Лестница без ступеней

Бросьте, товарищи, я пьяница

Бросьте, товарищи, я пьяница,

Я беспреданница.

Картуз прилип к голове,

Он на ней постоялец.

На руках моих бубонный багрянец.

Бог не нашёл мне управец.

Сон ко мне спокойный

Никогда не нагрянет,

Поэтому по вечерам

Мы распиваем.

Не богат, не беден

Не богат, не беден,

Не румян, не бледен.

Ждёт меня мёртвый светофор.

Зелёный,

Желтый,

Красный.

Для меня этот цвет совсем опасный.

Красный,

Желтый,

Зелёный.

Иду я снова,

Иду не видя ничего,

Иду я классно и потрясно,

Атлассно для других.

Может быть таких же , как и я.

Иду не замечая,

Как грузовик меня таранит,

И я не замечаю,

Моих костей звенящий хруст.

Лежу я на асфальте.

Проходят мимо

Классно и потрясно прохожие,

А может быть атласно,

На замечая ничего.

Я люблю тебя, Жизнь

Я люблю тебя, Жизнь,

Хоть это иногда и непросто .

Я люблю тебя, Жизнь,

Знай все это серьезно.

Я люблю тебя, Жизнь

В каждом звуке

И в каждом мгновенье,

В солнечном свете,

И в небесном томленье.

Знай, дорогая моя!

Знай, ничего не тая!

Слушай, как маяковская строчка пронзает небо. (Первоначальная версия)

Слушай, как маяковская строчка пронзает небо.

Но если бы Бога не было, я вряд ли в это поверил.

Звучат последние трели,

И давно сверлят наши двери дрели.

Последней весной я бы очутился просто в очередной луже —

назло всей стуже,

а может быть, вьюге.

Нет, вьюги не надо:

она давно потерялась в плитке из-под шоколада —

той самой зимой

здесь, на промерзшем парапете,

где мы клялись друг другу на рассвете,

что в нашей жизни не будет ни стужи, ни вьюги.

Все эти слова уместились бы в мои тёплые, удобные уги,

чертя ими круги,

терялись бы все

в снегу они.

Восседая на моем воображаемом троне,

я бы ныл и умирал здесь от боли.

Тролли, орки и другие странные существа

соорудили бы мне прочный подземный батискаф,

который бы мне стискивал со всей силы душу.

Давно прошло наше лето,

и я шуршу осенней листовой

по прекрасному небу.

Клетка моя стала уже.

Я готов снова к зимней стуже.

Друже, меня снова содержит мой

воображаемый рабочий класс.

Сжигая на заре последний атлас,

я покрывался плотным слоем золы.

Гудели от пламени тугие котлы,

варились в них черти и ведьмы,

мои грехи — прожигающие стальные плети.

Лети туда, где нас нет.

Лети, где небо съедает рассвет.

Лети, даже если тебе трудно.

Мне очень на этом парапете уютно.

Под ногами людно.

Бегут под ними машины, трамваи,

города и страны,

заблудшие во тьме мировые великаны,

которые давным-давно

в жерле вулкана,

под звук молотов, наш мир создавали.

Потом страдали, рыдали, морщились,

корчились от непонятной боли,

что передало им людское племя.

Тяжёлое для них это бремя.

Совершив в своей голове самотерракт,

они решили уйти навсегда во мрак.

Да как уйти, когда здесь такое?

Весь людской мир истощался и умирал

от этой боли.

«Дайте нам больше воли!» —

кричали они,

и наградили ею большие сыны

детей безымянной страны.

И я здесь стою на этом парапете,

пытаясь навсегда покончить с этим.

Лечу, где нас нет.

Лечу, где небо съест рассвет.

Лечу, и мне совсем нетрудно.

Мой старый мир

встречает новое утро.

Троллейбус

Она сидела сзади, у окна.

Плакала. Ревела. Была одна.

Трясло на стыках, кондукторша спала,

а эта боль в ней проводами шла.

Хотел подняться. Сжать билет в горсти.

Шагнуть. Сказать: «Потерпишь — отпусти».

Увы, не смог. Распятый на виду,

я сел, поник — и въехал в пустоту.

Смотрел я на неё. Тупым, постыдным взглядом,

который не становится ответом.

Не мог помочь. Никак. Ничем. Ни рядом.

И дрожью троллейбусной был раздетым.

О, Боже, как прекрасны эти очи,

в которых слёзы ищут — упокой!

Как будто город в час свой полуночи

вдруг стал одной слезою на щекой.

Мы ехали. Звенящая дуга

хваталась за провод, как я за надежду.

Она не знала: рядом — ни шага —

стоял никто, но рухнул, как под нею стены прежде.

Потом сошла. На мокрый, зимний асфальт.

Я высунулся в форточку: «Прощайте».

А ветер нёс трамвайный, гулкий фальцет:

«Вы извините... Вы меня прощайте...»

А троллейбус шёл дальше. Пустой, как бидон.

И в каждом стекле — та же девочка плакала.

И понял я: главное — не быть никем.

Иначе как подойдёшь? Никак.

Отрывки и обрывки

Отр и обр 1

Элвис, любой задорный танец твой —

Пресли, сотни женщин наблюдают за тобой.

А я — панк. Для всех ты попсовый бог,

Но я плюю на бархат твоих ног.

Ты король — на бархате, в золотой пыли,

Я — на рваных кедах, сквозь грязь земли.

Ты поёшь про любовь, закатив глаза,

А у меня в микрофон вросла слеза.

Но знаешь что, Элвис? В полночный час,

Когда гаснут софиты, и публика — газ,

Мы оба танцуем один танец — боль.

Просто твой — под рок-н-ролл, а мой — под соль.

Отр и обр 2

Элвис, любой задорный танец твой —

всё, что осталось от Америки той.

Пресли, сотни женщин смотрят на тебя,

я панк, и мне насрать, любя.

Для всех ты простоватый бог,

а для меня — пластиковый рожок.

Ты крутишь тазом, я кручу кулак.

Мы оба — клоуны. Но я не зряшный так.

Отр и обр 3

Элвис, любой задорный танец твой —

Пресли, сотни женщин наблюдают за тобой.

Я панк. Для всех ты простого бог,

но я скажу тебе меж строк.

Ты в белом клеше вышел из огня,

я в чёрной коже вышел из говна.

Ты целовал микрофон, как губы,

я целовал асфальт после любой борьбы.

И всё же — снимись с креста, король.

Я не плюю. Мне просто дико больно

смотреть, как ты танцуешь для толпы,

а я для стен своей пустой квартиры.

Твой танец — взлёт. Мой — падение вниз.

Но мы поём. Смотри, Элвис, держись

Кафка из Потеряевки

Я — моль шерстяного шарфа,

зависимая от пушистого шарма.

За съеденную мной одежку

меня ждёт карма:

пара шлепков —

и будет смертельная травма.

Размажут, убьют —

вот и на этом

весь мой трибьют.

Смущенная даль

Смущённая даль.

Прекрасный край.

Туда не ведёт ни один трамвай,

и даже ни скоростной поезд.

Долины здесь,

сказочный лес,

изумрудная травка,

леденистый лужок.

Вместо солнышка —

яркий кружок.

Тут каждый

забудет в автомате

свой полный рожок,

бросит из рук

разнопёрый флажок,

упадёт на траву,

услышит птиц

чудную молву

и навсегда забудет

обиду свою.

Враг теперь ему — друг.

Земляничный дух

теперь шёл от его

усталых рук.

Ладони цепляют землю,

и губы ей внемлют.

Ушёл печальный дух.

Чистым воздухом наполнилась

крепкая, сильная, здоровая грудь.

Будь и счастье, и радость,

цветов палитра красок:

красный, синий, жёлтый,

зелёный…

Ради таких моментов

на нашей планете жить — и стоит.

Память

Ни выстрела. Ни крика. Ни мольбы.

Лишь ветер тянет гарь из-под трубы.

Моя рука — на ржавом рычаге,

моя печать — на каждом кирпиче.

Теперь здесь тихо. Стены — как в строю.

Я ставлю флаг и больше не таю.

Ни капли страсти. Ни одной слезы.

Лишь запах гари, дыма и золы.

В казематах — пусто.

В башнях — сон.

Я — командир, что сам себе закон.

Развёл мосты. Замкнул все тайные ходы.

Моя Бастилия не ждёт свободы.

Она — моя. Остывшая. До дна.

И тишина теперь здесь — как стена.

По рвам — не вода, а свинец и мята.

Охладела. И этим — брато-взято.

А по ночам, когда луна в дыму,

я прохожу по внутреннему дворику.

И кто-то шепчет: «Больше не возьму».

А я молчу. И курю. И смотрю на историю.

Апологет, Назарет, прекрасный и чудный город, просит защиты

Апологет,

я всего лишь ребёнок,

смотрящий наверх.

Назарет —

вижу Бога, шлющего мне

священный привет.

Прекрасный

рассвет, блуждающий свет.

И Чудный

уют — ангелы с неба мне шлют.

В свой Город

зовут и с нетерпением ждут.

Просит

и внемлет бездушный народ

у Бога того,

что им когда-то спасение нарёк.

Защиты!

Защиты просит —

а сам не верит в крик.

Ты только погляди на этот лик:

ребёнок, а уже Апологет

того, кого в Назарете — нет.

Он есть. Но спрятан в проводах и снах,

в разбитых санках, в маминых глазах,

в молоке, что остыло на плите,

в пустой ночной молитве, на листе.

Прекрасный свет блуждает по стене,

а город шепчет: «Только не во мне».

Чудный уют растаял, как дымок,

и ангелы зажали кулачок.

Апологет растит большие крылья

из детской, нерасстрелянной наивности.

Ему не нужно больше никакой силы,

кроме той — быть последней в мире милости.

Проси защиты —

Бог услышит. Поздно?

Нет,

пока ребёнок смотрит вверх —

не сорвана ракета,

не остыл свет.

Назарет —

это не город. Это человек.

Который шепчет:

«Господи, прими.

Я всё простил.

Ты только защити».