Lies, lies, LIES!

Ересь

"Бог есть", – твердят нам с раннего детства,

И, догмы храня глубоко в сердце,

В мир идём, проклиная всю ересь,

Не зная, что есть в этом мире просветы.

Я знаю, что не являюсь авторитетом,

Что я не стандарт, не образец подражания,

Уж точно не Бог и не пророк,

Я человек, как ты и все мы.

Им нужна комфортная жизнь.

Они путешествуют, чтобы не голодать.

Они зарабатывают на жизнь декорациями,

Ибо для них Бог – продавать.

Сделаешь один шаг – всё продолжится.

Сделай один выстрел – всё закончится.

Прекрасная дымка

Как больно на дне, в конце тоннеля, Видеть дыру ярко-алого рассвета. Демиург, проклятье человека, Чьи дети мы? Не говори.

Дай руку мне, Такое чувство, словно разрубили меня. Демиург, проклятье человека, Дай мне увидеть Бога-отца.

Если наступит день, Я начну проповедовать Боль отрока, слабость отца. Нет связи у человека. Чьи дети мы? Скажи, не говоря.

Господи, молим, не дай им угаснуть, Не дай нам исчезнуть во тьме. Грязно-жёлтого цвета пятно на стекле. Не дай нам уйти в небытие.

В открытых глазах Я открыл наши жизни. Столько дней впереди, Но никак не вблизи.

Тьма поглощает надежду, Ломают нас все, Словно мы грязное пятно на стекле. Ресурсы мы в чёрной дыре.

Мы все упадём И будем заперты с Богом. Если день будет снова, Уйти не проблема.

В этой прекрасной дымке Я воспрянул от прекрасного сна. Этот прекрасный сон, Демиурга коснулся он.

Ты на коне, на статном скакуне, Ты видишь погибающую веру? Спустя век – тот же замысел, Та же старая судьба, та же линия.

В этой прекрасной дымке Я восстал от прекрасного сна. Этот прекрасный сон, В дымке очнулся он.

От уха до уха

Иногда я смотрю в небо, Но, может быть, там не на что смотреть. Если я в него не верю, Почему он должен верить в меня?

Я так боюсь раскрывать секреты, Они разрывают меня. Нельзя просто поверить, Что солнце стоит надо мною, светя.

Чувство вины как море, Эта болезнь прогрессирует. Они затопляют нас в море. Они тянутся к нам по земле.

Я могу улыбаться, Но буду счастлив тогда, Когда ты порежешь меня От уха до уха.

Все мы носим вещи внутри, Которые никто не сможет увидеть. Волки у моей двери, Нет времени себя ненавидеть.

Единственное, что я знаю наверняка, То, что я не могу спать по ночам.

Стрелки сломанных часов

Мы смотрим на стрелки сломанных часов, Дни сменяются ночами среди пустых площадей. В тот день исчез я, потеряв себя, Потому что, умерев, он унёс часть тебя.

Если бы печаль могла построить лестницу, А слёзы — указать путь, Я бы поднялся на Небеса вернуть Его, что... "Не теряй надежды, друг, Это неконечный хук".

Не будет времени на прощания, Ни шанса на примирение. Ни чёртового объяснения, Ни смысла в исправлении. Я смотрел, как его смерть пожирает тебя, Видя сломанные часы без отклонений, Чьи стрелки прекратили бить навсегда.

Смерть — всего лишь глава, Поэтому вырвем страницы вчерашнего дня. Смерть — всего лишь горизонт, Поэтому перейдём на новый фронт.

Если бы печаль могла построить путь, А слёзы — его вернуть, Я бы поднялся на Небеса к тебе Отдать, чтобы ты вернул его ко мне.

Ты хочешь унести его с собой, Но он ещё живой! Смертей бесконечный поток, Но я к такому не готов.

Сын Каина

Слишком умён. Аккуратен, прилежен.

Слишком хорош. Свят и здоров.

Слишком нормальный. Уравновешен.

Идеальный – эгоцентрист.

Появился внезапно, из ниоткуда,

Меняет баланс. Человеческий сын,

Решает напрасно. Летит в небеса.

Не видя подобного, видят врага.

Боже, за что попал я в логово змей?

Почему я должен пресмыкаться пред ними?

Не видя сына Адама, видят нарцисса,

Словно средь нацистов здесь он еврей.

Богооставленный, ересью полный,

Каина сын, Демиурга печать.

Скажите: в чём секрет принятия вашего Бога

И какова Вавилона нового знать?

Где совы знают моё имя

Место, где совы знают моё имя, Наступает зима. Людей больше здесь нет, Кроме меня.

Я потерял воспоминания о тех днях, Когда мы не были брошены на произвол судьбы. Почему бы нам не закрыть глаза И, в сон погрузившись, уйти?

Солнце удаляется само по себе, Течение дней, потраченных мною впустую, Я чувствую, как лето ускользает Сквозь стареющие пальцы, сквозь стареющую руку.

Совы кличут, знают моё имя; Мне недолго осталось. Вынужден идти по выбранному мною пути, По-прежнему ничего не менялось.

В прошлом есть тепло, которое так знакомо, В молодости есть место надежде. Сколько времени я провёл в самодовольном гневе прежде, Чем совсем забыл, зачем сюда пришёл.

Я ещё помню лучшее время: Слова были такими громкими. Когда ты ушёл отсюда, На меня возложили бремя.

Оставшись на планете лишь с совами, Не найду здесь того, что называлось годом. Средь камней с окровавленными ладонями Я никогда не назову это место домом.

Всё, над чем мы трудились, исчезло, И я буду продолжать убегать, отдаляться, Встречая дни, что не собираются кончаться. А на планете всё зеленело.

Неудовлетворёнными мы возвращаемся к тому, чем были раньше; И я двигаюсь обратно, в ничто, в место, что не могу вспомнить, дальше. Я возвращаюсь туда, где меня практически умертвили, Изменяя от человека к зловонной гнили.

Я стою в зале своего королевства, Поглощённого давно уже планетой. Лица всех присутствующих на этом свете Также реальны, как пустое место.

Место, где совы знают моё имя, Наступила зима. Людей больше здесь нет, Даже меня.

Холод

Они идут за мной, Погружаясь с головой. Плывут, минуя дискомфорт, Пробиваясь в фьорд.

Холод, внутри лежащей глубины, За слоем вечной вины. Холод — отец ненависти, Прародитель целостности.

Оно преследует сквозь лишённое. Оно приоткрывает пасть, питаясь. Оно любит моё прошлое. Оно зажимает в руке, издеваясь.

Давно позади, Они уже вблизи. В состоянии максимальной концентрации, Прошедшие курс имитации.

Падаю так глубоко, как смог сам вырыть, Нет пробоины, чтобы выплыть. Смотрю за восходом и пропускаю своё спасение, Готовясь начать полное погружение.

Я сожалел, что умел летать. Сожалею, что мог видеть. Место, где могу кричать. Оно — то, с чем не могу совладать.

Ей не нужна была причина. Здесь не выживешь без адреналина. Бросило в бесконечный сон без управления. Оно смотрит, не окажешься вне её поля зрения.

Бьёт по больному, разрывая звуком, — Она так красива, пока не откусит ухо. В один день тишина переполнит мой мозг, Пока ослабевший организм промозг.

Она холодно соблазнительная, Как и необычайно разрушительная. За вечной мерзлоты слоем внешним Вернувшись, никогда не буду прежним.

Кошмар, из которого не выйти, оно создало. Я потерян. Оно день за днём лгало. Когти расправляя аккуратно, Эхо рыка посылает мне обратно.

Has No Paranoia

Crucify your ego It’s useless anyway Walk around Oswego Why are you trying to save yourself?

One said you were fired From your next job You don't know how to be tired From world's aggressive mood

You are just insane Because no one will buy a second home So you're stabbing in your vein You don't know how to be

It's just like you to try To feed the ATM a cat Try to put a gun in your eye There will be money for a new day

Maybe I am the paranoia But what does it solve? I'm like a giant sequoia No one said when I should run

Day

The walls have become the floor You cannot guess where Earth is This is a concrete soil God draws the blueprints wrong The violet ray of the star is shining The judge of the Crimson King is coming

Every day citizens of cosmic city pray to Jupiter The triangle was depicted by king's herald A merchant from Saturn sells emeralds Visitors hurriedly go to the end-to-end theater Everyone is worried about the main event of the year Which has been, is, and will be held here

And some kind of creature in an interstellar burst Will destroy this filthy world But for now, the new airbags stay furled Humanity has a chance to live in the universe They don't know who they worship Maybe they’ll call upon someone who will rip

The Crimson King has never existed In the sense in which they see him Endless songs of praise and hymns Each of them has twisted And until the judge is shown The Crimson King sits on the throne

Норвежская баллада

I Вечер пал на шпили церквей, Ветер стих — ни вздохнуть, ни вдохнуть. Эмили у края ветвей Собирала хворост в суму свою. Жуть.

Тишина обнимала холмы, Лес молчал, навострив стволы. Где-то там, за границами тьмы, Зрели громы, как стоны иглы.

Воздух стал тяжелее свинца, Птицы смолкли — ни крика, ни нот. Только хруст сухостоя, слышимый нами, Да далёкий, глухой, как живот,

Первый рокот — предвестник грозы, Что идёт из-за гор, из-за скал. Эмили считала стебли и лозы, Но внезапно — застыла. Узнал

Шаги слух. Слишком близко. Зачем? Обернулась — и видит: стоит, Мнёт картуз в кулаке, и совсем Недалёко. И сердце болит.

Ларс. Свой парень. Обычный. Как все. Ни урод, ни красавец, ни зверь. Только взгляд — как клеймо на избе, И упрямство, которому верь

Не велит, но оно всё растёт. — Эмили, — говорит, и шагнул Ближе, ближе. — Чего ты, как лёд? Я ж к тебе, я ж не враг, я ж не дул

Вслед тебе. Ты чего от меня? Все давно поженились, гляди. Вон у Оле — дитя уж полгода, У Марты — второй на подходе. Одни

Только я да и ты, Эмили, вместе молчим. Не дело. Пора. Я же вижу, ты ждёшь, Только виду не хочешь подать. Простим Всё, что было. Пойдём. Ну, что ж?

Она молчит. В руке — ветка, белеют костяшки. Смотрит мимо него, на лес, в темноту. Он не видит, не чувствует — он, как монахи, Вбил себе: «Добьюсь. Я смогу. На льстецу

Не поймаю, так силой возьму». Но не силой же? Он не злой. Он просто не слышит «нельзя». — Ларс, — тихо сказала, — иди. Не просила Я тебя никогда. И сейчас — нельзя.

— Почему? — в голосе сталь зазвенела. — Чем я хуже? Я ж не пьян, не урод. Я ж тебя, как умею, люблю. Неужели Не видать? Или кто тебя ждёт?

Из-за моря? Из города? Кто? Здесь твой дом. Здесь твоя земля. Я упрямый. Я всё равно добьюсь. Вот Узнаешь ещё ты меня.

Он шагнул. Она — попятилась в лес. Он ещё — и ветка хрустнула под ногой. — Не ходи, — прошептала. — Здесь обрыв и отвес. — Не боюсь. Я с тобой. Я — твой. Мы — одной

Кровью, одной землёй. Не чужие же мы. — Нет, — сказала она. И шагнула во тьму, Где деревья смыкались, как створки тюрьмы, Где никто не поможет уже никому.

Ларс остался на грани. Стоит, мнёт картуз. Туча выползла из-за гор, закрыла закат. — Эмили! — крикнул. — Вернись! Там буря! Я ж трус, Я ж не то... Я ж люблю! — Но назад

Ни шагу. Она не вернулась. Молчит лес. Только первый удар грома — как выстрел в упор. Ларс стоит, не решаясь войти в этот срез Между жизнью и тем, что закроет простор.

Он не войдёт. Он останется здесь, на краю. Будет ждать. Бояться. Злиться. Молиться? Едва ли. А потом повернёт в деревню, в келью свою, И всю жизнь будет помнить, как они замолчали.

II Шаг. Ещё шаг. И ещё. Темнота Обступает, как вата, глушит шаги. Эмили не помнит, как сжаты уста, Как ветки хлещут по лицу — ни ноги,

Ни руки не слушались. Только вперёд, Подальше от края, подальше от тех, Кто остался там, где небо всех ждёт, Где последний вечерний, прощальный смех.

Лес дышит. Тяжело. Не в такт с её грудью. У него своя жизнь, своя тишина. Она чуждая здесь. И деревья, как судьи, Склоняются, шепчут: «Ты нам не нужна».

Но поздно. Назад не вернуться. Дорога Исчезла за первым же поворотом стволов. Теперь только вглубь, только в сердце, где много Того, что не спросишь ни у кого.

Компас пляшет. Стрелка дрожит, как осина, Мечется меж севером и пустотой. — Куда ты ведёшь меня? — шепчет душа Эмилина, Но ответа не слышит. И вдруг — стой.

Тишина стала плотной, как стены жилища. Воздух сжался, застыл, перестал течь. Кто-то здесь. Кто-то близко. Кто-то здесь рыщет Её пульс, её страх, её тонкую речь.

Она слышит, как сердце стучит в ушах, Словно кто-то за много миль его ловит. Лес молчит, но молчанье — не страх, А предчувствие. Кто-то там, наготове,

Смотрит. Ждёт. Наслаждается игрой, Переходом от страха к тому состоянью, Когда человек становится сам не свой, Когда сдаётся, теряет последнее знанье.

И тогда — свист. Тонкий, как лезвие, Режет воздух, ввинчивается в висок. В нём приказ: «Иди. Здесь спасение твоё. Здесь покой. Здесь конец. Сделай шаг, ещё шаг».

Эмили идёт. Не своей волей — чужой. Ноги сами несут, глаза смотрят в пустоту. Лес расступается, шепчет: «Следуй за мной». Кто-то там, впереди, примеряет свою высоту.

И она видит. В просвете меж чёрных стволов — Силуэт. Человеческий? Нет. Не похож. Выше сосен, выше ночных облаков, Тот, кто ждал её здесь, тот, кто знает, что ждёт.

Четыре метра. Тощий, как скелет, Костистый, острый, безгубый рот. Глаза — две чёрных дыры, где света нет, Где смерть живёт и оттуда поёт.

Вместо головы — олений череп с рогами, Белая свалявшаяся шерсть до земли. Пальцы длинные, с когтями, с ножами, Что спокойно черепа пробивать могли.

Вендиго. Древний охотник. Хозяин лесов. Тот, кто любит игру, кто ведёт её тонко. Кто умеет позвать голосами отцов, Кто умеет смеяться, кто плачет ребёнком.

Он смотрит на неё. Чёрные дыры глаз Вбирают её страх, её боль, её душу. — Ну, здравствуй, — скрипит он. — Я ждал тебя. Сейчас Мы станцуем с тобой. Я не трушу,

Я не спешу. Я люблю этот миг, Когда жертва ещё не знает, что поймана. Ты будешь бежать. Я буду молчать. Лишь крик Твой последний горный хребет огласит.

Он делает шаг. Земля стонет под ним. Тьма сгущается — на час раньше срока. Волки воют вдали, вторят хором лесным, И вороны кружат над дорогой широкой.

Эмили пятится. Падает. Встать не способна. Сердце колотится, как птица в силках. Вендиго наклоняется, тянет к ней морду, Когти уже в нескольких вершках.

— Ты вкусная, — шепчет. — Я чую твой страх. Ты сладкая, как последний вздох перед тьмой. Я буду есть тебя долго, на всех языках Воспевая наш пир, наш танец с тобой.

Но вдруг — замер он. Повёл головой. Ноздри втянули воздух, как зверь. Что-то новое, странное, неживое, чужой Запах, звук, свет — не понять, но поверь:

Там, за грядой, где деревья реже, Где скала поднимается к небу стеной, Что-то есть. Что-то, что не даёт, как прежде, Наслаждаться охотой. То, что шлёт всем покой?

Нет, не покой — тревогу. Страх. Но не тот, Что у жертвы в глазах, а иной — древний, свой. Вендиго отступает. Впервые. Вперёд Не идёт, а пятится, словно впервые живой

Перед мёртвым. И шепчет: «Там кровь. Там Он. Тот, кто не должен здесь быть. Тот, кто старше меня. Там распятие. Там запретный закон. Там — не моя земля. Там — не моя стряпня».

Он смотрит на Эмили. Голод в глазах не угас, Но что-то сильнее велит: не тронь, обойди. — Иди, — скрипит он. — Иди. В последний раз Я тебя отпускаю. Туда, впереди.

Там решится твоя судьба. Не моими руками. Там, где кровь течёт из проколотых рук. Я не пойду за тобой и не буду средь вас. Этот пир — не для нас. Для нас он недуг.

Он исчезает. Мгновенно. Как не было. Только тьма отступает, светлеет восток. Эмили одна. Но теперь ей не верится, Что спаслась. Что всё это — не урок,

А отсрочка. Она поднимается, смотрит туда, Где за чёрными скалами что-то алеет. Там, где Вендиго не смеет ступать, где вода Не замерзает, где кровь, не старея, теплеет.

И она идёт. Не потому, что есть силы. Их нет. А потому, что некуда больше идти. Там, за грядой, за краем могилы, Кто-то ждёт её. Кто-то, кто сможет найти.

III Она выползла на берег речки, Где вода не желала замерзнуть вовек. Подломились колени, повисли крылечки Запястий, и понял замерзший человек:

Этот лес — не про сосны и не про валуны. Этот лес — это сбившийся с курса ковчег. Здесь деревья — как гвозди в одну сторону вбиты, И скрипят, словно ставни, под тяжестью вех.

Подняла голову. Чёрный на сером. То, что увидела, — не умещалось в груди. Там, на скале, пригвождённый к ней телом, Тот, кого быть не могло впереди.

Он висел, склонив голову. Взгляд — только вниз, Туда, где кровь собиралась в ручей у подножья. Ни пророка, ни Бога — лишь мокрая высь, Лишь молчание, ставшее плотью. Осторожно

Она узнала. Ладони прижала ко рту, Чтоб не крикнуть, не рухнуть, не взять и не взвыть. Этого не могло быть. На этом посту Должно быть пусто. Здесь некому быть.

Он умер. Две тысячи лет. В другой земле. Он воскрес — так сказано. Он на небесах. А это висит на скале, в декабре, во мгле, И молчит, и кровь течёт на камнях.

— Господи, — шепчет. — Господи, это Ты? Тишина. Только капли стучат по камням. Он не смотрит. Ему до неё — с высоты Креста, до неё ли? Он там, по ту сторону, сам

В своём вечном распятии, в своей вечной тоске, Не замечая, что кто-то ползёт к нему в кровь. Она ждёт, что он поднимет глаза, и в этой тоске Увидит и скажет: «Зачем ты?» Но вновь

Тишина. Только кровь. Только тёплый пар, Поднимающийся от ручья к ледяным небесам. Эмили делает шаг. Ещё. Это дар Или кара — она не поймёт. Но там,

В этой тёплой реке, что течёт из Его руки, Есть единственное, что не отвергло её. Лес гнал её. Вендиго ждал у реки. Ларс остался на грани. А здесь — жильё?

Нет, не жильё. Не приют, не спасенье, не свет. Просто кровь. Просто тепло. Просто то, что не льёт Ниоткуда, нигде, никогда. И ответ Не придёт. Он молчит. Он не встанет. Он ждёт?

Чего? Кого? Эмили не знает. Она Подходит ближе. Кровь доходит до колен. Он не смотрит. Ему не нужна она. Только капли стучат, отмеряя взамен

Время, что остановилось. Или его больше нет. Эмили смотрит на руки Его — на разрывы, Откуда течёт этот тёплый, густой, неземной Свет, что кровью зовут. И она, прозревая, что живы

Только те, кто уходит, — кладет ладонь В алый поток. Он принимает. Ладонь не жжёт, Не леденит. Просто тепло, как огонь, Но без пламени. Просто вода. И вот

Она понимает: Он не спасёт. Он не здесь Для неё. Он здесь для чего-то другого, давно, С того века, когда пригвоздили, и крест Не пустует, и кровь течёт, и в окно

Этой ночи, этого леса, этой скалы Смотрит кто-то, кто выше, чем Бог и чем смерть. Эмили падает на колени средь мглы, Не молясь, не прося, не умея терпеть.

— Я пришла, — шепчет. — Я не знаю, зачем. Ты не смотришь. Ты молчишь. Ты не здесь. Но я здесь. И в крови я Твоей. И ни с чем Не уйду. Потому что некуда. Весь

Лес остался за мной. И Вендиго ушёл. И Ларс там, на опушке. А я — у креста. Ты молчишь. Это, видно, мой удел. Быть одной. Даже здесь. Даже Ты. Пустота

Отвечает мне. Только кровь течёт, Только пар поднимается к небу, где нет никого. Эмили закрывает глаза. И вот Ей становится всё равно. Всё мертво,

Кроме этого теплого алого языка, Что лижет её ладони, колени, бока. Она ложится в ручей. Она глубока, Как никогда. И над нею — ни облака,

Ни ответа, ни взгляда, ни слова, ни тьмы, Кроме той, что внутри. И последнее, что слышит она: Капли. Только капли. И шум той самой, Что течёт и течёт, и которой не нужно дна.

IV Кровь Христа. Это слово она повторяла, Когда пальцы чернели, сжимая кору. Это слово в утробе утробно звучало, Заменяя молитву, надежду, искру.

Кровь Христа под ногами — не тает, не стынет. Кровь Христа добирает свой путь до низин. Кто-то там, на Голгофе, её не оспорил, Кто-то здесь, в Норвегии, был лишь один.

Поднимается ветер с востока, с заката, Раскачивает сосны, как звон меди лом. Эмили, Эмили, ты слишком богата, Ты купила весь лес этим алым рубцом.

Эмили, ты рождена в лютеранской семье. О Боге говорили тебе с детских лет, О милосердии и Его доброте. С пастором сельским говорила тет-а-тет.

Но что же? Ты видишь пред собою немого, Несильного и молчаливого всесвятого. Или просто не хочет говорить он с тобою? Не о таком ей говорили Боге.

Она вспомнила вдруг: пастор говорил, Что Христос победил смерть и дьявола с ней. Но здесь он висит. И нет никаких сил. И Вендиго ушёл — не от силы, от тени своей?

Или правда: есть что-то, что выше охоты, Выше леса, выше голода, выше зимы? Не победа — а тишина, и в ней ноты Того, что не нужно победы. Что мы

Не поймём никогда. Что язычник бежит Не от силы — от слабости, ставшей стеной. Эмили в крови Его тихо лежит, И над нею — ни слова. Только покой,

Чуждый, холодный, как этот снег, Как этот лес, как эта скала. Но он её принял. Хотя бы на миг. Хотя бы так.

V — О, сон! Это был лишь сон! — Эмили, с подушки голову приподнимая, Чувствует, как тревожит её боль головная. — Какой ужасный был же он!

Но слышит тихий плач Агнесы, Матери родной своей. — Боже, очнулась! Эмилина! Нашли тебя в крови твоей.

Маркус, плотник, тот, что Крышу чинил нам в прошлом году, С утра пошёл с другими в лес. Тебя нашли на берегу,

Где Кровавой рекой кличут испокон веков За красный цвет воды. Ты вся в крови была, без слов, Без памяти. Мы ждали беды.

— Но крест? — Эмили шепчет. — Там, на скале, Распятый был. Он кровью истекал. — Дочь, нет там креста. На той земле Лишь камни да вода. Ты, видно, устала, Замёрзла, бредила. Три дня В лесу — не шутка. Пей, вот вода.

Эмили смотрит на руки. На них — ни царапины. Но мать сказала: «В крови нашли». Подходит к окну — снег за стеклом, краски размазаны. И тихо так, словно её никогда не жгли

Ни когти Вендиго, ни взгляд распятого. Только вдали, где лес уходит в туман, Что-то блеснуло — то ли железом проклятым, То ли просто вода, то ли ей, сумасшедшей, обман.

Born to Die Will Die

People are passing by, Not noticing me, The days just pass me by As I plunge the drug into my vein.

Jesus, why have you forsaken us? Are we worthy of happiness? Do we need someone to trust? Jesus, why are we compelled to break? Am I worthy to know the things That others cannot take?

The sober ones don't dare to face the world, It's a sight too stark to see. Diving deep into this hazy swirl, You might just catch a glimpse of deity.

A man can live without the sting If he does nothing, stays inside. But others tear themselves to shreds to bring Some meaning from the rising tide. No, he is not free — The one born and raised behind the glass.

Death is breathing down his neck. Born to die will die. The truth that fate has set Is every man's own lie.

God, just let me see! Peel this film from my eyes, And strip the urge to close them, too! I want to see this world before I disappear!

Время

Тикают часы, наполняя скучный день. Разбрасываешься по мелочам и тратишь время впустую. Вертишься вокруг клочка родного города, Ожидая, когда кто-то или что-то укажет путь.

Ты не заметил, как пролетел ещё десяток лет. Никто не сказал, когда бежать, и прозевал выстрел сигнального пистолета. Каждый год всё короче, и времени на всё нет. Время вышло, думаю, что сказано много, песня спета.

Надоело лежать на солнце и глазеть из окна на дождь, Цепляться за жизнь со спокойным отчаяньем, в стиле англичан. Солнце относительно постарело, молодость — ложь. Я думаю, что слишком много сказал.

С каждым днём год всё короче. И ты бежишь за ним, пытаясь догнать. Но оно, обегая по кругу, за твоей спиной. Но ты уже немолодой. Солнце относительно одно и тоже. Учащённое сердцебиение, в дыхании перебой. На день ближе к смерти. Покой.

Ты молод, жизнь длинна, можно убить сегодняшний день. Всё — сплошная мигрень. Планы, что не сбываются или остаются на листах, Или все листы в пошлостях.

За полями далеко Звенят железные колокола про то, Чтоб, колени преклоняя, Слышали верующие слова заклинания.