Линия боевого соприкосновения

ЛБС

ПОЛНЫМ РОТНЫМ СОСТАВОМ

Полным ротным составом мы встречаем рассветы, а вот встретить закаты не всем суждено. У певцов фронтовых и окопных поэтов обрываются жизни внезапной войной.

Веет с кухни рокадной тёплым запахом хлеба. Сводит зубы от стылой баклажной воды. Нам готовит сюрпризы опасное небо, и резервом опять пополняют ряды.

Где-то ухает ГРАД, запуская ракеты. Здесь нет места живого на теле земли. Нас утюжит осколками залпов ответных, а вверху потянулись на юг журавли.

Мы на фронте в боях наторели бесспорно, выживая средь ада дронов, мин и свинца на плацдармах, пропитанных запахом скорбным, не давая ни шанса оголтелым лжецам.

Нам на фронте за доблесть вручают награды. Иногда и посмертно - война есть война. Мы останемся в фильмах, стихах и балладах, в пепле горькой эпохи сохранив имена.

БОЙ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ

Смолк автомат и пусты все четыре рожка. Не откликаются мне ни Толян, ни Андрюха. У БТРа не слышно рычанья движка, а вдалеке борт, охваченный пламенем, рухнул.

Бой беспощадный по нынешним меркам войны. Ни головы не поднять, ни покинуть укрытья. Вряд ли случится, что будем мы все спасены, сжатые обручем жёсткого кровопролитья.

Здесь понимаешь, как жизнь человечья хрупка. Словно ползёшь наугад через минное поле. И ощущая осколочный свист у виска, молишься, чтобы Господь упокоил без боли.

Скрылось всё лучшее в омуте прожитых дней. След на земле, что оставлен тобою - ничтожен. Если нащупаешь выход в безбрежном огне, значит, считай, что отмечен знамением божьим.

Стихли разрывы и с севера рваный туман начисто скрыл перемолотый ад заварухи. Крестик нательный целую - он мой талисман. Может быть всё-таки живы Толян и Андрюха?

Бруствер окопный… Ползу и смотрю на тела… Вот в незакрытых глазах цвет небес оловянный. Это Андрюха… Душа в небеса вознеслась. Рядом лежит, что осталось от друга Толяна.

Я зарыдал как немой, но в белёсую взвесь канул мой хрип, словно что-то случилось со слухом. Завтра, как хищная птица, прискорбная весть в кровь исцарапает ждущих Толяна с Андрюхой…

СНОВА

Снова танки в окраинах лязгают средь развалин сгоревших домов, и пожары смертельными плясками судьбы жрут под прикрытьем дымов.

Снова птичье не слышится пение, в небесах только гвалт воронья. И, столкнувшись с войной, поколение жизни смысл изменяет в боях.

Снова громом звучит артиллерия, и борты с высоты сеют смерть. А держава смирилась с потерями, чтобы твёрдой остаться суметь.

Снова гибнут герои не книжные, и в дрожащих объятьях ночей фото павших стоят неподвижные в огоньках поминальных свечей.

Снова сдержит эмоции нация от написанных кровью страниц, но цена цели спецоперации выше самых предельных границ.

Снова память, распухнув от подвигов, не засохнет, как кровь на траве. Запоёт в затухающих отзвуках возвратившийся в лес соловей.

ТЯЖЁЛОЕ

Я получил тяжёлое от беспилотника. Спасибо, что не в голову: как фарш - моя рука. Чего-то жду который час в раздолбанном леске, и коль не попаду к врачам, конец невдалеке.

Он целил в жертву тщательно, пропеллером шурша. С итогом отрицательным не справится душа. И будет цинк, и будет вой, могила, крест, венки… Вдруг голос сбоку: - Боже мой! На помощь, мужики!!!

У ангела-хранителя, видать, расклад иной. Я с финишем сомнительным был выплюнут войной. В сознанье ускользающем ловил обрывки слов: - Он вроде жив пока ещё… - Похоже, повезло…

Уж третий день в палате я как будто сам не свой. Угрюмый и подлатанный, но главное - живой. Пусть левую оттяпали, себя, как есть, приму. С зажившею культяпкою освоюсь по уму.

Теперь не жить расхристанным весёлым пареньком. Медальку серебристую вручил мне военком. И правую пожал он мне, и обнял как сынка. Я на судьбу не жалуюсь, хоть и грущу слегка…

ПОЗЫВНОЙ "КАТРАН"

Обувь в слякоть макая, шепчет: - Служба такая... Дождь студёный промочит аж до мозга костей. Обстановка штабная. Кредо – Бог его знает. И мозги заморочат тьмою худших вестей.

Взят разрушенный город... К чёрту все разговоры! К чёрту все позывные! Не на месте душа... Каждый день – откровенье. На исходе терпенье. И в миры неземные близок каверзный шаг.

Крупным шпарят с высотки. Нынче – много "трёхсотых". Снова в сердце иголки и вокруг суета. Смерть всегда аномальна. Градиент максимальный. Гвозди тяжкого долга, как в ладонях Христа.

Память путают сводки. Цепи строчек коротких, как шальные дождинки, по карнизу стучат. Мочи нет разбираться в какофонии раций. Вот бы стать невидимкой ну, хотя бы на час.

Плачет серое небо. Нынче – быль, завтра – небыль. Где-то в недрах грудины резко плавает ритм. В треске матерной брани - «Вызываю Катрана!» И, как острою льдинкой, что-то колет внутри...

БЕЗНАДЁГА

Огорошил конверт казённый. Побледнела от «формы двести»… Сын причислен в ней к вознесённым в мир иной, но с клеймом «безвестно».

Бланк заполнен рукой небрежно. Сразу видно - насквозь фальшивый. Жизнь теперь уж не будет прежней. Так она для себя решила.

Год искала его останки по тылам в морозилках моргов. Ей шипели не раз - Отстаньте!.. И от этого было горько.

Госпитальные бюрократы, безучастность штабная к людям. Мать любые пробьёт преграды и отчаиваться не будет.

Фото детские из архива пересматривала ночами. Мир вокруг оказался лживым, отвратительным и печальным.

Наступают в борьбе пределы. Безнадёга гадюкой влезла. Видно, где-то сыночка тело в хищной пасти войны исчезло,

как на капли распался иней, разогретый теплом весенним. И осталось лишь только имя да молитвы о воскресении.

ДЕМЬЯНЫЧ

Демьяныч сидит на завалинке, и гладит любимого пса. Он нынче расправился с «маленькой», с отрадой смоля самосад.

Он выпил за то, что сложилось бы, и сын возвратился с войны. А то, у семьи Новожиловых покоятся в «цинках» сыны.

Хоть вести приходят тревожные, ан, неча их в ступе толочь. Все домыслы пустопорожние он гонит, как водится, прочь.

Жена у иконы с лампадою молитвы читает святым. Листва в палисаде нападала, на клумбах завяли цветы.

Поклёвана крыша сороками, подгнили венцы по углам. Война затянулась со сроками, а все не под силу дела…

Бессонница нынче наведалась, и приступ случился седьмой. Он справится с этими бедами, коль сын возвратится домой.

Взвивается в синь предвечернюю густой самокруточный дым. Под звёзд небосводным свечением он вспомнит себя молодым.

Судьбу матюгнёт окаянную, притопнув ногою хромой. Давай пожелаем Демьянычу, пусть сын возвратится домой…

ФРОНТОВАЯ БАНЯ

Тыловик-капитан в третий раз приволок купол ветхой палаточной бани. Там есть каменка, веники, бочки, полок, половик из портяночной ткани.

Наш походный шатёр скрыл от глаз соснячок, вьётся дым через сеть камуфляжа. Да засунут в сугроб остывать "крепнячок" в под завязку наполненных фляжках.

Мы - народ фронтовой, позабывший комфорт штатской жизни, войною разбитой. Банька редкая нам - однодневный курорт у нагретых камней из гранита.

А поддай-ка парку! И настой не жалей! Прохвати ягодицы дубовым! Лепестками раскроются души в тепле. Будь здоров, брат! И ты будь здоровым!

Лапник колется в пятках и катится пот вдоль по телу к ступням ручейками. Мы на час отрешимся от дённых забот и подружимся снова с мозгами.

По три шкуры дерёт с нас бессрочно война, порох въелся надолго под кожу. А духмяного знойного пара волна сор душевный внутри уничтожит.

И водицею талою смоем грехи, и очистим зажившие раны, и до дрожи прогреемся жаром сухим, и побудем в объятьях нирваны.

А поддай-ка парку! И настой не жалей! Ждёт за баней блиндажная кровля. Энто дело - как божья слеза на столе. Будь здоров, брат! И ты будь здоровым!

СПЕЦНАЗУ

Грусть блиндажная накатит. Поворкуй со мной, браток. Ведь плечом к плечу в бригаде, на ранения не глядя, служим вместе лет с пяток.

Шестиструнная не строит: ржой подёрнуты колки. Но бывает, что, порою, настежь душу ей открою под порывами тоски.

Зев бревенчатой землянки по ночам глотает нас. А вокруг, повсюду, глянь-ка, смертоносные поляны, где редеет наш спецназ.

И всё больше стали дозы, чтобы сдюжить эту жесть. От прозрачного наркоза боевая эта проза не свербит в мозгах уже.

В переделках этих дважды с миром мог проститься я. Даже с адской к жизни жаждой выживает здесь не каждый в этих чёртовых боях.

Что ж… Махнём с тобой по двести за спецназ, за жизнь, за фарт! Пусть хранит нагрудный крестик. А струна звучит, хоть тресни, вместо «ми» как нота «фа».

СОЛДАТСКИЕ СНЫ

Сон… В блиндажных сумерках вонзится. Сон… Как когти вещей чёрной птицы. Сон… Смешает будущее с прошлым. Сон… Внутри всё светлое раскрошит.

Фронт… Опять все нервы на пределе. Фронт… Остаться жить мы так хотели. Фронт… На передке мы все мишени. Фронт… Здесь отпускают прегрешенья.

Штурм… Ползём сквозь минные султаны. Штурм… Всерьёз задело капитана. Штурм… Здесь даже солнце не такое. Штурм… Нам повезло, браток, с тобою.

Звон… Как будто колокол набатный. Звон… От звуков скальпелей в санбате. Звон… В ушах от залпов самоходки. Звон… От рюмок с фронтовою водкой.

Дом… В землянке снится он ночами. Дом… Его тепло не замечали. Дом… Где за окном щебечут птицы. Дом… В тебя живым бы возвратиться…

Шаг… Туда, где шансы выжить зыбки. Шаг… Где смерть стирает с лиц улыбки. Шаг… По адской или райской тропке. Шаг… В бессмертье он, а может в пропасть.

След… Навек оставленный солдатом. След… Последним станет он когда-то. След… Где пядь земная под ногою. След… Впечатан песенной строкою.

Флаг… От ветра морщится волнами. Флаг… Как воин он в боях изранен. Флаг… Крылом прицельно сбитой птицы. Флаг… На цинк трёхцветием ложится.

НАВАЖДЕНИЕ

Он на бруствер упал как подкошенный: в грудь вошла смертоносная сталь. Сверху солнце слепящей горошиной убегало в багровую даль.

Двадцать лет уместились в мгновение скорых кадров немого кино, но почудилось прикосновение… - Это мама… Я рядом, сынок…

Словно в детстве недавнем ладошкою провела по упрямым вихрам. - Потерпи, хоть и больно, хороший мой… И как эхо затихла в ветрах.

Грохот боя сменился беззвучием, будто кто-то ослабил тиски. Влезла смерть пеленою ползучею, как змея в неживые зрачки.

Мир накрыл безразличия саваном, но атакам не видно конца.

Где-то жизнь зарождается заново по вселенским законам Творца…

ВОЕННЫМ ВРАЧАМ

Если в бою не погиб – может кто-то дотащит до брезентовых стен госпитальной палатки в тылу. И, возможно, окажутся лишними цинковый ящик да листок "формы двести" с печатями в нижнем углу.

Тарахтит генератор, дымя острой дизельной гарью. Свет мигает несносно, в сердцах матерится хирург. Стало нечем дышать в лазаретном тошнотном кошмаре. Банки кофе и курева снова не хватит к утру.

По фамилиям галки поставлены в списках счастливцев, и «трёхстотых» уже распихали во чрева бортов, но из памяти вырвать нельзя искажённые лица перебитых мальчишек под белой одеждой бинтов.

Эх, послать бы войну эту нах и не резать по нервам, да от жуткой работы по-волчьи не выть по ночам. Только душит солдатиков злая костлявая стерва, не давая ни шанса на отдых военным врачам.

Грубо требует с них непомерно высокую плату за победу над смертью, почти ежечасно, война. И всплакнёт медсестричка в забрызганном кровью халате. А в суточных сводках не пишут врачей имена...

НАГРАЖДЁН ПОСМЕРТНО

А ему не узнать и ему всё-равно, что зачислен посмертно в Герои. Жизнь оборвана, будто бы плёнка в кино, и сейчас его в глину зароют.

Опустили в могилу... И комья земли заплясали по цинковой крышке. Тихий голос комдива: - Спасти не смогли... Ты прости нас, прости нас, братишка!

На подушке из бархата блещет Звезда, отражая светило в зените. Он на грудь не наденет её никогда: может быть, лишь в гравюре гранитной.

Поменять бы случайный высокий почёт на остаток несбывшейся жизни. Только смерть открывает погибельный счёт, забирая сынов у Отчизны.

У полковника в горле застряли слова. Смог сказать: - И один в поле воин... Вдруг завыла волчицей бесслёзно вдова, грянул залп караульного строя.

Дух от хвои в наставшей внезапно тиши запах водки заглушит привычно во помин улетевшей на небо души, там, где нет ни наград, ни отличий.