И пробудилось ненапрасно

Желанье сбегать в туалет,

Да и Танюшка, ясный свет,

Уже накрыла стол на завтрак,

И всё же с ней неладно как-то,

Гремит посудой, явно злится,

Бывает, сон плохой приснится,

Или ещё какая блажь,

Такой вот глупый авантаж

Порой случается у женщин,

Алёша шлёпнул очень нежно

Её по попе и спросил:

"Неужто, новый день не мил?

Танюша, милая, родная,

Сядь, успокойся, выпей чая".

Девица резко развернулась,

В ней с бурной силою

всплеснулась

неугомонная стихия:

"Я — не Татьяна!

Я — Мария!!!"

СВОБОДА ВОЛИ

Царь Берендей молился Богу:

«Скажи, по что всё так убого

в моих владениях?

Вокруг

Народ с ума свихнулся вдруг,

Гуляют, пьянствуют, играют,

Работать вовсе не желают,

Так невозможно больше жить!

Ты можешь это прекратить?»

Господь открыл свой рот

невольно,

Потом ответил изумлённо:

«Зачем же мне вводить запреты?

Ведь вам же нравится всё это!»

«Совсем не нравится, поверь!» -

Ответил мрачно Берендей, -

«Ведь праздность хуже наказанья,

Злей, чем похмельные терзания!»

Господь, вздохнув, развёл руками,

«Ну, как порой непросто с вами,

Раз не по нраву зло вам где-то,

Ну, так не делайте всё это!»

ЗАГАДКА

В лесу встретить Бабу-Ягу

страшновато,

Старушка порою была бесновата,

И может такое порой учудить,

А лес — это лес,

ну, с кого здесь спросить!?

Но просто сбежать,

тоже вроде зазорно,

И замер Иван,

содрогаясь невольно,

Под цепким прицелом

прищуренных глаз.

Старушка промолвила:

«Что ж, в этот раз

Придётся загадку тебе разгадать,

И коль отгадаешь,

то сможешь имать

Меня от души и уйти восвояси,

А ежели нет,

ужин будет мне кстати,

Ведь ты, дорогой,

ещё молод совсем,

Тебя я сварю и с охоткою съем!

Скажи мне,

кто прыгает здесь на болоте,

И ловит комариков глупых

в полёте,

Зелёная, квакает ночь напролёт,

Ей имя – акшу́гял,

но наоборот!»

Ванюшка промямлил:

"Ну, право, не знаю,

Наверно, русалка,

я так понимаю..."

Яга с изумленьем

на Ваньку взглянула,

И весело глазом ему подмигнула:

«Умён ты, Царевич,

всё верно сказал,

Загадку мою просто влёт разгадал!»

ШПИОН

Посол аглицкий, сэр МакСмрад,

Писал на родину доклад,

Вздохнул и бережно налил

Он симпатических чернил

В напёрсток мелкий, и затем

Пером гусиным заскрипел...

«Для прайм-министра сэра Джона

Рапорт от тайного шпиона.

О силе росской мой доклад,

Пишу немного невпопад,

Поскольку всё понять тут сложно,

Такое просто невозможно,

На наших славных островах,

Но пусть не мучает вас страх,

Они на нас не нападут,

Своею жизнью здесь живут,

Про нас совсем не вспоминают,

Но если кто-то нападает

на них,

то всё, пиши пропало,

Врагам достанется не слабо,

Сначала воинская рать,

Их с наслажденьем будет рвать,

Потом Горыныч, огнемёт,

Напалмом с неба обожжёт,

А Соловей-разбойник свистом

В овраг их сдует очень быстро.

Но есть и тайные войска,

Я сам не видел их пока,

И называются стройбатом,

Они общаются лишь матом,

Кого угодно вмиг порвут,

Им даже сабель не дают!»

ТРУДНОСТИ ЖИЗНИ

Мария промолвила:

«Знаешь, Алёша,

Женою, наверно, я буду хорошей,

Когда мы поженимся,

что говорить,

Все беды и трудности буду делить

с тобою спокойно,

с достойным терпеньем!»

Попович на Машку

взглянул с изумленьем:

«Так нету же трудностей,

бед вроде нет!»

«Меня ты рассеянно слушал,

мой свет,

Ведь я говорю не о том, что теперь,

Когда мы поженимся — будут,

поверь!»

ДЕТИ

Ванюшка в детстве

любопытным был,

И как-то у отца-царя спросил:

«Скажи мне батюшка,

понятный дай ответ,

Откуда я пришёл на белый свет?»

Царь заморгал, подумал и сказал:

«Что ж, биологию никто не отменял,

Вон, видишь,

козлик с юной козочкой гуляют,

И весело друг дружку догоняют,

Ну, а потом появятся козлята…

Вот так и ты

на свет явился… как-то».

От этих объяснений у Ванюши

Открылся рот,

сомненья лезли в душу,

И он к царице-матушке пошёл,

Пересказав довольно хорошо

И свой вопрос, и батюшкин ответ,

Царица гневно возопила:

«Вовсе нет!

Не так всё было...

В солнечных лучах

Орёл с орлицею парили в небесах...

А твой отец по кабакам всё шлялся,

Козлом он был,

козлом он и остался!»

СТРОЙ

Закончив суточную службу,

Богатыри командой дружной,

Расправив плечи, шли в кабак,

Чеканя мужественный шаг.

Горит решимость в каждом взоре,

Скорей поесть и выпить вволю,

Ну, а навстречу, как в романах,

Девицы в ярких сарафанах

Куда-то плыли по делам,

У Лёши рот открылся сам,

И он, конечно, обернулся.

Добрыня тихо ухмыльнулся:

«Да, девки наши хороши,

И для ночей, и для души!»

Алёша лишь махнул рукой:

«Идут, как курицы, толпой,

И языками громко чешут,

Носок не тянут, строй не держат,

Ну, нет в них воинской натуры,

Одно скажу вам, бабы — дуры!»

НА ПРИЁМЕ У ФЕЛЬДШЕРА

Яга пришла к Кощею на приём:

«Я что-то сильно

беспокоюсь о своём

здоровье...

Всё во мне не так,

То поясницу ломит, то пустяк

Какой-нибудь лишает меня сна,

А в непогоду ноет голова,

На мужиков совсем уже не тянет,

И всё не так,

здоровье просто вянет».

«Ну, да, Яга, природу не обманешь,

Года не те,

сама ведь понимаешь» ...

Кощей скрипуче

тихо рассмеялся:

«Иди за ширму, бабка, раздевайся».

Яга подумала, и громко удивилась:

«А это для чего, скажи на милость!

Ты просто выпиши рисепт,

и я пойду,

Тут раздеваться мне не по нутру!»

Кощей свирепо рявкнул: «Цыц, Яга!

Я должен осмотреть сейчас тебя».

Старушка перепугано присела,

Пошла за ширму, и прошелестела:

«Ну, ладно, ладно,

что ж ты сразу в крик,

Иди ко мне скорее, баловник!»

ПОДАРОК

Илья с Алёшей подошли к Аглае:

«Аглаюшка, послушай,

мы не знаем,

Что подарить Добрыне

в день рожденья,

Быть может, ты

подскажешь нам решенье?

Жена мужчину лучше понимает,

Чего он хочет и о чём мечтает?»

Глаза Аглаи загорелись ярко:

«Скажу вам однозначно,

без оглядки,

Он хочет италийские сапожки,

Размером тридцать семь,

из тонкой кожи,

Духи франкийские

и платье от кутюра,

И кружева брабантского ажура».

МАГИЯ

Царь Берендей сидел в тоске,

Все вкривь и вкось!

На волоске

висят финансы…

Нет налогов,

Все потому, что нет доходов.

Работать люди не желают,

Лишь водку пьют,

да власть ругают,

А пьянь с лентяем —

— хуже вора!

Царь посмотрел на Черномора:

«Скажи, дружбан мой, чародей,

Ты можешь магией своей

Заставить росский люд работать,

И водкой душу не коробить?»

Спросил, и тут же налил водки

Себе и магу — по три стопки,

По первой тут же пропустили,

Маг произнес: «Такие силы

Известны магии крутой…»

И тут же, стопкою второй

Друзья, вздохнув, "усугубили",

Маг продолжал:

«Такие силы

Есть десять способов призвать».

Друзья не стали долго ждать,

И третьи стопки упразднили…

Маг всхлипнул,

в горестном порыве:

«Беда лишь в том, что эти силы,

Ну, не работают в России!»

ЯГА

Тишина на речке чистой

Дарит отдых бескорыстно,

И тепло и не жара,

В синем небе облака

Улетают за моря

В страны дальние куда-то,

Как сосед, купец богатый…

Ваня вкусно разомлел,

Он уже бутылку съел

И хотел открыть другую —

Ведь рыбалка шла впустую...

Вдруг за мощное плечо

Кто-то дернул горячо.

Оглянулся — вот те на!

Перед ним стоит Яга!

Вся, как в сказке —

— нос кривой,

Бородавки, зуб врезной,

Вся, как есть,

и вся оттуда,

Где нечистый вертит круто.

Бабка зыркнула хитро

И прошамкала: «Зело,

Ты мне нравишься,

Ванюша,

Я покой твой не нарушу,

А, напротив, помогу,

Чем сумею и смогу.

Три желания исполню,

Если только их упомню,

Ну а ты — мою одну

Просьбу сполни, как свою».

«Что же хочешь ты, старуха?» —

Пробубнил царевич глухо.

«Ерунду, каприз мой женский

Ты способен здесь, на месте,

Разрешить — лишь сеанс любви,

Ты уж, Ванечка, прости».

Ваня хмыкнул: «Ну, дела!»

Почесался и сказал:

«Ну-ка, сделай мне сейчас

Ты заморский тарантас

Славной марки

«Мерседесум»!»

Бабка молвила: «За лесом

Тарантас твой, самый новый,

У дороги припаркован.

Документы и ключи

Под сидением возьми.

Пять минут ходьбы,

тут рядом,

Все бесплатно и задаром!»

Ваня вздрогнул: «Ну и ну!

Ну, а если захочу

Я хоромы?» —

— «Нет проблем!

Ты ведь с башенкой хотел?

Ордер новый и ключи

В жилконторе получи».

Ваня смолк, помыслил туго

И сказал, слегка с испугом:

«А вот если б миллион

Я червончиков нашел...»

«Под сиденьем в «Мерседесе»

Ты найдешь их в добром кейсе.

А теперь, Иван, давай,

И смотри, не оплошай!»

Что ж, Иван собрался с духом

И капризную старуху

Ублажил, как только мог,

От трудов он даже взмок,

Но исполнил всё, как надо!

Поднялся́, спросил устало:

«Где, Яга, твой «Мерседес?»

Бабка молвила: «Балбес!

И когда ты поумнеешь?

Уж большой,

а в сказки веришь!»

Эпилог - ТАМ РУССКИЙ ДУХ, ТАМ РУСЬЮ ПАХНЕТ...

ТАМ РУССКИЙ ДУХ,

ТАМ РУСЬЮ ПАХНЕТ...

У Лукоморья дуб зелёный,

На нем, конечно, кот учёный,

Русалка с Бабою Ягой,

И много нечисти иной

Средь веток важно восседают,

И сказки весело витают

Над этим дубом и окрест,

И нет других подобных мест,

Где сказкам так усердно верят,

Пускай не кормят,

пусть застрелят,

Пусть демократы, пусть ГУЛАГ,

Но если сказки добрый флаг

Над головою гордо реет,

Тогда не зря Емеля мелет —

Его неделя, месяц, год,

И новый век свой бег начнет,

А здесь — всё то же, Лукоморье!

Собаки лают у подворья,

В печи гудят густые щи,

И до чего же хороши

Картошка, лук, грибы и водка,

Не говоря уж о селёдке,

И что там — царь?

Что — президент?

Ведь веры им, как прежде, нет,

Да и не будет, ведь они

В хороших сказках не сильны…

Здесь — Лукоморье!

Здесь всяк волен

Летать на крыльях с колоколен,

Рвануть рубашку, всё отдать,

Или пропить за Божью мать,

И плакать горькими слезами

Перед дубовыми крестами,

Чужою болью заходясь,

И жить, как прежде, не крестясь,

Покуда гром с небес не трахнет,

Здесь — русский дух!

Здесь Русью пахнет!