Легенды Севера

Чёрный лес

В давние века

Первозданный Лес

Покрывал почти

Всю земную твердь.

Но осталась нам

Нынче от него

Только третья часть –

Чаща Чёрная.

Многие года

Люди множились.

Стройные стволы

Сталью да огнём

Превращали в прах,

Правя с лютостью.

Дебри древние

Разделили мир.

На Востоке мы

Ладно зажили,

А на Западе

Закипело зло.

Исполины там

Поселились встарь.

И златым тельцам,

Позабыв Творца,

Поклоняются.

И бесчестят день

Чародействами,

Колдовством волхвов,

Жертвами жрецов.

Да и ночь у них

Нечисти полна.

Тайная тропа,

Что проторена

Правым ратником,

Тянется во мгле

Через Чёрный Лес.

Не заросшая,

Но неровная.

И по ней пройти

Из конца в конец

Сможет без потерь

Только праведник.

Мутная река

Встретится ему –

Слёзы сотен древ,

Грубо срубленных.

В ней забвение,

Мрак неведомый,

Безобразный бред.

Кто хотя б один

Сделает глоток,

У того навек

Омертвеет ум.

Далее тропа,

Утопая в мхах,

Извивается

Меж валежника

Да средь полых пней.

А потом она

Забирается

Круто на курган,

На могильный холм

Гиблогнилостный.

Первый исполин

В нём покоится,

И заклятием

Путников манит

В глубину свою,

Что подобна сну

Беспробудному.

И кто вздумает

Малодушничать

На кургане том,

Тот угаснет враз.

Рухнет труп его

И на ложе трав

Остов обнажит,

А пленённый дух

Из тенёт холма

Не поднимется

До скончанья дней,

До Меча Суда,

Что ударит мир

В час назначенный,

Но нечаянный.

Далее тропа

Долго к западу

В дебрях тянется.

Тягостен сей путь.

Он вокруг руин

Капищ каменных

Петли делает,

Пепел бередит.

И обломки те

Словно шепчутся.

Это эхо там

Заплутавшее,

Кличи идолов

Обезличенных,

Гласы горькие

Бесовских богов.

И зовут они

Вниз, в безумие,

Прочь от радости

Рая горнего,

Но сулят при том

Сладости греха…

Кто сподобится

Доблестно пройти

Через Чёрный Лес,

Тот сродни святым.

Но зачем ступать

Прямо в пасть врага

Столь опасного?

Для того, друзья,

Чтобы гордого

Сокрушить вождя

Жутких выродков.

Совершив сие,

Всякий человек

Славой вечною

Увенчается.

Счастья никогда

Не утратит он,

Бравый господин

Бранных подвигов.

Ну а кто свернёт

В дебрях тех с тропы,

Тот заблудится

Неминуемо,

Дабы в муках смерть

Мерзкую принять.

Путешествие Каама

Посреди земли лопарской,

Посреди краёв холодных

На заре времён свершилось

Отвратительное дело.

Лето краткое царило

Над Лапландией суровой,

И Каам, охотник юный,

Неумелый слабый лучник,

В лес ходил за пропитаньем,

В чаще дичь искал без толку.

Стрел немало он потратил,

Только мясом не разжился.

Затупил копьё кривое,

В буреломе чуть не сгинул.

И однажды так случилось,

Так судьба пути завила,

Что Каам набрёл, блуждая,

На валун, поросший мхами.

Камень тот облюбовала

Стая тёмных змей шипящих.

Грелись гадины на солнце,

Нежились в лучах небесных.

А над ними дуб засохший

Ветви мёртвые раскинул.

На одной висела шкура

Быстроногого оленя.

Очень крепко зацепилась,

Как на бубне натянулась.

Устрашился наш охотник

И хотел спасаться бегством,

Но внезапно ветер хладный

Налетел на лес притихший

И коснулась ветка шкуры,

Стукнула в тугую кожу.

Змеи тут же встрепенулись

Да попадали на землю.

Уползли под сень деревьев,

Спрятались в глубоких норах.

Лишь одна из них осталась,

Как венец, на камне мшистом.

И кольцом она свернулась,

Да зубами в свой хвост впилась.

И глаза её сверкали,

Изумрудный свет струили.

А в кольце том гриб чудесный

Рос, на мухомор похожий.

Им Каам залюбовался,

Ощутив смертельный голод.

Позабыл совсем о страхе,

Позабыл про всё на свете.

Ну а ветер выл в деревьях

И стучал по шкуре веткой.

Вскоре гадина спустилась

С камня мшистого на травы

Да во мгле неспешно скрылась,

Удалилась величаво.

И тогда Каам близ камня

Разложил костёр вихрастый.

Вырвал с корнем гриб из моха,

Нанизал на прут дубовый

Да поджарил торопливо,

Приготовил побыстрее.

Съел его он тоже в спешке,

А затем, поддавшись чувствам,

Стал скакать под песню ветра,

Танцевать с огнём костровым.

И в безумной, дикой пляске

Он до вечера кривлялся,

А потом узрел оленя,

Что из пущи появился.

Был тот зверь белее снега,

Был подобен приведенью.

За собой позвал Каама

В самые густые дебри.

И охотник, не замедлив,

За животным устремился.

Ну а ветер как и прежде

Бил по шкуре мёртвой веткой.

И гремела шкура громом,

Шумом лес переполняла.

Юноша, пыхтя, добрался

До кургана, что над лесом

Гордо приподнял вершину,

Сплошь покрытую камнями.

Там олень исчез бесследно,

Растворился, будто дымка.

А Каам, на холм взобравшись,

Увидал другое диво.

На далёком горизонте

Ящер из земли вздымался

Как огромное строенье,

Как чешуйчатые горы.

Две главы воздел он к небу,

Две оскаленные пасти.

Правая венчала запад,

Левая восток затмила.

Правая пожрала солнце,

Утомившееся за день.

Левая туман извергла,

Землю сонную устлала.

И неведомая сила

Подхватила вдруг Каама

Да швырнула вслед за солнцем

В глотку гадины гигантской.

Зубы лязгнули, сомкнувшись,

Пасть ужасная закрылась.

Оказался наш охотник

В смрадном гибельном колодце.

Падал он, летел в глубины

И не знал, за что схватиться.

Стены были сплошь из мяса

Да сочились грязной кровью.

И везде мерцала плесень,

Испускала свет могильный.

Вместе с юношей летели

Духи тех, кто днём скончался.

И решил Каам, что умер,

Странным грибом отравившись.

Долгим было то паденье,

Бесконечным показалось,

И нырнул охотник с плеском

В яростное Море Яда,

Что бурлило в брюхе гада,

В неоглядной злой пещере.

Там над тёмными волнами

Чёрные огни плясали.

И стенали дико духи,

В кислоте весьма страдая.

Боль пронзила и Каама,

И вскричал он громче прочих.

Долго волны потешались

Над охотником лопарским.

Долго мучили нещадно

И, казалось, не отпустят.

Но когда явился остров

Словно бы из ниоткуда,

Волны бросили Каама

На его скалистый берег.

Тотчас юноша умолкнул

На камнях сухих, прохладных.

И мерещилось бедняге,

Будто он воскрес из мёртвых,

Будто заново родился

В новом, незнакомом мире.

А когда решил подняться,

То увидел трон великий.

Из костей его сложили,

Обмотав змеиной кожей.

Дух на нём сидел огромный,

И подобен был он тени

С раскалённым красным глазом.

«Кто ты?» - молвил наш охотник,

Весь от ужаса сжимаясь.

И сказала тень Кааму,

Полыхая грозным оком:

«Я отныне твой владыка,

Твой наставник-покровитель.

Лишь меня ты будешь слушать,

Только мне повиноваться.

Я тебе даю способность

Исцелять болезнь любую.

Я тебе открою тайны

Дней прошедших и грядущих.

Будешь покорять животных.

Духов сделаешь рабами.

Будешь заклинать погоду

На потребу земледельцам.

И они тебя прославят,

Окружат большим почётом.

И тогда ты их научишь

Поклоняться мне как богу,

Исполнять мои желанья,

Соблюдать мои законы».

«Чем я заслужил такое?

Чем привлёк твоё вниманье?» -

Вопросил охотник юный.

И ответил одноглазый:

«Ты бездарен и ничтожен.

Ты презренная пустышка.

По своей лишь только воле

Я избрал тебя слугою.

Возвращайся в Мир Срединный

И не вздумай мне перечить,

Или я тебя навеки

Обреку страдать в пучине

Пламенеющего моря!»

И ударил дух могучий

Тёмною рукой по трону

Отчего затрясся остров,

А Каам свалился в воду,

Снова испытав мученье.

Он пошёл ко дну, как жернов,

Если дно, конечно, было,

И во тьме луну увидел,

Этот великанский череп.

За него цеплялись духи,

Пробуя вползти в глазницы,

Но неведомая сила

Их отталкивала грубо.

Лишь Каама не отвергла,

И он смог в луну забраться,

Спрятавшись от жгучей боли.

Мёртвым светом будоража

Знойные глубины моря,

Проплыла луна немало.

И в подводную пещеру

Втиснулась она с потоком

Тошнотворной бурой грязи.

И наполнилась глазница

Нечистотами, как нужник,

И сдавили те Каама.

А луна потом на воздух

Вывалилась из туннеля.

Стала в небо подниматься,

В чёрное пространство ночи.

Оглянулся наш охотник

И увидел хвост гигантский,

Под которым испражненья

Водопадом низвергались

В недра бездны необъятной,

В сердце проклятого мира.

Долго мёртвое светило

В небесах пустых парило.

Долго юного лапландца

Над землёй несло без цели.

И в конце концов решил он

Совершить прыжок опасный.

Из глазницы смрадной выпал,

Словно червь из гнойной раны,

Да свалился на вершину

Каменистого кургана,

Что над лесом возвышался

Мрачным и безмолвным стражем.

И Каам живым остался

И узрел как ящер в небо

Выпустил златое солнце

Из главы своей восточной,

Из клыкастой пасти страшной.

Обессиленный охотник

Потерял тогда сознанье,

А когда опять очнулся,

То костёр он свой увидел

Остывающий, угасший.

Ну а ветер как и прежде

Бил по шкуре чахлой веткой.

Долго молодой охотник

На угли смотрел в раздумье,

А затем копьё кривое

Разломал на мшистом камне.

С дуба снял тугую шкуру

Вместе с мёртвыми ветвями

Да направился к деревне,

К своему родному дому.

И Каама окрыляла

Мощь лихая, неземная.

Он свирепо ухмылялся,

Скалился, как зверь коварный.

А за ним скользили тени

И обрывки злых туманов…

Посреди земли лопарской,

Посреди краёв морозных

На заре времён свершилось

Омерзительное дело…

Проклятие Смерти

1

Дивная дева

В древние дни

Славилась ясной красою.

Девиц, ей равных,

Край наш не знал.

Землю она озаряла.

Рок же нещадно

Смертных громит

В грешном изменчивом мире.

Деву младую

Бес и болезнь

Без сожалений сгубили.

Был захоронен

Светоч красы

В крепком высоком кургане,

В гробе гранитном,

В круге камней,

Скованных скорбью и страхом.

Статуя стала

На саркофаг,

Обликом деве подобна.

Слово проклятья

Пало на склеп,

Предупреждая потомков:

«Тот, кто посмеет

В место сие

Тайно иль явно явиться,

Чтобы увидеть

Тлеющий лик,

Пленником тления станет!

Помнить прекрасной

Деву должны

Те, что придут в мир позднее!

Мерзости смерти

Скроет пусть мрак,

Спрячет до Судного Часа!»

2

Минуло много

Смутных веков,

Многие царства поправши.

Правда, как прежде,

Пляшет в петле.

Ложь и беда побеждают.

Честь и бесчестье

Переплелись.

Правит безликая злоба.

Предали люди

Предков своих.

Радость раскрасила скверну.

И разграбленья

Не избежал

Склеп госпожи совершенной.

Подлый пришелец

В полночь проник

В полое сердце гробницы.

Руны проклятья

Пёс тот презрел,

Словно бы клад не услада.

Грешник безродный

Грубо открыл

Гроб благороднейшей девы.

Оком глумливым

Долго глядел

На тошнотворное тело.

Статуя также

После сего

Пакостью псу показалась.

«Девы гордятся… –

Думал дурак. –

Девы гордятся напрасно

Прелестью плоти,

Чарами черт,

Что обручились с червями!»

И прощелыга

Прочь поспешил

С меткой проклятия Смерти.

С меткой незримой,

Давящей дух

Мороком трупного яда.

Для мародёра

Мир помертвел,

Весь переполнился смрадом.

Виделось ветхим

Всё подлецу,

Всякая вещь и все люди.

Гибельной гнилью

Лица цвели,

Кости торчали из кожи.

Травы пропали.

Пала листва.

Поздняя осень настала.

Осень средь лета,

Хлад средь тепла,

Бренность и смерть повсеместно.

Так до кончины

Чудилось псу.

Он обезумевшим умер.

Убить языческого бога!

Воин праведный клялся Заветом

В незапамятные времена,

Что исполнит пророчество Света:

«Мне великая сила дана!

Я пройду по замёрзшим болотам,

По гнилым осквернённым лесам,

По заросшим и проклятым тропам,

По заснеженным, гиблым горам!

Я вползу в беспросветные норы

И пройду лабиринты пещер!

Сокрушу колдовские запоры!

Разломаю алмазную дверь!

Отыщу потаённые залы,

Отведённые древнему злу,

И владыку смердящей Вальхаллы

Освящённым клинком зарублю!

Я увижу, как идол поганый

Тёмной кровью заляпает пол!

И вовек не залечатся раны!

И языческий сгинет престол!»

Вальхалла

1

Монахи Христа

средь хладного моря

на острове Лейв

обитель устроили.

Стены сложили

из серых камней

и каменный крест

на кровле воздвигли.

2

В тиши монастырской

хранили сокровища

мудрости древней

да множили знания.

Молились Творцу

под сводами келий,

и пили смиренно

нектар богословия.

3

Не делали зла

животным и людям,

мечтая о рае,

о вечном блаженстве.

Не делали зла,

в покое трудились

во славу Того,

Кто мир сотворил.

4

Но вот на закате

из дымки вечерней

ладья показалась,

скользя по волнам.

То викинги были.

И Олаф, сын Скафти,

безжалостный хёвдинг [1]

стоял на носу.

5

Алели щиты

на крепких бортах. [2]

На парусе бледном

ворон чернел.

Блестели мечи

и копья в руках.

На шлемах рогатых

играли лучи.

6

И грызли берсерки

змеиное мясо [3],

слюною кровавой

на бороды брызгая.

И рожи свои

рвали ногтями

да глухо рычали,

возжаждав сраженья.

7

Было внезапным

вторженье разбойников,

застали врасплох

монахов они.

Немало убили

в бесчестной резне,

себя запятнали

преступным деянием.

8

Затем разграбленью

обитель подверглась.

Всё ценное викинги

дерзко присвоили

да с умыслом злым

подожгли драпировки,

когда за оружье

взялись чернецы.

9

«За мною! К ладье!» –

скомандовал Олаф,

надеясь на то,

что монахи пожар

тушить побегут

и не будет погони,

что так не придётся

платить за разбой.

10

Но путь преградил

хитрому хёвдингу

седой настоятель

обители сей.

В руках он сжимал

отточенный меч,

подобный кресту,

что купол венчал.

11

И прежде чем Олаф

успел защититься,

калёный клинок

вонзился в него.

Из раны в груди

ударила кровь

и каменный брег

сполна оросила.

12

Взревели берсерки

от ярости дикой

и смелого старца

на копья подняли.

На копья подняли

да бросили в воду,

и волны морские

алыми стали.

13

«В ладью… Уплываем…» –

хёвдинг хрипел,

цепляясь за жизнь,

объятую смертью.

И хирд [4] не оставил

на Лейве его.

Ладья отплыла

да скрылась во мраке.

14

Всю ночь на одре

Олаф страдал,

а на рассвете

Мидгард [5] покинул.

И бездна пред ним

зев свой разверзла.

И Биврёст [6] сверкнул

цветными огнями.

15

Вольно вздохнув

хёвдинг на мост

собрался ступить,

чтоб в Асгард взойти.

Но старый монах

вновь преградил

дорогу ему.

И молвил он так:

16

«Одумайся, друг,

попавшийся в пасть

опаснейшей лжи!

Нет в Асгарде счастья!

Он – ад, а не рай.

Все ваны и асы [7]

не светлые боги,

а демоны тьмы!

17

В проклятой Вальхалле

ты муки найдёшь,

которым вовеки

не будет конца!

Одумайся, друг,

и следуй за мной

в немеркнущий свет

Бога Святого!

18

Лишь Он совершенен!

Лишь Он всемогущ!

И нет во Вселенной

равных Ему!

Он вечную радость

дарует тебе,

коль ты отречёшься

от злобы и тьмы!»

19

Но, гневаясь, Олаф

схватился за меч

и старца клинком

по лицу рубанул!

Мгновенно монах

исчез без следа,

а ветер шепнул:

«Одумайся, друг».

20

Тогда прокричал

неистовый хёвдинг,

грозя невидимке

оружьем своим:

«Будь проклят, подлец!

Вовек не предам

я веру отцов!

Клянусь Одноглазым! [8]

21

Вальхалла! Там буду

я с ним пировать!

Вальхалла! Там буду

с героями биться!

И сладкую славу

с ними приму,

когда Рагнарёк [9]

Альврёдуль [10] погасит!»

22

И Олаф ступил

на мост разноцветный

и гордо поднялся

в просторы небес.

Но Асгарда там

он не увидел

и дальше по яркой

дороге пошёл.

23

Так Биврёст его

в бездну привёл,

где город богов

висел в пустоте.

Над ним возвышался

Иггдрасиль [11] древний,

пожухлой листвою

тихо шурша.

24

И лентой гнилою

река окружила

тёмные стены,

лишённые окон.

И Нагльфар [12] на водах

качался, скрипя,

да парусом чёрным

спорил с ветрами.

25

Смутился тут хёвдинг,

поддался нежданно

гнетущей тревоге,

тяжёлой тоске.

Его огорчило,

что Асгард не в небе,

что он не подобен

заветной звезде.

26

Иное мечтал

Олаф увидеть.

Иного он ждал,

поверив сказаньям

прославленных предков.

И воин впервые

назад посмотрел,

на мост и обрыв.

27

Но вот появился

на радуге Хеймдалль [13]

в испачканных прахом

белых одеждах.

В роге его

сладостный мёд

громко плескался,

но за края

не вытекал.

28

«Что ж ты, воитель,

в смущении замер?! -

грозно промолвил

божественный страж.

- Сомненья отринь!

Они не к лицу

верному сыну

светлого Хеймдалля!

29

Спеши получить

награду свою

в палатах Вальхаллы

пред ликом Высокого! [14]

Спеши приступить

к битве и пиршеству!

Спеши окунуться

в ласки валькирий!» [15]

30

Олаф склонился

низко пред асом

и поспешил

в Асгард войти.

Но прежде чем сделать

это он смог,

Хеймдалль все ногти

ему оторвал.

31

Хёвдинг от боли

дико вскричал,

а страж за порог

его подтолкнул.

Там средь колонн

дева стояла.

Голой была,

но с клинком на бедре.

32

Серые волосы

на пол спадали,

в чёрных очах

искры плясали.

Устами она

раны воителя

вмиг залечила,

кровь уняла.

33

«Следуй за мной», -

дева промолвила.

Олаф послушно

с нею пошёл

по улицам сумрачным,

узким и пыльным,

по шатким мостам

из жёлтых костей.

34

«Ты, верно, валькирия?» -

хёвдинг спросил.

А дева кивнула,

ответив: «Я – Мист. [16]

Тебя я избрала

по воле Высокого.

Мы вместе войдём

под своды Вальхаллы».

35

И вот показались

Вальгринд [17] широкие.

Сложили их турсы [18]

из черепов

тех, кто в бою

спину показывал,

кто удирал

с бранного поля.

36

Дивное слово

дева промолвила,

дивную руну

рукой начертала

и растворились

страшные створки,

в чертог пропуская

валькирию с Олафом.

37

Царил полумрак

в палатах Вальхаллы.

Мерцали мечи

на стенах бугристых.

Из медных щитов

кровля была.

Её подпирали

чёрные копья.

38

Повсюду валялись

измятые латы.

На многих из них

сидели эйнхерии. [19]

А пол покрывали

ковры из кишок,

и алые черви

скользили по ним.

39

На троне Хлидскьяльв

сам Один сидел

в кожаной шляпе,

с Гунгниром [20] в руке.

В правой глазнице –

тьма пустоты,

а в левой сверкал

невиданный глаз.

40

На крепких плечах

крупные вороны

Хугин и Мунин [21]

замерли чинно.

А под ногами

чёрные волки

Гери и Фреки [22]

чутко дремали.

41

«Приветствую, друг! –

Один промолвил. –

Мы ждали тебя

долгие годы.

Ты воин великий

и с нами разделишь

наше веселье,

нашу судьбу».

42

Тут волки завыли,

а воины, встав,

надели доспехи,

мечи обнажили.

И бой начался

безмолвный и зверский.

Кровавый туман

заполнил чертог.

43

Сражались эйнхерии

против друг друга.

И Олаф, сын Скафти,

брал с них пример.

И вскоре лишь хёвдинг

остался стоять

средь трупов изрубленных

в озере крови.

44

«Слава воителям!» -

Один воскликнул.

И с потолка

слетели валькирии.

Стали над мёртвыми

девы кружить

и окроплять их

своею мочой.

45

И стали эйнхерии

тут оживать.

Их раны исчезли,

их кости срослись.

А пол поглотил

пролитую кровь,

открыв меж камней

множество ртов.

46

У дальней стены

Сехримнир захрюкал,

огромный и жирный

асгардский вепрь.

Андхримнир [23] к нему

подкрался в тени

и нож великанский

в сердце вонзил.

47

И вздрогнул чертог

от визга кабаньего.

Едва не оглохли

воины Одина.

А повар умело

тушу разделал

и в грязный котёл

бросил вариться.

48

Эльдхримниром назван

этот сосуд.

Его сотворили

из черепа турса,

который, уснувши,

был Тором [24] убит

в Железном лесу,

что в Ётунхейме. [25]

49

Стол и скамьи

в чертоге возникли

из ниоткуда.

И кубки с питьём

стояли на них,

благоухая

да пеной густой

приятно шипя.

50

Один промолвил:

«Пейте, друзья,

мёд превосходный

кормилицы Хейдрун,

что на высотах

мирно пасётся. [26]

Ешьте, друзья,

дичину отличную».

51

Андхримнир раздал

мясо эйнхериям

да удалился

куда-то во мглу.

И приступили

к пиршеству воины,

и затянули

древнюю песню:

52

«В начале времен,

когда жил Имир,

не было в мире

ни песка, ни моря,

земли еще не было

и небосвода,

бездна зияла,

трава не росла.

53

Пока сыны Бора, [27]

Мидгард создавшие

великолепный,

земли не подняли,

солнце с юга

на камни светило,

росли на земле

зеленые травы.

54

Солнце, друг месяца, [28]

правую руку

до края небес

простирало с юга;

солнце не ведало,

где его дом,

звезды не ведали,

где им сиять,

месяц не ведал

мощи своей.

55

Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные,

ночь назвали

и отпрыскам ночи [29] –

вечеру, утру

и дня середине –

прозвище дали,

чтоб время исчислить…» [30]

56

Один следил

за трапезой воинов,

но мясо и мёд

сам не вкушал.

Валькирия Скульд [31]

ему поднесла

вино непонятное,

странный напиток.

57

Олаф же ел

вместе со всеми.

Мёдом упился

и песню колдуньи

пел от души.

И вновь ощутил

он счастье в себе

и Одина славил.

58

Тем временем вечер

на Асгард спустился.

Но прежде чем пир

на убыль пошёл,

пара валькирий

на радость эйнхериям

с парой волков

совокупилась.

59

Когда же настала

безмолвная ночь,

сонмы прелестниц

отдались воителям.

Жаркая оргия

воздух нагрела

и утомила

бойких любовников.

60

Уснули мужи,

уснули валькирии.

Волки и вороны

Вальхаллу покинули.

Один оставил

тёмный престол,

уединившись

в южных палатах…

61

Олаф внезапно

от сна пробудился

и, оглядевшись,

на ноги встал.

Встал и пошёл

по следу Высокого

да у двери

приоткрытой застыл.

62

С Одином тайно

в палате беседовал

турс ледяной

обликом жуткий.

На правой ноге

вздрагивал член,

на левой алела

женская щель.

63

То был Имир,

чьи ноги когда-то

сына зачали

на льдистом краю.

То был Имир,

которого боги

как будто убили,

разрезав на части.

64

А подле него

Ньёрун стояла,

богиня забвенья

и ветхих костей.

Был здесь и Лодур –

бог колдовства.

И Хёнир косматый –

владыка пещер.

65

Они друг на друга

молча глядели,

однако общались

в мыслях своих.

Хёвдинг о том

догадался, едва

очи богов

узрел в полумраке.

66

Чуя недоброе,

Олаф пошёл

справить нужду

в место отхожее.

И обомлел,

когда из клоаки

стал подниматься

съеденный вепрь.

67

Зловонный Сехримнир

вновь возродился

из грязи эйнхериев,

из их нечистот.

И, словно угли,

светились глаза

на морде шерстистой,

на морде кошмарной.

68

«Вот какова

дичина отличная! –

Олаф подумал,

борясь с тошнотой.

- А что за коза

мёд нам даёт?

Неужто и здесь

будет подвох?»

69

Скрывшись от вепря,

хёвдинг взобрался

по копьям на крышу

и сразу увидел

серую Хейдрун,

сонно жующую…

Нет, не листву,

а мёртвое мясо!

70

На толстых ветвях

великого ясеня

висели гнилые

голые люди.

И ела коза

смердящую плоть.

И капала кровь

с её бороды.

71

А было висящих

десятки и сотни –

мужчины и женщины,

дети и старцы.

И вспомнил тогда

напуганный Олаф,

что Одина звали

«богом повешенных».

72

На кровле была

одна из валькирий,

но хёвдинг её

в темноте не узнал.

Доила она

козу круторогую,

цедила в кувшин

вонючую слизь.

73

И чарами мерзость

в мёд превращала,

питьё для эйнхериев

ловко готовила.

Руны чертила,

шептала заклятья,

плевала в сосуд

и ухмылялась.

74

Хёвдинг тогда

почувствовал ярость.

Сжал рукоять

меча своего.

Хотел он убить

Хейдрун и ведьму,

но удержался

от этой ошибки.

75

Тихо спустившись

обратно в палаты,

викинг в углу

попытался уснуть.

Но лишь ворочался

он беспокойно

да вспоминал

речи монаха:

76

«Одумайся, друг,

попавшийся в пасть

опаснейшей лжи!

Нет в Асгарде счастья.

Он – ад, а не рай.

Все ваны и асы

не светлые боги,

а демоны тьмы.

В проклятой Вальхалле

ты муки найдёшь,

которым вовеки

не будет конца!»

77

А утром Сальгофнир,

ослепший петух

с чёрным хвостом

болотной змеи,

звонко запел

и пробудил

всех обитавших

под кровлей Вальхаллы.

78

И снова был бой,

и до смерти бились

друг с другом воители

пред ликом Высокого.

И Олаф сражался

как никогда,

и вновь он один

остался в живых.

79

Когда же восстали

из мёртвых эйнхерии,

а повар Андхримнир

взялся за нож,

Один сказал,

с престола поднявшись:

«Сегодня пурга –

час Дикой Охоты!»

80

И были открыты

настежь ворота.

И воины сели

на резвых коней,

которыми стали

девы валькирии,

прибегнув опять

к испытанным чарам.

81

А Один призвал

Слейпнира [32] свистом,

на восьминогом

Асгард покинул.

И тучей за ним

помчались эйнхерии.

С ними и Олаф,

томимый тревогой.

82

Ветер играл

снегом колючим.

Ветер как зверь

выл и стонал.

Солнце тонуло

в пепельных тучах.

Солнце светило

не ярче луны.

83

Первым бежал

по воздуху вепрь.

Волки, рыча,

гнались за ним.

Следом скакал

сам Одноглазый,

над головою

вращая Гунгнир.

84

Вот показалась

в дымке усадьба.

А на крыльце

стоял человек.

Он ослабел

от хмеля и жара

и на морозе

хотел протрезветь.

85

Волки его

сшибли в сугроб.

Один над ним

скалою навис

и замогильным

гласом спросил:

«Принял ли ты

крест и Христа?!»

86

Пьяный в ответ

покачал головой

и Одноглазый

его пригвоздил

к мёрзлой земле,

к тёмному льду.

Но не убил,

а искалечил.

87

Хрюкнул Сехримнир,

волки завыли

и кавалькада

вновь поскакала

по распростёртым

крыльям пурги

сквозь гобелены

серого снега.

88

Вот показался

в дымке шатёр.

В нём блудники

от хлада укрылись.

Волки за волосы

их ухватили

и под копыта

Слейпнира бросили.

89

Голый мужчина

и голая женщина

стали, рыдая,

пощады просить.

Ноги коня

они целовали,

руки тянули

к Одину хмурому.

90

Он же спросил,

копьём потрясая:

«Вы по закону

свершили соитие?

Или закон

дал вам супругов,

коих тайком

оставили вы?»

91

Мужчина ответил,

понурив главу:

«В деревне меня

жена ожидает».

А женщина, всхлипнув,

призналась, что муж

её средь холмов,

наверное, ищет.

92

И тотчас Гунгнир

пронзил их обоих,

пробив те места,

что срамными зовутся.

И грязная кровь

на льду задымилась

как метка проклятья,

как приговор.

93

А гон продолжался

по спящим курганам,

по горным вершинам,

по кронам лесным.

И принялся Один

в рог свой трубить.

И эхо ему

под землёй отвечало.

94

И вот показалось

в дымке дитя.

Оно потерялось

да заплутало.

Сехримнир его

вмиг растерзал

и поглотил

жадною пастью.

95

Тогда Одноглазый

расхохотался

так, что, казалось,

вздрогнул весь мир.

И Олаф припомнил,

что Бёльверком [33] звали

Одина в прошлом,

в былые века.

96

Затем, замолчав,

Бёльверк метнул

копьё в кабана

и не промахнулся.

В то же мгновенье

все, кто участвовал

в Дикой Охоте,

вернулись в Вальхаллу.

97

Повар дичину

бросил в котёл.

Валькирии вновь

девами стали.

Вдоль крепких столов

разместились эйнхерии,

а Один на троне

снова воссел.

98

И он произнёс

речи такие:

«Когда Рагнарёк

наш мир поколеблет,

когда страж богов

в рог затрубит,

мы сядем на Нагльфар

и в даль поплывём.

99

Там биться мы станем

с хирдом Творца,

геройски поляжем,

прославив себя.

Тогда и наступят

сумерки наши.

Тогда совершится

гибель богов.

100

Но перед финалом

Зима Великанов

три года весь Мидгард

будет терзать.

В то время, друзья,

мы сможем свободно

зверей и людей

на земле убивать!

101

Средь чёрных снегов

поохотимся всласть

на наших врагов,

на христиан!

Они не спасутся

от Дикого Гона,

от смерча мечей,

клыков и когтей!

102

Так пейте, друзья,

за нашу судьбину,

за стойкость и ярость,

за славу и тьму!

Так пейте, друзья,

за тёмных богов!

Они не забыли

ваших деяний!»

103

Горячее мясо

Андхримнир подал.

Подняли эйнхерии

кубки свои.

И Олаф поднял,

но не осушил,

а лишь притворился,

что пьёт как и все.

104

Не стал он и есть

дичину отвратную,

и вдруг прояснился

взор у него.

Узрел он тогда,

как девы уродливы –

старухи и те

красивее стократ.

105

Очи валькирий

скрылись под бельмами.

Кожа морщинилась,

будто кора.

Губы разбухли,

Готовые лопнуть.

Спутались волосы –

сплошь колтуны.

106

Но гаже всего

выглядел Один –

гниющий скелет

с рогами на лбу.

В левой глазнице

камень крутился.

В правой плясал

чёрный огонь.

107

Грибом червивым

шляпа была.

Клоки паутины

свисали с него.

Турсовым членом

окаменевшим

было копьё,

меткий Гунгнир.

108

Хёвдинг тогда

вспомнил, что Один

Гримниром [34] в прошлом

зваться любил.

Вспомнил и то,

что именем Игг [35]

древние роды

его величали.

109

Тут прилетели

Хугин и Мунин,

что на охоте

с Одином не были.

Крыльями громко

птицы захлопали

и опустились

на плечи Высокому.

110

Клювы воткнули

в трещины черепа

и зашептали

свежие вести.

Олаф своё

имя расслышал.

И в хёвдинга хлынул

дурманящий ужас.

111

Один когтями

впился в Хлидскьяльв

и громогласно

проговорил:

«С нами отступник

в этих палатах!

С нами предатель

под кровлей Вальхаллы!»

112

В страхе великом

воины замерли.

Кто-то на стол

кость уронил.

И усмехнулись

недобро валькирии –

мерзкие ведьмы

в личинах девиц.

113

И продолжал

правитель Вальхаллы

полную гнева

резкую речь:

«Этот мерзавец,

послушав монаха,

побрезговал пищей

премудрых богов!

114

Этот безумец

нас в сердце бранит!

Всех поливает

мысленной грязью

и собирается

в Мидгард сбежать,

чтоб не участвовать

в Битве Последней!

115

Вещие вороны

слышат его!

Верные волки

чуют его!

Девы-валькирии

знают его!

Око моё

видит его!»

116

Один умолк

и тотчас на Олафа

ведьмы набросили

слизкую сеть.

Сдавленно крикнув,

хёвдинг упал.

Подняться ему

уже не позволили.

117

«Будет суд скор! –

промолвил Высокий.

- Падаль паршивую

мы предадим

старому Хрёсвельгу, [36]

что восседает

у края небес

в обличье орла!»

118

Ведьмы, смеясь,

Олафа вынесли

прочь из палат

славной Вальхаллы

и приковали

цепью могучей

к верхним ветвям

ясеня Иггдрасиль.

119

Олаф не стал

пощады просить,

уразумев,

что её не получит.

Не стал и кричать,

лишь плюнул в глаза

ближайшей валькирии,

а та всё смеялась…

120

Ночью же с неба

тенью таинственной,

страшною тьмой

Хрёсвельг спустился.

Очи пылали

злобой багровой.

Клюв крючковатый

смрадом дышал.

121

Словно змея,

трупоед прошипел

в самое ухо

жертвы своей:

«Я не люблю

торопливую трапезу!

Жрать мне тебя

до Рагнарёка!»

122

Олаф от боли

начал вопить.

Крик утонул

в бездне холодной.

Клюв разодрал

хёвдингу чрево.

Над пустотой

повисли кишки…

___________________________________

[1] Хёвдинг – предводитель, вождь.

[2] На боевых ладьях викингов щиты располагались в ряд вдоль бортов. Красный щит – знак войны.

[3] Берсерк – свирепый воин, который в битве приходил в исступление, выл как дикий зверь, кусал свой щит и был, согласно поверью, неуязвим. Чтобы придать себе свирепости, берсерки ели перед битвой сырое мясо волка, змеи или ворона.

[4] Хирд – дружина у древних скандинавов.

[5] Мидгард – в скандинавской мифологии мир людей и животных.

[6] Биврёст – мост-радуга, соединяющий Мидгард с Асгардом, городом богов.

[7] Асы – верховные боги во главе с Одином. Ваны – боги плодородия, одно время враждовавшие с асами.

[8] Одноглазый – Один, который пожертвовал глазом, чтобы испить из источника мудрости.

[9] Рагнарёк – в скандинавской мифологии представление о гибели мира, сопровождающейся затмением солнца, землетрясениями и выходом из подземного мира хтонических чудовищ, с которыми будут сражаться боги-асы и воины-эйнхерии.

[10] Альврёдуль – светило альвов, солнце. Альвы – духи природы; подразделяются на светлых (эльфов), дворфов (гномов) и тёмных (цвергов).

[11] Иггдрасиль – мировое древо, гигантский ясень, связующий землю, небо и подземный мир. У корней ясеня расположены источник Урд, у которого обитают норны, источник Мимира, хранящий мудрость и знание, и кипящий поток Хвергельмир.

[12] Нагльфар – корабль, сделанный из ногтей мертвецов.

[13] Хеймдалль – бог из рода асов, страж богов, обитающий у края мира и охраняющий мост-радугу Биврёст. Несмотря на большую литературу о боге Хеймдалле, сущность его неясна. Известно о нем только следующее: он «страж богов» и «светлейший из асов», люди – его дети, он родился «от девяти матерей», перед началом гибели богов он «затрубит в свой рог».

[14] Высокий – Один.

[15] Валькирии – воинственные девы, решающие по воле бога Одина исход сражений. Отбирали храбрейших из павших воинов и уносили в Вальхаллу.

[16] Мист – Туманная.

[17] Вальгринд – ворота мёртвых.

[18] Турсы – великаны.

[19] Эйнхерии – герои, взятые Одином в Вальхаллу.

[20] Гунгнир – копьё Одина, которое никогда не пролетает мимо цели.

[21] Хугин и Мунин – думающий и помнящий.

[22] Гери и Фреки – жадный и прожорливый.

[23] Андхримнир – повар в Вальхалле.

[24] Тор – бог грома и молнии, сын Одина.

[25] Ётунхейм – царство великанов.

[26] Коза Хейдрун стоит на Вальхалле, ест листья Мирового Древа Иггдрасиль и доится хмельным мёдом.

[27] Сыны Бора – Один и его братья, Вили и Ве. Бор – один из богов-прародителей.

[28] Солнце, друг месяца. – Луна считалась древней солнца, и счет вёлся по ночам, а не по дням.

[29] Отпрыски ночи. – Свет считался порождением тьмы, и поэтому день и времена дня – отпрысками ночи.

[30] «Старшая Эдда», отрывок из «Прорицания вёльвы». Вёльва – прорицательница, колдунья.

[31] Скульд – долг.

[32] Слейпнир – восьминогий конь Одина, порождение бога Локи, обратившегося кобылой, и Свадилфари – коня строителя Асгарда.

[33] Бёльверк – злодей.

[34] Гримнир – скрывающийся под маской.

[35] Игг – ужасный.

[36] Хрёсвельг – пожиратель трупов.

Крест и Мьёльнир

Был храм христианский

На круче построен.

Украсили кровлю

Железным крестом.

И множество молний

К нему устремлялось.

Горели деревни

Окрестных людей.

И ропот народа

На храм да на Бога

Поднялся волнами,

Унять нелегко.

Неверно о вере

Несведущий молвил.

Мол, «зря потеряли

Мы прежних Богов.

За то на просторе

Нас Тор поражает.

Должны мы отныне

Вернуться к нему.

В том отчая мудрость.

Пусть вотчину Один

Здесь примет вторично,

Пусть гром усмирит».

Ответил на это

Так ветхий священник:

«Сей храм не разрушен,

Не тронут огнём.

Быть может, умножил

Столь мощные грозы

Не Одина отпрыск,

А Тот, Кто сильней.

Вы правое с грешным

Уравнивать стали,

Ведь носите мьёльнир [37]

Вы вместе с крестом.

А ныне снимите

Вы мьёльниры ваши

И молот огромный

Устройте из них.

С крестом и поставьте

На статную кровлю

И ждите пожаров,

Их буря зажжёт.

Тогда и задача

Нам будет понятна.

Решим, как нам в жизни

Ошибок не знать».

Народ не перечил

И срочно сработал

Из мьёльниров молот

Для молний лихих.

И вскорости грозы

С укором низвергли

Гремящее пламя,

Стремящее смерть.

И Мьёльнир объяло

Тут полымя это,

И ладным крестом он,

Оплавившись, стал.

То дивное диво

Родило в народе

Пресветлую веру

В заветы Христа.

И вещий священник

Уста вновь отверзнув

Глаголал о скверне

Поганых богов,

О том недостойном

Истоке их славы,

Который правдивой

Истории враг.

Припомнил их подлость

И плотские страсти,

Да грубость и трусость,

Да ругань и спесь.

И слушали люди

О глупостях гиблых.

От зла отрекались,

Желая добра.

____________________________

[37] Мьёльнир – волшебный молот бога Тора. После принятия христианства скандинавы долго носили вместе с нательными крестами амулеты в виде Мьёльнира.

Чёрный и Тёмный

Бездонная долгая ночь

Над землями Севера стала.

И Ольгерд, что Чёрным слывёт,

Увиделся с Олавом Тёмным.

Последний был злейшим врагом

Всех скальдов, искавших прозренья.

«Предатель ты,

Стыда не знавший! –

Так Ольгерду

Промолвил Олав. –

Тебе ли пить

Напиток асов?!

Заветный мёд [38]

Завещан верным!»

«Несведущ ты, –

Ответил Ольгерд. –

Твой мерзкий мёд –

Мирская сказка.

Не он даёт

Таланты скальду,

А Сам Творец,

Миры творящий».

«Предатель ты,

Предавший предков! –

Так Ольгерду

Промолвил Олав. –

Отродьем ты

В народе будешь!

Дела твои

Не сыщут славы!»

«Невежда ты, –

Ответил Ольгерд. –

Не навсегда

Хвала людская.

Лишь Сам Творец

Прозревших может

Во славу ввесть

На веки вечны».

«Предатель ты,

Богов предавший! –

Вновь Ольгерду

Промолвил Олав. –

Тебе побед

Не знать, и Асгард [39]

Не примет столь

Презренных скальдов!»

«Несведущ ты, –

Ответил Ольгерд. –

Богами мнишь

Ты гадов Мрака.

Творца предав,

Отцы блуждали,

А мы, сыны,

Должны вернуться».

И молча тут Олав ушёл

Да в темень раздолья спустился.

А Ольгерд взошёл на скалу,

Где в чёрном чертоге светили

Бессчётные воинства звёзд

И Млечные Тракты Вселенной.

___________________________________

[38] В «Младшей Эдде» рассказывается, что боги, перестав сражаться друг с другом, в знак мира смешали свою слюну в сосуде и сделали из неё чрезвычайно мудрого человека по имени Квасир. Позднее карлы убили Квасира и смешали его кровь с мёдом. Так получился волшебный напиток, названный Мёдом Поэзии. Всякий, кто пил его, становился скальдом или учёным. Но карлам пришлось отдать Мёд великану Суттунгу в качестве выкупа. Суттунг спрятал Мёд в скале и велел дочери сторожить его. Тогда Один, превратившись в змею, проник в скалу. Он соблазнил великаншу, и она дала ему выпить Мёд. После этого Один, обернувшись орлом, понёс Мёд богам и будущим скальдам. По дороге часть напитка Один проглотил и выпустил через задний проход. Те люди, которые нашли и выпили этот Мёд, сделались бездарными поэтами.

[39] Асгард – место обитания богов-асов, город-крепость, построенный великаном.

Нищий

Сей нищий появлялся на закате

Близ Юго-Западных Ворот.

Был плащ его – заплата на заплате.

Под капюшоном гадостный кривился рот.

Но бедняка того не гнали стражи

Как прочих городских бродяг.

И, гневаясь, не поносили даже.

Наверно, чуяли в нём Запредельный Мрак.

А нищий шёл к прохожим и безмолвно

Им чашу-череп подносил.

На первый взгляд всё мирно и законно,

Хотя просящий много щедрых погубил.

Кто оказался скуп на подаянье,

Тот ничего не потерял.

А кто откликнулся благодеяньем,

Того до утренней зари Косарь призвал.

Так, например, один вельможа гордый

Монету в чашу положил,

А как настала полночь, вор безродный

Его в алькове ржавой цепью задушил.

Другой простак, что с нищим поделился

Краюхой хлеба и вином,

К рассвету с потрохами распростился

В проулке тёмном, смрадном и глухом.

А третий горожанин сердобольный

Отдал просящему кафтан.

И был даритель найден рассечённым

В саду своём, когда рассеялся туман…

И вот однажды вечером девица,

Которую отверг жених,

Брела к реке, желая утопиться,

А ей навстречу – наш герой, угрюм и тих.

Его увидев, грешница вздохнула

И скорбно молвила: «Увы,

Судьба меня коварно обманула,

Венок сорвав с моей беспечной головы.

И ныне я помочь вам не сумею.

Я более бедна, чем вы,

И взор на ближнего поднять не смею,

Ведь до безумия страшусь людской молвы».

Но голодранец так и ждал на месте,

Девице преграждая путь.

Она же, плача об утрате чести,

От попрошайки не пыталась ускользнуть.

И вдруг воскликнула, простёрши руки:

«О если б вы могли принять

Всё то, что мне теперь приносит муки!

Всё то, что мне мешает в буре устоять!

О если б этот череп темноокий

Мою тревогу поглотил,

А также гнев, тоску и стыд жестокий!

И властную любовь, лишающую сил!

Вот, чем богата я сверх меры!

Вот, что мечтаю расточить!

Изранили мой дух сии химеры!..

Но сможете ли вы меня освободить?!»

«Смогу, - ответил нищий тихо-тихо.

- Да будет так. Я всё приму.

В тебе угаснет пламенное лихо.

Дурманящие чувства канут в ночь, во тьму».

И он ушёл. Ушёл и не вернулся,

Чему я бесконечно рад.

Я прежде с ним лишь раз всего столкнулся

И тотчас ощутил, что предо мною ад.

Девица же тогда не утопилась.

Пришла обратно в отчий дом,

Безропотно с невзгодами смирилась

И словно бы не вспоминала о былом.

Друзья и родичи весьма дивились.

Весьма боялись перемен,

Что в нежной девичьей душе свершились

И жизнь её, казалось, обратили в тлен.

Она отныне только в чёрном платье

Везде ходила, будто тень.

Безгласная пред чернью и пред знатью.

Бесстрастная и в праздничный и в горький день.

Её уже ничто не привлекало

В мирской бурлящей суете.

Не веселило и не огорчало.

Не звало вдаль, к небесной иль земной мечте.

Глаза девицы странно замутились,

Став безразличнее камней.

Об них, не нанеся вреда, разбились

Все оскорбления озлобленных людей.

Она соделалась навек изгоем,

Но часто пела в тишине

О том, что наслаждается покоем

И в мире обречённом счастлива вполне.

Однако это пение смущало

Бездушной красотой своей.

Оно порой как шелест волн звучало,

А иногда как шёпот смертоносных змей.

Проклятие

1

Здесь, на севере,

Средь снегов и льдов

Было столько битв,

Что не вспомнить всех.

Дрались пращуры

За сокровища

И любимый край.

Омывала кровь

Злато, серебро

И несметные

Вехи да столбы

Межземельные.

Пуще пламени

Здесь пылала месть,

Пожирая жизнь

Бравых ратников.

А порою так

Потешался рок,

Что пожар войны

Порождала страсть,

Похоть плотская,

В плен берущая

Мужа глупого

Да и мудрого,

Коль Создателю

Недостаточно

Преданы они

В мире грешников.

И теперь вот я

Сказ начну о том,

Как порок сгубил

Благородного

Горма Мечника.

Пусть поможет мне

Арфа яркая,

Длиннострунная.

Пусть хандру она

Прогоняет в ночь.

Пусть горит свеча,

Освещая нас.

2

Горм, сын Готфрида,

Конунг Швеции

Хильду возжелал,

Дочку Хальдора,

Ярла датского.

Красота её

Несравненная

Столь сильна была,

Что свела с ума

Многих молодцов

Да и стариков.

Вновь и вновь они

К Хильде сватались.

Ну а девица

И отец её

Соизволили

Дать согласие

Повелителю

Славной Дании.

Гордый Горм тогда

В гневе гибельном,

Предрекая зло,

Клятву произнёс.

Он пообещал,

Что безжалостно

Всякого убьёт,

Кто посмеет встать

Между ним и той

Хильдой милою,

Светлоликою.

Так поддавшись тьме,

Горм на Данию

Грозно двинулся

С войском викингов.

Свора кораблей

Взбудоражила

Вотчину китов,

Бездну водную

И обрушила

На соседний брег

Серый смерч стальной.

Натиск был такой

Необузданный,

Что бывалые

И отважные

Даны дрогнули

Перед шведами,

Предрешив своё

Поражение.

В те лихие дни

Хильде было лишь

Восемнадцать лет.

Горму же пошёл

Тридцать третий год.

И не знала знать

Скандинавская,

Кто б ловчей, чем он,

Убивал мечом.

Ульв, сын Унаса,

Конунг Дании,

Победить, увы,

Горма не сумел, –

В поединке сгиб.

И в чертог златой

Вторглись викинги.

Закипел грабёж,

Заменяя бой.

Старый Хальдор ярл

Стал последнею

Им преградою.

Посылал он в цель

За стрелой стрелу.

Издали разил

Шведских извергов,

Метя в головы,

И пронзить сумел

Горма Мечника.

В рёбра сталь впилась

Заострённая,

Щит не защитил

И доспех не спас.

Но не сразу пал

Конунг раненый.

Он расправился

С ветхим воином

И хотел войти

Победителем

К восхитительной

Хильде в горницу.

Тут схватил его

За ногу рукой

Храбрый Хальдор ярл

Умирающий

И проклятие

Хрипло произнёс,

Пожелав, чтоб Горм

Потерял покой

И при жизни сей

И в посмертии.

Конунг оттолкнул

Старца в сторону

И шагнул к мечте.

Но когда открыл

Дверь заветную,

То увидел труп

Холодеющий.

Хильде грудь пробил

Костяной кинжал,

Руки девицы

Сжали рукоять.

Так преставилась

Дочка Хальдора,

Смерть себе избрав

И кровавую,

И отвратную.

Чувствуя, как жизнь

Через рану прочь

Из него течёт,

Обречённый Горм

Викингам велел

Хильду отнести

Велелепную

На ладью свою.

А затем как тень

Он за девицей

На корабль взошёл,

Молвя ратникам:

«В море я теперь

С мёртвой поплыву

И под парусом

Погребальный огнь

Сам зажгу для нас

В жуткий смертный час.

Гробом будет нам

Пропасть зыбкая,

А курганами

Рать гигантских волн.

Ветер же свой плач

Не прервёт вовек».

Воины ничуть

Воле конунга

Не перечили,

И на корабле

Прямо к западу

Горм направился.

3

На заре времён

Знал и стар и млад,

Что проклятие

Только тем вредит,

Кто злодействами

Тешил Дьявола.

На заре времён

Знал и стар и млад,

Что как молния

Может мощной быть

Речь предсмертная

Мужа светлого,

Правоверного.

На заре времён

Знал и стар и млад,

Что не следует

Клятву нарушать,

Ибо страж её –

Мрак проклятия.

Ныне же народ –

Легкомысленный.

Он клеймит себя

Пустословием,

Ложью сладостной.

4

Горм, сын Готфрида,

Конунг проклятый

Пребывал живым

До тех пор пока

Не потух закат.

Перед смертью трут

Мечник подпалил

И под мачтой лёг

Вместе с Хильдою.

Пламя алое

Пляску начало

Посреди ладьи.

Но когда в груди

Шведского бойца

Сердце дерзкое

Стихло навсегда,

Погребальный огнь

Изменил свой цвет,

Тёмно-синим стал,

А потом погас.

Не коснулся он

Трупов странников.

Даже волоса

Жалкого не сжёг…

Вдруг очнулся Горм,

Встрепенулся, сел,

Оглядел себя,

Деву и корабль.

Не забилось вновь

Сердце воина

И застыла кровь

Омертвевших вен.

Но по-прежнему

Тело тленное,

К счастью иль к беде,

Ощущать могло

Дуновение

Ветра вольного.

Зрение и слух

Прежней остроты

Не утратили.

Не покинул дух

Плоть погибшую.

По-другому всё

Было с девицей.

То есть ничего

С ней не сделалось.

Хильдою владел

Хлад кладбищенский.

Замерла краса

Перед хаосом

Неизбежного

Разложения,

А душа давно

В мир иной ушла.

Ладная ладья

По волнам неслась

Через черноту

Ночи северной.

Но исчезли все

Вёсла и багры,

Да и руль пропал

В ледяной воде.

Труп живой не смог

Править кораблём.

Повернуть не смог

Снова на восток.

Незнакомые

Руны красных звёзд

Небосвод вращал

Устрашающе.

И казалось, что

За бортом скользят

Привидения

С роем демонов.

Конунг меч схватил,

Только вот никто

Так и не напал.

Всё объяла тишь

Небывалая.

Море буйное

В путах морока

Смолкло, но волну

Гнало за волной…

5

Шведский властелин

Очень долго плыл,

Тем не менее

Не кончалась ночь,

Словно мчалась вдаль

Разом с кораблём.

И печаль-тоска

Душу конунга

Сплошь заволокла.

Ясно понял он,

Что проклятие

Ярла Хальдора

Даром не прошло.

Но нисколько свей

Не раскаялся

В тех злодействах, что

Совершил он днём.

Воин сожалел

Лишь о том, что в плен

Вовремя не взял

Он прелестницу.

И воскресло в нём

Вожделение.

Жадно Горм смотрел

На лежащую.

Новый гадкий грех

Как нарыв созрел.

Да остановил

Шведа громкий стук.

Проступил во тьме

Каменистый брег,

Устланный костьми.

И останки те

Шевелились так,

Что не затихал

Сумасшедший шум.

И огромный холм

Весь поросший мхом

Возвышался там.

Украшал его

Хоровод огней

Гнилостных болот,

Изумрудный круг

Неких призраков.

И один из них

Подлетел к ладье,

Опалил её

Горделивый нос,

Изменив за миг

Злой драконий лик,

Отчего он стал

Чёрным черепом

Звероящера.

Топяной огонь

В пасть его упал,

Ярче сделавшись.

А затем корабль

Прекратил свой бег,

Будто наскочил

В темноте на мель.

И отверзлась дверь

Островерхая

В дремлющей земле

Под вершиною

Мшистого холма.

На порог из недр

Вышел рослый муж,

Высохший мертвец

В тёмных ветошах.

Меч заржавленный

Да зазубренный

Он в руке держал

Угрожающе.

А двурогий шлем

Бронзовый, литой

Покрывал главу.

Пустоту глазниц

Трупа этого

Заполняли два

Призрачных огня.

Каждый, как смарагд,

В кость оправленный.

И мертвец изрёк

Оглушительно,

Будто вешний гром:

«Кто дерзнул прервать

Хрупкий наш покой?!

Кто отважился

Привести ладью

К диким берегам,

Где безвестные

Мощи брошены

Морем Северным?!»

Швед взошёл на нос

И ответствовал:

«Я прославленный

Благородный свей

Горм, сын Готфрида,

Конунг и герой,

Что клинком сразил

Многих недругов.

Но корабль сюда,

В этот мрачный край

Не моя рука

Днесь направила.

Я мечтал возлечь

С девою на дне.

Там, где света нет.

Там, где всё молчит».

«Ложь!» – вскричал мертвец

Злобно, словно бес.

И над берегом

Сонмище мослов

Тучей поднялось,

Покружилось чуть

Да сложилось в мост,

Что соединил

Дверь холма с ладьёй.

Труп шагнул на те

Кости крупные

И, воздевши меч,

Двинулся по ним

К викингу, что вновь

Обнажил клинок.

И глаголал труп

Горму Мечнику:

«Некогда и я

Неким подвигом

Славу звонкую

Для себя добыл!

Но теперь забыт

Я потомками,

Топчущими прах

В мире суетном!

Да к тому же мне

Здесь и самому

Помнить не дано

Тех свершений, что

Подняли меня

На высокий трон!

Из базальта он

Сотни лет назад

Справно сделан был

И внесён в курган,

Где агатами

Да гранатами

В темноте блестит,

Услаждая взор!

А вокруг лежат

В зале сводчатом

Груды золота,

Груды серебра

Вкупе с разными

Самоцветами!

Но возможность мне

Ныне выпала

Мужа превозмочь,

Что могуч и смел

Да превознесён

В землях Севера!»

Так сказав, мертвец

До ладьи дошёл

И на Горма там,

Будто летний шторм,

С рёвом бросился.

Лязгнули клинки,

Искры брызнули,

Битва занялась

Меж умершими

Бранолюбцами.

И они равны

Были в мастерстве

Сталью плоть рубить,

Резать и колоть.

Посему их бой

Длился долее,

Чем любой другой

Поединок, что

В прошлом Горм провёл.

Вихрились мечи

Возле девицы.

То один боец

Побеждал почти,

То второй, рыча,

Ворога теснил

К водной пропасти,

Чтоб столкнуть туда.

Но когда клинки

Ловких воинов

Затупили сплошь

Лезвия свои,

То безвестный муж

Викингу насквозь

Пронизал живот.

И старинный меч,

Скинув ржавчину,

Яро воссиял,

Словно рдяная

Да хвостатая

Странная звезда,

Что по небесам

Странствует порой

И несчастие

Предвещает нам.

Конунг ослабел,

Навзничь грохнулся,

Рухнул меж скамей

И оружие

Уронил под них.

Постарался встать,

Чтобы драться вновь,

Но, увы, не смог

С места сдвинуться.

Тут безвестный труп

Над поверженным

Торжествующе,

Будто зверь, взревел,

А затем ушёл

По мосту костей

В усыпальницу.

И тогда ладья

Дальше поплыла

Вдоль могильного

Брега бурого.

Конунг в бешенстве

И бессилии

На курган врага

Всё смотрел, смотрел

До тех пор, пока

Не сокрылся холм

В пеленах теней.

И останки мрак

Также поглотил.

Берег же теперь

Скалы гладкие

Да отвесные

До небес вздымал.

А блуждающий

Топяной огонь

Продолжал мигать

В глотке корабля.

И казалось, что

Пламенем дохнуть

Вознамерился

Череп ящера.

6

Горм, сын Готфрида,

Воин проклятый

Прорву времени

Как бревно лежал

И, беспомощный,

С нетерпеньем ждал

Возвращения

Прежней крепости.

И ещё одна

В пору ту беда

С конунгом стряслась –

Вздулся у него

Как бурдюк живот

И зловоние

Тошнотворное

Чрез ранение

Из себя изверг

Да со змеями

Крайне мерзкими.

Две-три дюжины

Гадов дьявольских

Тёмных, словно ад,

Слизких, как вьюны,

К Хильде подползли.

Впились их клыки

Игловидные,

Ядовитые

В тело девичье,

И оно тотчас

Вспухло как от чар

Чернокнижника.

Платье тканое

С треском лопнуло,

Обнаживши плоть

Растолстевшую

Неожиданно.

Кожа гладкая

У покойницы

Чирьями пошла,

И кровавый пот

С гноем заодно

Выступил из пор.

Косы расплелись

Да в тугой колтун

Превратились враз.

А черты лица

Миловидного

Искривились так,

Что от красоты

Даже след исчез.

После этого

Змеи подлые

Уползли за борт

И упали в зыбь.

Горм тогда сумел

Встать и меч поднять.

Только что с того?

Ведь окончен бой,

Сгинули враги

И неведом путь.

Тихо на скамью

Опустился швед.

В ножны он вложил

Порченный клинок.

Призадумался

И понурился.

А живот его

Вновь уменьшился

Да умерил смрад.

Рана скверная

Склеила края,

Внутренности скрыв

Безобразные,

Рваные зверьём

Демоническим.

А корабль во фьорд

Плавно повернул

И поплыл меж скал.

Там вода была

Алой, как закат

Перед бедствием,

Да мерцала вся,

Словно варево

Ведьминых котлов.

И течение

По поверхности

Всюду мыкало

Множество мечей,

Копий да щитов,

Будто сор какой.

Не тонула там

Почему-то сталь.

И борта ладьи

Тем оружием,

Аки льдинами,

Исцарапало.

А на берегах

У подножья гор

Кто-то разложил

Между валунов

Тысячи венков

Из живых цветов

Редкостной красы.

И горел внутри

Каждого кольца

Топяной огонь,

Брат-близнец того,

Что проник в корабль.

И когда взирал

Швед на те венки,

Вспомнилось ему

То, чего никак

Помнить он не мог.

Перед мысленным

Взором воина

Средь уныния

Вереница дел

Незатейливых

Протянулась вдаль.

И достойного

Славы вековой

Мечник ничего

Не приметил в них,

А ведь мнил герой,

Будто прошлое

Он узрел своё.

То, в котором он

Был не конунгом

И не ратником,

А крестьянином

Презираемым,

Грязным как свинья.

И ничтожеством

Чувствовал себя

Горм, сын Готфрида.

Чувствовал, что зря

Жизнь его прошла…

Но внезапно он

Взвился на ноги,

Нору усмотрев,

А под ней – венок,

В коем не было

Никаких огней.

И вельможный свей,

Толком не смекнув,

Что он делает,

Сиганул с ладьи,

В глубину нырнул

Да погрёб к земле.

А вода на вкус,

Будто кровь была.

Правда, хладная,

И притом весьма.

В ней закоченев,

Горм на брег с трудом

Вышел и схватил

Выбранный венок.

Из норы тогда

Грянул чей-то глас:

«Вы вернётесь в мир,

И замкнётся круг!

В нём придётся вам

Вновь и вновь страдать,

Чтоб спиралью он

Стать сподобился!»

Горм, отпрянувши,

Поспешил назад

На родной корабль,

Где украсил он

Вещью краденой

Девичье чело.

А затем накрыл

Хильду целиком

Парусиною,

Словно саваном,

Да под мачтой сел.

Замер, утомясь.

7

Длинным был залив.

Плыл и плыл корабль

Средь несчётных скал

В сумраке ночном.

А когда обсох

Конунг проклятый,

Горы кончились

И ладья свой ход

Вдруг ускорила,

Хоть безветрие

Воцарилось там.

Встал живой мертвец

И по сторонам

Хмуро поглядел.

Красная река

Через тьму текла

И влекла корабль

В неизведанность,

Не сулящую

Викингу добра.

Берегов нигде

Не увидел Горм.

Суши не было.

Но оружие,

Так же как вода,

Не срывалось вниз,

В безграничный мрак.

А из глубины

Этой пропасти

Крики скорбные

С громким скрежетом

Разом донеслись

И впоследствии

Часто слышались.

Угасал сонм звёзд,

Слепли небеса.

И не стоило

Ждать явления

Солнца и луны.

Но зато чудной

Ледяной поток

Свет усилил свой.

Лишь тогда к богам

Свей с молитвою

Обратился, чтоб

Те спасли его.

Только помощи

Горм не получил.

Истинный Господь

Не откликнулся

Да и ложные

Тоже не пришли.

Шведский властелин,

Весь осунувшись,

На носу застыл,

Как тоскливое

Изваяние.

Но раскаянье

Благотворное

Не проснулось в нём.

И не шевельнул

Даже пальцем он

До тех пор, пока

Снова не узрел

В тёмных далях земь.

Красная река

Прямо перед ней

Падала во мрак

В полной тишине.

Тут болотный огнь

В глотке корабля

Ослепительно

Вспыхнул и, шипя,

Вдоль бортов крыла

Изумрудные

Ровно распростёр.

И ладья на них

Плавно, как орёл,

С водопада вниз

Полетела, где

Невредимая

На земную твердь

Опустила киль.

Взглядом Горм обвёл

Чёрный горный дол.

Там земля была

Мёртвой, как зола.

А заместо трав

Кости разные

Криво из неё

Словно бы росли.

И скопление

Склепов да могил,

Всякий строй презрев,

Камни серые

Мирно скалило

В бледном свете, что

Нисходил с вершин,

Серебрившихся

Россыпями искр.

Топяной огонь

Скоро скрыл в бортах

Пару крыл своих

Да из черепа

Деревянного

Чрез глазницу вон

Выпорхнул, чтоб взять

Хильду с палубы.

Деву тронул он,

Бросил парус прочь

И поднял её

Непонятно как.

А потом понёс

Вглубь долины той,

В упокоище.

Горм на землю слез

Да пошёл вослед.

И шаги его

Были нелегки.

Чуть ступив на те

Кости пыльные,

Он почувствовал,

Что в них духи спят

Чудодейным сном

И ни думами,

Ни виденьями

Не тревожатся.

Викинг всей душой

Позавидовал

Сим покойникам,

Что ни год иль два,

А столетьями

Почивали так.

И само собой

Тяжкой поступи

Шведа павшего

Эти мертвецы

Не заметили.

Он же медленно

За огнём прошёл

До высокого

Лысого холма.

Тот напоминал

Чрево женщины,

Что беременна.

Наверху серел

Кладезь каменный

С трещиной в боку

Да без ворота,

Верви и ведра.

Огнь туда вознёс

Осквернённый труп

Датской девицы.

И они вдвоём

Тихо канули

В полый душный холм.

После по камням

Сполз во мрак и Горм.

Оказался он

В зале мраморном

Круглом и пустом.

Лишь овальный стол

Из гранитных плит

Посреди стоял.

На него огонь

Хильду положил

Горемычную.

Сей же миг она

Скорчилась, склонив

Голову на грудь

И колени к ним

Намертво прижав

Да к тому ж обняв.

Огнь блуждающий,

Дело сделавши,

Возвратился в дол.

Очутился Горм

С девою во тьме.

И кромешною

Эта тьма была.

Измождённый свей

Тоже лёг на стол,

Взявши верный меч

В руку правую.

И набрякшие

Веки он смежил,

Отрешившись враз

От гнетущих дум…

Конунг ожидал,

Что покой навек

Здесь он обретёт.

Что смертельный сон

Вновь к нему придёт.

Но проклятие

Не желало спать,

Подкреплённое

Злом, которое

Воин сотворил.

И пришлось ему

Подле девицы

Зрить видения.

Шведу чудились

Блики с ликами

Женщин и мужчин

Да сплетение

Обнажённых тел,

Переполненных

Жгучей похотью.

И когда страстям

Горм поддался сам,

То, оставив меч,

Сквозь каменья он,

Как бесплотный дух,

Провалился вдруг.

Далеко внизу

Горм увидел свет

Жёлтый и живой,

Словно солнечный.

А поблизости

Плач младенческий

Слабо зазвенел.

И вельможный свей

Понял в ужасе,

Что ребёнок сей –

Это он и есть…

Король умер, да здравствует мёртвый король!

Враги прокрались в наше королевство.

И во дворец блистательного короля,

Как змеи, ночью заползли!

Они святое осквернили место

Кривыми рунами языческого зла!

И трон заклятием прожгли!

Владыка наш коварно был отравлен!

Мы не успели… не смогли его спасти.

Нас разрывали скорбь и страх.

Мы точно знали, на кого направлен

Второй удар. Не удалось нам в тень уйти.

Иль побеждай, иль рухни в прах!

А люд роптал: «Без короля сражаться?!

Кто за собой нас поведёт в атаку, в бой?!

Кто бремя власти понесёт?!

Кто нам поможет вновь с колен подняться

И на защиту Родины идти стеной?!

Кто нас от гибели спасёт?!»

Меж тем героев нет, престол пустует.

Корону золотую спрятали в пыли.

Знамёна скрыли в сундуках…

Но быть рабом тому, кто не рискует!

Мы совершили всё, что совершить могли!

Наш подвиг воспоют в веках!

Мы ночью тайно пробрались в гробницу

И вынесли оттуда тело короля,

Чтоб он опорой был для нас.

Когда в его гниющую десницу

Регалию вложили, вздрогнула земля!

И тьма коснулась наших глаз!

Мы испугались, но землетрясенье

Угомонилось вскорости, а жуткий мрак

Отхлынул, пропуская свет…

Враги не выдержали потрясенья

И уронили в грязь свой глупый пёстрый флаг!

Они вскричали: «Что за бред?!»

На испоганенном дымящем троне

Сидел с ухмылкою наш мёртвый господин!

Сверкали скипетр и кинжал,

А черви расползались по короне!

Труп недругов мгновенно одолел один!

Холодным взглядом разогнал!

Так правь и впредь, покойный покровитель!

Твоё бесстрашие вовек не сокрушить!

Спокоен ты, как тлен гробов!

Отныне здесь бессилен отравитель!

И не сумеет никогда тебя пленить

Дурманящая нас любовь!

Последний дракон

1

Когда христианами стали норманны,

Отвергшие скверну поганых богов,

То много церквей возвели торопливо,

Чтоб Север от дикости освободить.

Из лучшего дерева делались храмы.

Из лучшего камня. Из лучшей смолы.

Искусные плотники складно трудились.

Те самые, что создавали ладьи.

Сии мастера и решили украсить

Драконьими главами крыши церквей,

И скаты покрыли сплошь тёсом, который

Похож был на кожу гигантской змеи.

Такими же главами древле драккары

Пугали врагов на раздольях морских…

2

Однажды одна скандинавская церковь

Дохнула огнём из драконьих ноздрей

И люто спалила людей, что на службу

С округи собрались, молитву творя.

И жаром дышать продолжало строенье.

Само не сгорая, пожары несло

Лесам и селеньям, далёким и близким,

Большим и ничтожным, своим и чужим.

Ведь без перерыва им главы драконьи

Огонь посылали, подобный шарам.

И край тот прославленный радость утратил.

Смятенье и грусть разрастались в сердцах.

Тогда призадумался старый священник,

Вчитался в Писанья пророков святых,

И рёк, отвечая на ропот народа:

«Пришло неслучайно несчастие к нам.

Неправильно храм сей роскошный построен,

На проклятом прахе, в урочище зла.

Здесь прежде прескверное капище было.

Здесь алый от крови алтарь пребывал.

Неправильно храм сей роскошный построен.

Основа его – осквернённый гранит,

Останки животных, заколотых в жертву,

И кости жрецов, погребённых в кострах.

Неправильно храм сей роскошный построен.

Дракону на кровле не должно лежать,

Ведь любит за ликами гадов скрываться

Коварнейший враг христиан – Сатана.

Коль место отмечено мерзким поганством,

Негоже на нём храм Христа созидать.

И ныне должны мы постройку разрушить

Орудьями ратным, бранной рукой».

Так молвил сородичам мрачный священник

И бравые воины вняли ему.

Да только напрасно тараны разбили

И зря потеряли средь пепла друзей.

Усилия сильных без пользы пропали.

По крепости церковь ровнялась горе.

К тому же мужей беспощадно сжигала –

Дракон шестиглавый вулканом пылал.

Тогда снизошло вдруг на старца прозренье

И речь он другую в тот час произнёс:

«За лесом, что летом мертвее скелета,

За гиблой грядою могильных холмов,

За скалами, скравшими славу героев,

За Морем Замёрзшим, за Белой Бедой

На снежной равнине почти бесконечной

Спит Севера Сердце под куполом тьмы.

И тьма та не знает дневного светила,

Оно не приносит ей знойных лучей.

Но свет разноцветный по небу волнами

Там катится с вьюгами вместе на юг.

Там крест чернокаменный древний, как время,

В нетающих льдах исполином восстал.

И коли хоть малый осколок сей вещи

Достойно в святилище наше внести,

Тогда перестанет здесь адское пламя

Плясать, умерщвляя плебеев и знать…

Но кто же с драконом последним покончит?

Кто драконоборцем отважится быть?!»

И Торвальд, сын Торда, воитель известный

Тут вызвался подвиг почётный свершить.

Звериные шкуры надел и надёжный,

Испытанный меч нацепил на ремень.

Взял в спутники мех превосходного пива,

Напутствие принял, совет и хвалу,

Поблагодарил всех за благословенье

И вышел с рассветом на Северный Тракт.

Был Торвальд высоким и статным как тополь.

Был светловолосым да с длинной брадой.

Прожил он бестрепетно тридцать три года,

Сражаясь нередко с безбожным врагом.

3

Дорогою ровной шёл воин и видел,

Как сделалась в поле тропою она

И, будто бы призрак, во мхах растворилась,

Чтоб на бездорожие путник ступил.

Там твари свирепые бредили кровью

И к ратнику крались во мраке ночном.

Там день задыхался под смрадным туманом.

Трясина таилась под сизою мглой.

Лишь после опасных и долгих блужданий

Сподобился Торвальд до леса дойти.

Молчанием смерти засохшая чаща

Воителя встретила, словно погост.

Недвижно дубы вековые стояли,

Заветы неведомых сил сохранив.

Но стоило только восточному ветру

На лес налететь вдруг стрелою тепла,

И ветхие ветви стенать начинали,

Дабы неизбывной исполнить тоской

Того, кто посмел под умершие кроны

Придти, понадеявшись путь отыскать.

И каждый скиталец, поддавшийся скорби,

Заканчивал жизнь, заползая в дупло.

Ведь вдоволь найдётся подобных укрытий

В дубах, что гробами там будут века.

Но Торвальд, сын Торда, пустые печали

Пускать под покровы души не спешил.

Он верил, что Вечному Свету угоден

И после кончины покой обретёт.

Так вера Христова для воина стала

Просторной тропою в дремучем лесу.

Герой благородный безропотно принял

Всю тяжесть удела скитальцев земных.

Такое смирение здравие дарит

И телу, и духу в недобрые дни.

То корень бесстрашия, райская сила,

Сокровище праведных, светлых людей.

4

За войском деревьев равнина серела,

Растрескавшись, будто больная кора.

Там травы безвременно в прах обратились,

Отравою став для безмолвной реки.

А дальше гряда стародавних курганов

Границею грозной вросла в горизонт.

И Торвальд, сын Торда, добравшись дотуда,

Узрел истуканов на каждом холме.

Из тёмного камня умело их высек

Неведомый мастер, безвестный ведьмак.

Здесь были забытые боги поганства,

Что гадостью грешной впивается в мир.

Здесь асы и ванны[1] со свитой валькирий[2]

Столпились, как стражи старинного зла,

И с жадностью жгучей блуждающих ждали,

Желая их души проклятью предать.

И ожили идолов лики лихие

Да резкие речи, сердясь, завели

О том, что потомок, позорящий предков,

Достоин презренья и смерти в дерьме.

И Торвальда тоже они обвинили

В отвратном отходе от веры отцов.

«Ты мелок и мерзок! – рычали кумиры, –

И скоро тобою накормят собак!

Себя не насытишь ты сладкою славой!

Не вроет надгробие родич тебе!

И скальды не скажут нам красного слова!

И девы прекрасные слёз не прольют!

Священные волки под своды Вальхаллы

Свиней не допустят подобных тебе!

А вещие вороны выклюют очи

Всем тем, кто порочит владык и волхвов

Да смеет смеяться над мудростью нашей,

Над мощью и мужеством гордых богов,

Что правят мирами, неся им порядок

И всякое благо, и ладный закон!»

Послушавши, воин взошёл на вершину

Да сшиб одноглазого Одина вниз.[3]

И с треском распался там идол треклятый,

Став грудой простых кривобоких камней.

А Торвальд, сын Торда, исторгнув кумира,

Промолвил с кургана поганым богам:

«Немало по жизни поэты сложили

О подлости асов пространных поэм!

Святых не отыщешь средь вашей ватаги!

Вы так же порочны, как род наш людской!

Вы так же сварливы, блудливы и лживы!

Возжаждав наживы, способны на всё!

И нет и не будет средь вас всемогущих,

Коль Асгард[4] погубит слепая судьба![5]

Над вашей войной насмехается хаос!

В нём бездна безумия, ужас и боль!

Та бездна проглотит всех злобных отродий!

Утроба её переварит и вас,

На вечные муки и мрак обрекая!

Там бред беспробудный! Там скрежет зубов!

А я Всемогущему верен Владыке,

Он Словом Вселенную всю сотворил!

Он светел и свят и вовек совершенен!

И смерть не сумеет Его сокрушить!

Он жизни начало, а Сам – Безначален!

Другого такого же Господа нет!

И первые люди пред Ним преклонялись!

Ему лишь служили, премудрость храня!

Но дерзкие демоны с Дьяволом вместе

Сумели посеять смертельную ложь

Средь пращуров наших, склонив их ко злу

И глупости гибельной, гасящей луч!

Те бесы бесчестные – вы, без сомненья!

Но ваша победа вам беды несёт!

Сгущаются сумерки! Суд наступает!

Упадок и смута убьют поганизм!

А я упокоюсь на кладбище в склепе!

И духом нетленным войду в небеса!

Мне станет наградою райское счастье!

Надеюсь увидеть Создателя въявь!»

Так Торвальд, сын Торда, сказал истуканам

И оные тотчас же, стон испустив,

Низверглись в глубины могил и разбились.

Земля задрожала, злодеев пожрав.

5

Уйдя далеко от поганых курганов,

Оскал Великана воитель узрел.

То серые скалы и многие скальды

Считают их сказкой для дев и детей.

Столь плотно теснятся громады, что волос

Не сможет меж стенами внутрь проскользнуть.

Взрезая плоть туч, безобразные пики

Приветствуют ветер и тускло блестят.

От моря до моря, от брега до брега

Утёсы простёрлись, как стройная рать.

Отправься в обход и не справишься за год,

Всё дело загубишь, нигде не поспев.

Подняться на скалы по силам лишь птице,

Но путь существует в потёмках пещер.

Он дивно запутан, пройдёт им лишь путник,

Способный добро ото зла отделять.

И Торвальд, сын Торда, в тоннели спустился,

Дымящийся факел в деснице держа.

Там сотни рисунков на сводах чернели.

Древнейшие саги хранили они.

Взирая на росписи снова и снова,

Неспешно воитель вошёл в лабиринт.

И те выбирал он проходы, в которых

Застыла история правых мужей.

Сраженье они принимали бесстрашно,

Не жертвуя правдою ради торжеств.

Без чести им жизнь представлялась никчёмной.

Сверкала их совесть, как солнце средь бурь.

А подлые подвиги падших героев

Внимания викинга не привлекли.

Не двинулся Торвальд в тупик вслед за ними.

Всем сердцем стремился он к сонму святых.

И факел всё ярче горел, не сгорая.

Под сводами плыл путеводной звездой.

И он не погас, покидая пещеры,

Но пепел и дым перестал испускать.

6

Пройдя лабиринт под горами, воитель

Пошёл по долинам великих камней.

Колоссы и плиты там сложены сложно

В узоры особенной дикой красы.

Причины, которые предков подвигли

Воздвигнуть всё это на стыке эпох,

Останутся тайной до Судного Часа,

Когда, распадаясь, стихии прейдут.

А дальше за долами, вздыбив торосы,[6]

Замёрзшее Море трещит и гремит.

Сверкают снега на ледовых просторах

И Белой Бедою[7] пронзают глаза.

Поэтому Торвальд не днём шёл, а ночью.

Он в светлое время в расщелинах спал.

Защитой от холода стал превосходной

Негаснущий факел, сметающий тьму.

Так доблестный ратник добрался до края,

Где солнце не всходит, луна не видна,

Где ветер суровый взбивает сугробы

Под светом, плывущим по глади небес.

«И как отыскать мне здесь камень заветный?» -

Задумался путник, в пустыню придя.

Однако от поисков не отказался

И факел ему в том весьма пособил,

Ведь жарче пылал он, коль с целью сближался,

К тому же и цвет свой заметно менял.

Багровое пламя бледнело, белело,

Пока не сравнялось со снегом и льдом.

И тотчас же Торвальд уставший увидел

Огромный, как пропасть, агатовый крест.

Черней бесконечности он оказался

И странные искры кружились внутри.

Вглядевшись в бездонное небо ночное,

Воитель надежду в молитве излил.

И после того как последнее слово

Слетело с холодных обветренных уст,

Трёхгранный кусок от креста откололся

Размером со спелый гранатовый плод

Да Торвальду медленно лёг на ладони,

Три дюжины тайн мирозданья открыв.

Тогда Покровителя викинг прославил,

Познав, что Вселенная крест создала,

Поставив его здесь как знаменье Божье,

Как знамя завета Небес и земли.

7

Дорога обратная проще гораздо

Была для героя сказанья сего.

Успех окрылил утомлённого мужа

И свежими силами вновь наделил.

Вернулся воитель в родную деревню,

Но вместо усадеб лишь сажу нашёл.

Крестьяне в замшелых землянках ютились,

А ярлы[8] с прислугой – в пещерах сырых.

Священника встретил в расщелине Торвальд,

И старцу он кратко поведал о том,

Как странствовал в странах смертельных морозов

И столь же убийственных, жутких чудес.

Возблагодарил Вседержителя трижды

Почтенный служитель чертогов Его.

Да стал поторапливать ратника клирик:

«Закончи деянье, дракона срази!»

И Торвальд, сын Торда, тогда драгоценность

Уверенно в центре щита укрепил,

Да к церкви направился царственным шагом

По полю бесплодному, словно песок.

По-прежнему факел горел чудотворный

В деснице у воина, в твёрдой руке.

Но ныне полночной он веял прохладой,

И жар сатанинский пред ним отступал.

Тут гад шестиглавый бурлящую лаву

Рекою навстречу герою пустил.

Непросто спастись от потока такого.

Почти невозможно, коль прочь не бежать,

Чего благородный герой наш не сделал,

А только закрылся широким щитом,

Который, отбросивши полымя пекла,

Сверкнул самоцветом, войну объявил.

Так ратник приблизился к дымному храму.

И, прах попирая, он в залу вступил.

Упали все разом огромные главы.

Огонь преисподней в их глотках погас.

А после свершилось нежданное диво –

Постройка исчезла, героя забрав…

Постылое место пустынным осталось.

Деревья и травы не выросли там.

Бесславно истлевшие главы гадючьи

Зловоньем наполнили землю сию.

Но люди о подвиге Торвальда помнят,

Гордятся и будут гордиться вовек.

8

Сородичи, больше героя не встретив,

Гадали о доле дальнейшей его.

А через полгода вновь чудо случилось –

Увидели все удивительный сон.

Приснилась им церковь, что прежде пропала.

Приснилось, что ныне она средь снегов

Стоит под крестом, там, где Севера Сердце,

И Торвальд, сын Торда, в ней свято живёт.

Не ведает воин тревог и печалей.

Ни скуки, ни скорби нет в кельях его.

В них мудрость безмерная тьму разгоняет.

В них голос Вселенной глаголет всегда.

Не тронут героя хвороба и старость.

Предстанет младым пред Владыкою он,

Когда для Суда день урочный настанет

И пламя Господне расплавит весь лёд.

_________________________

[1]АСЫ – в скандинавской мифологии основная группа богов, главным из которых является Один.

ВАНЫ – боги плодородия, любви и богатства, которые противопоставлены в «Старшей Эдде» асам. В «Прорицании Вельвы» и «Младшей Эдде» существует рассказ о мирно завершившейся борьбе асов и ванов.

[2] ВАЛЬКИРИИ – в скандинавской мифологии воинственные девы, решающие по воле бога Одина исход сражений. Отбирали храбрейших из павших воинов и уносили в Вальхаллу, дворец Одина.

[3] Один отдал свой глаз великану Мимиру за возможность напиться из источника мудрости, находящегося у корней мирового древа Иггдрасиль.

[4]АСГАРД – в скандинавской мифологии место обитания богов, небесная крепость, построенная великаном.

[5] В процессе мироустройства боги обуздали чудовищ хаоса. Но с приближением конца мира эти чудовища вырвутся на волю, что приведёт к разрушению Асгарда. Произойдёт последняя битва Рагнарёк, в которой на стороне богов будут выступать павшие воины. Боги и чудовища уничтожат друг друга, и огненный великан Сурт уничтожит мир.

[6] ТОРОС – ледяная глыба, образовавшаяся при сжатии льдов в морях, озёрах, реках.

[7] То же, что снежная слепота.

[8] ЯРЛ (др.-сканд. jarl), знатный человек, наместник конунга в скандинавских странах.

КОНУНГ (др.-сканд. konungr), вождь, король в скандинавских странах.

Череп в подземелье

Я был некогда

В подземельях злых

Заточён царём.

Я был обречён

Сгинуть там навек

В одиночестве

Средь гранитных стен

Серых и сырых.

А на них росли

В пыльных трещинах

Бледные грибы

Ядовитые,

Видом схожие

С трутами весьма.

Тусклый свет они

Источали все,

Будто призраки

Заплутавшие

Да уставшие,

Не стяжавшие

Утешения.

Я же в пору ту

Молод был и бодр.

Я не прекращал

Бой с несчастием

С горькою судьбой,

Потому нашёл

Способ выломать

Из решётки прут

И, покинув клеть,

Стал исследовать

Мрачный лабиринт.

Стал я, крадучись,

Лестницу искать,

Что вела б наверх,

К небу светлому…

Долго я блуждал

И от стражников

Много прятался

В нишах да углах,

Тьмой заполненных.

Как-то раз едва

В пропасть не упал,

Испускавшую

Одуряющий

Тошнотворный смрад.

А из тупиков

Незнакомых я

Не единожды

Уходил ни с чем.

Но в одном узрел

Человеческий

Ветхий череп я.

Он лежал в кругу

Ржавых кандалов,

Улыбаясь мне,

Словно Смерть сама.

Взор пустых глазниц

Навсегда застыл,

Но, по-моему,

Был осмысленным.

Чувствовался в нём

Истинный покой,

Заменивший скорбь

Жизни проклятой,

Покорёженной

Неизбежными

Полчищами бед.

И внезапно я

Замер, позабыв

О спасении

Из темницы сей.

Помыслы мои

Полностью сошлись

На неведомой

Костяной главе.

Я стоял как столб

И гадал о том,

Кто в ней обитал,

Чей нетленный дух,

Прежде чем его

Прочь позвал Творец.

Силился беду

Я вообразить,

Что в узилище

Это скверное

Ввергла данного

Жизнестранника.

Также думал я,

Почему лежит

Только череп здесь,

А не весь скелет.

Человеки ли

Кости унесли?

Или крысами

Мощи сгрызены?

Но чуть позже мне

Стало всё равно

Кем умерший был

И останки где

Оного теперь,

Ибо веяло

Из его глазниц

Вековечною

Заразительной

Безмятежностью,

И она легко

Овладеть смогла

Мною целиком.

Я на хладный пол

Сел и не сводил

Взгляда с черепа.

Не моргал почти

И не размышлял

Больше ни о чём.

Ну а где-то там,

Очень высоко,

Очень далеко

Реки времени

Реяли среди

Суеты сует

Мира бренного.

Где-то высоко,

Где-то далеко

Стоны страждущих

Дряхлых стариков

Предваряли плач

Новорожденных

И пророчили

Им недобрый рок.

Где-то высоко,

Где-то далеко

Лязгали клинки,

Славили войну

Многоликую,

Что одним несла

Муки адские,

А иным фанфар

Звуки сладкие,

Правда, краткие.

Где-то высоко,

Где-то далеко

Богател один,

А другой беднел,

Ну а третий к ним

Тенью крался, чтоб

Гнусно обокрасть.

Где-то высоко,

Где-то далеко

Кто-то пировал,

Пел и танцевал,

Ведь хотел успеть

Он пресытиться

Развлеченьями,

Прежде чем их все

Враз отнимет Смерть…

Мне же в глубине,

В зыбкой полутьме

Наслаждением

Чудодейственным

Ныне сделалось

Отрешение

От всего и вся.

И, наверное,

На поверхность я

Никогда уже

Не поднялся бы…

Но случилось так,

Что, устав сидеть,

На бок я прилёг

Да прижал свой лоб

К мёртвой голове,

Словно к верному

Сотоварищу.

Словно к мудрому

Другу старому.

Он же скрипнул вдруг

И, растрескавшись,

Обратился в прах.

Звенья кандалов

Звякнули в тот миг –

Разорвался круг

Вражеских цепей,

Разомкнулся он,

Развернуться чтоб

В ладную спираль,

В символ правильной,

Райской вечности.

Тотчас же меня

Встать заставил путь

Воспомянутый,

Путь непройденный,

Незаконченный.

Но спокойствия

Не утратил я.

Вновь направился

К цели выбранной,

К воле, к выходу.

И в последствии

На развилках я

Поворачивал

Вправо каждый раз

Так же, как спираль,

Явленная мне.

И в дальнейшем я

Не был в тупиках.

А в одной из ниш

Меж завес теней

Человеческий

Обезглавленный

Углядел скелет.

Он сидел, держа

Левою рукой

Сломанный кинжал,

Сплошь зазубренный

Да без острия.

Мёртвых грабить я

Раньше никогда

И не помышлял.

И сейчас того

Не желал ничуть.

Но случайно ли,

Или воздух, мной

Потревоженный,

Всколыхнувшийся,

Мертвеца шатнул,

И клинок, скользнув

Из фаланг сухих,

Пал у ног моих,

Шума не издав.

Посему я счёл,

Что не согрешу,

Взяв оружие

Повреждённое

И наружу с ним

Лихо прорублюсь

Через нескольких

Лютых стражников.

Так и сделал я.

Так и выбрался

Из застенков тех

И свободным стал.

Голос могильного леса

1

Много столетий

минуло с тех пор,

когда средь полей

родины нашей

сраженье свершилось

двух братских народов.

Бились норманны

за земли и злато,

за дев синеоких,

за славу и власть.

Бились норманны,

и солнце над ними

трижды вздымалось.

И трижды светила

над битвой луна.

Наверно, теперь

они лишь припомнят,

кто был побеждён,

а кто победил.

Но павших земле

как должно предали,

насыпав курганы.

Ступени вели

к вершинам, где камни

мхом обрастали

под гнётом времён.

Росли и деревья

на поле сраженья.

Росли на курганах,

ломая ступени.

Росли и тянули

ветви к светилам.

Дуб и сосна

соседями стали,

где люди друг друга

сталью рубили,

где кровь проливали

братьев своих…

2

Года неустанной

шли чередой.

Столетье одно

сменяло другое.

И лес распростёрся,

могильник сокрыв

под куполом крон,

под тенью стволов.

И птицы не пели

здесь испокон.

Лишь совы в ночи

жёлтые очи

жутко таращили,

ухая дико.

Лишились курганы

ступеней своих.

Могильные камни

в земь погрузились.

И люди забыли

предков погибших,

их ратные подвиги

и неудачи.

Но чуткое ухо

может услышать

и мудрое сердце

способно понять

голос деревьев,

чьи корни проникли

в могилы героев

седой старины…

3

Минули века

и вновь разразился

возле курганов

яростный бой.

И раненый воин

спрятался в дубе,

в тёмном дупле.

Там он утратил

последние силы.

Замер и с роком

покорно смирился.

Там он обрёл

вожделенный покой.

Там он скончался,

и старое древо

стало гробницей

надолго ему.

4

Минуло столетье,

а может быть, больше,

и в лес дровосек

нищий пришёл.

Под сенью зелёной

он побродил

и выбрал дуплистый

высохший дуб.

Был острым топор.

Был сильным бедняк.

И мёртвое древо,

поддавшись, упало.

Разверзлось тогда

чрево ствола,

явивши скелет

в латах старинных.

Вострепетав,

хотел дровосек

уйти поскорей

из мрачного леса,

но ветер спустился

с горных высот

и на курганах

дубы зашептали:

«Стой, человек.

Не будь малодушным

и мертвеца,

что найден тобою,

в кургане зарой.

Не был он трусом.

Сражался достойно,

свой край защищая.

Сражался, хоть страхом

пылала душа.

Он спрятался в древе,

когда умирал.

Ведь он понимал,

что враги победили,

и не хотел

стать потехой для них.

Возьми же его

да схорони

меж древних героев…

И впредь не ходи

искать здесь дрова».

Уняв свой испуг,

бедняк подчинился.

Зарыл мертвеца,

помолившись о нём.

И людям поведал

о том, что случилось

в могильном лесу.

Прекрасная мерзость

1

Был граф Мернон воителем умелым.

Он сызмальства кровопролитие любил,

А, возмужав, участвовал охотно

В походах ратных, что устраивал король,

Дабы свои владения расширить

И величайшую империю создать.

Полжизни граф провёл в краях далёких.

Победами прославил на войне себя,

Соделался избыточно богатым

И больше вожделенной власти получил.

Мернон, успехом громким наслаждаясь,

О собственной семье совсем не помышлял.

Он вовремя жениться не изволил,

Законного наследника не породил,

Зато немало пленных дев испортил

Да и с блудницами немерено грешил.

Так в гиблых землях варваров поганых

Граф жадно чашу скверны сам испил до дна,

И не раскаивался в том нисколько,

Ведь заповеди Бога он привык считать

Фантазией священников корыстных

Да смехотворною отрадою глупцов.

Когда же императору покорность

Сполна явили чужеземные цари,

Мернон с триумфом возвратился в замок,

Что возведён был прародителем его

На мрачном титаническом кургане

В долине горной, где сливались две реки.

По рекам летом корабли ходили,

Скрипя оснасткою и вёслами плеща,

Ну а зимой на водах льды теснились

Подобные железной рыцарской броне.

Двенадцать круглых и квадратных башен

Вздымала древняя твердыня к небесам.

Донжон восьмиугольный возвышался

Над этой дюжиною, словно господин

Над челядью, во всём ему послушной.

На островерхих кровлях вольные ветра

Там развевали алые знамёна

С изображеньями пылающих мечей.

Стеклом блестели стрельчатые окна,

Степенно озирая плодородный дол.

Но не имелось витражей искусных,

Таких, чтоб тёплыми цветами привлекать.

Бродили стражи по зубчатым стенам.

На бастионах катапульты ждали битв,

Как сказочные подлые драконы,

Как звероящеры, замыслившие месть.

Мернон отныне оставлял нечасто

Сие могучее гранитное гнездо.

Раз в месяц ездил в пущу на охоту,

А дважды в год в столицу на монарший пир.

И во дворце судьба свела вельможу

С прекрасной девою четырнадцати лет.

Она именовалась Алистиной

И вся поистине лучилась да цвела.

Её густые волосы струились

До талии искристым золотом живым,

А ясные лазоревые очи

Бесхитростно смотрели на жестокий мир.

И страстно граф шестидесятилетний

Себе взять в жёны Алистину пожелал,

О чём её родителям поведал,

Сокровища и покровительство суля.

Отец же юной девы был бароном,

Почти что разорённым длительной войной.

И он, конечно же, хотел избавить

От нищеты себя, супругу и детей,

А посему без лишних промедлений

Дал соглашение на выгодный марьяж.

Узнав об этом, девица рыдала

Едва ли не седмицу днями напролёт.

Но слёзы и мольбы пропали втуне –

Барон решенья своего не изменил.

А баронесса утешала дочку,

Одно и то же повторяя вновь и вновь:

«Дитя, уразумей, какое благо

Ниспосылает Провидение тебе!

Не будешь впредь нуждою тяготиться,

Не будешь с трепетом грядущее встречать,

А заживёшь не хуже королевы

И нас от бедности позорной защитишь!»

В ответ же Алистина восклицала:

«Мне душу в клочья разрывают скорбь и страх!

Мятусь неимоверно, лишь представлю,

Что вскоре разлучусь я с вами навсегда!

Что навсегда покину дом, где счастье,

Меня переполняло даже в час нужды!..

А старый граф пугает, будто демон!

Сверкают хладные огни в его глазах!

Тогда как я стремлюсь к теплу святому

И не готова быть женою никому!»

На это мать спокойно возражала:

«Поверь, Мернон тебе не станет делать зла.

Ты по сердцу ему, не сомневайся,

И понапрасну не терзай сама себя.

Со временем ты к старику привыкнешь,

А можешь и взаимно полюбить его.

Однако он приблизился к закату.

Наверняка, ты овдовеешь молодой,

Приобретя завидное богатство,

Способное в реальность претворить мечты».

И Алистину выдали за графа.

И он из храма в замок свой увёз её.

Увёз, когда закончилось венчанье,

Что показалось деве горше похорон.

2

Мернон в сражениях неоднократно

Был ранен тяжело и чуть не погибал.

Теперь же повреждения былые

Болезнями напоминали о себе.

Но граф нашёл отменное лекарство,

Которым хвастал многочисленным друзьям,

Произнося слова навроде этих:

«Моя жена творить умеет чудеса,

Хотя не праведница и не ведьма!

Коль занемочь случится мне, берусь ласкать

Прелестную малышку Алистину,

И отступает от меня незримый враг!

Уходит хворь, а в тело льётся сила,

Как новое вино в потёртый ветхий мех!

И он отнюдь не рвётся! Нет, напротив,

Он крепнет, влагу животворную впитав!»

Была в супружеской опочивальне

Весьма просторная дубовая кровать

С резными золочёными столбами,

Державшими атласный алый балдахин.

Сие роскошно убранное ложе

Для Алистины превратилось в эшафот.

На нём она вседневно умирала

И воскресала, чтобы далее страдать.

Но более не предавалась плачу,

Претерпевая гадкий ненавистный брак.

Притом родителей забыть пыталась,

Любая мысль о коих причиняла боль

И словно разверзала за спиною

Потерянной графини пропасть пустоты.

Отроковица разочаровалась

В отце и в матери, сочтя, что никогда

Они её взаправду не любили,

Ведь сладострастному продали старику.

Сперва она сбежать намеревалась,

Дабы пристанище обресть в монастыре,

Но слуги графа ели хлеб не даром

И за стенами замка всюду были с ней.

Потом её влекло самоубийство,

На выбор предложив отраву и кинжал.

Да только Алистина устрашилась

Безумных и непреходящих адских мук.

«Раз мне под солнцем и луной столь плохо,

Какие пытки я приму во Внешней Тьме?

Что проку, если в логове бесовском

На веки вечные от мужа спрячусь я?»

Так рассуждала бедная графиня,

Превозмогая жажду умертвить себя.

И каждый день всё тело омывала,

Надолго запираясь в комнате одна.

Там, лёжа в каменной душистой ванне,

Она сквозь окна созерцала цепи гор,

Чьи склоны поросли сосновым лесом,

А пики восхищали белизной снегов.

Вершины побуждали Алистину

Воображать спасительный заветный рай.

Воображать, какое воздаянье

На Небе уготовил ей Пресветлый Бог.

И грёзы эти облегчали горе,

Теснили удушающую мглу его.

Ещё благочестивые раздумья

Красавицу нередко приводили в склеп,

В извилистую анфиладу крипты

Под основаньем замка в глубине холма,

Где издревле у дальних стен стояли

Крест бронзовый и беломраморный алтарь.

Графиня возжигала перед ними

Лампаду иль свечу и, голову склонив,

Всевышнего молила о свободе

И очищении от всякого греха.

Покоились же в замковой гробнице

Те пращуры Мернона, кои, воевав,

Стяжали славу истинных героев

И возвеличили свой род на сотни лет.

Предание гласило, что в кургане

Сам Гэльфрид на заре эпохи погребён,

Непревзойдённый воин, захвативший

Сию долину и убивший дикарей,

Которые исконно обитали

В замшевших избах под покровом древ её.

Он сжёг врагов и повелел насыпать

Над их останками огромный круглый холм,

А после выстроить на оном замок,

Где поселился с велелепною женой.

И Гэльфриду она родила сына

Да безупречною помощницей была,

Какою и задумана супруга

Самим Создателем в начале всех начал.

Однако же идиллия героя

Чрез пару лет померкла, ибо госпожу

Пригожий менестрель, очаровавши,

Увёл тайком, что не сумели их найти.

И Гэльфрид пагубной тоске поддался,

Ничто не доставляло радости ему,

Включая подрастающее чадо,

Чертами лика походившее на мать.

Уныние героем овладело

И он бессонной ночью пал на верный меч.

Отточенная сталь пронзила сердце.

Был женщиной свирепый ратник побеждён.

Но Алистина не сыскала в крипте

Каких-либо надгробий с именем его.

Поэтому легенду посчитала

Досужей выдумкою заскучавших дам.

3

С Мерноном дольше года Алистина

В шикарном замке, будто в клетке провела,

Ведь к старику красавица младая

Привыкнуть не смогла, тем паче полюбить.

А он всё так же оставался весел

И крепость духа да и плоти сохранял.

Он явно не одно десятилетье

Ещё прожил бы нездоровью вопреки.

Графиня, видя это, осознала,

Что вырваться из плена ей не суждено.

Тогда она утратила надежду

И Бога лишь о смерти умоляла впредь,

К Нему взывая в тишине гробницы,

В подземной темноте и более нигде.

Там, пред крестом колени преклонивши,

Она порою, словно бы окаменев,

По несколько часов подряд стояла,

Пока озноб не вынуждал её уйти.

И как-то раз в погожий летний полдень

Тяжёлый крест внезапно рухнул с алтаря

Да кладку возле скорбной Алистины

На удивление бесшумно проломал.

Графиня, взяв лампаду, посветила

В кривой, дохнувший затхлым воздухом провал

И лестницу во мраке разглядела,

Широкие ступени с пылью вековой.

По ним отроковица без боязни,

Без осторожности спускаться начала.

Наоборот, в ней храбрость зародилась

И ощущение, что счастье ждёт внизу.

Лампадный свет играл на гладких стенах

Со множеством уютных полукруглых ниш,

В которых человеческие трупы,

Иссохнув, почивали как заведено.

А лестница спиралью завивалась.

Она графиню привела в пространный зал,

Где под пушистым пеплом пол скрывался,

Хотя, возможно, вовсе не было его.

Посередине одр чернел массивный

Из двух базальтовых потрескавшихся плит.

Одну держали над другой колонны,

Шесть огранённых, полированных столбов.

Туда дугою узкой протянулся

Мост мраморный, белей, чем первый зимний снег.

И по нему прошла к одру графиня

Да в изумлении застыла меж колонн,

Заметив, что на гранях мастер высек

Изображения пылающих мечей,

А на могильном ложе распростёрся

Скелет, покрытый металлическим щитом.

Тут Алистине вдруг вообразилось,

Что сей мертвец не кто иной, как муж её,

Что он и в этом потаённом склепе

С ней для утехи вознамерился возлечь.

Графиня тотчас ярость испытала.

Она светильник свой поставила на прах,

Дрожащими руками щит схватила

И со всей мочи им ударила скелет.

Сталь закалённая пробила череп,

Из коего немедля плесень поднялась,

Подобная смарагдовому пару,

Клубящемуся над котлами колдунов.

Её вдохнув, красавица упала,

Затылком стукнулась и вмиг лишилась чувств…

4

Нет лучше сна, чем тот, что без видений.

Страдальца он освобождает от мытарств.

Но, к сожалению, не длится вечно,

И каждый спящий пробудиться обречён.

Очнулась и несчастная графиня.

Усталым взором обвела подземный зал.

Мерцали плесенью и свод, и стены,

А вкруг одра десятки черепов людских,

Обугленных донельзя, в пепле плыли,

Ныряя не спеша и появляясь вновь.

Лампады не было, она исчезла,

Но Алистина позабыла про неё,

Скрутившись от надрывистого кашля,

Который скоро превратился в дикий смех.

Когда же он затих, графиня встала

И, платье снявши, прыгнула с моста в золу,

Где закружилась вместе с черепами,

Без отвращения целуя их во лбы.

Так плавала она довольно долго,

Уже не кашляя, уже не веселясь.

Потом оделась и вернулась в замок,

В опочивальню опостылую свою.

День кончился, и ночь сменяла вечер.

За окнами всходила полная луна.

Камин погас, и свечи не горели,

А граф средь ложа на подушках задремал.

Но он проснулся, звук шагов услышав,

И молвил: «Вот и ты, прекрасная жена!

Достаточно молиться! Время неги!

Приляг со мной, дай мёда твоего вкусить!»

Храня молчанье, Алистина села

И заключил её в объятия Мернон.

К устам супруги он приник своими,

Как жаждущий в пустыне знойной к роднику.

Однако же, закашлявшись, отпрянул

И слово «мерзость» громко прохрипел.

Он с ужасом глядел на Алистину,

Чьи губы трескались да источали гной

Мерцающий, зелёный и зловонный.

Такой зловонный, что старик не мог дышать.

«Ты прав, прекрасной мерзостью я стала!», -

Воскликнула графиня и, опять смеясь,

Вкруг ложа завертелась в буйном танце,

А из-под платья да с густых волос её

Посыпался и полетел повсюду

Могильный пепел, прах сожжённых мертвецов.

Граф силился призвать на помощь стражу,

Но, захлебнувшись кашлем, в корчах принял смерть.

Отроковица, продолжая пляску,

Покой покинула и, словно мотылёк,

По замку до полуночи порхала,

Чтоб трупным ядом всё живое в нём сгубить.

Сие исполнив, Алистина пала

На верхнем этаже донжона пред окном,

И, созерцая горные вершины,

Посеребрённые чарующей луной,

В безмолвной безмятежности почила,

Освободилась из тенёт земного зла.

5

С тех пор никто не поселился в замке,

Ведь на века зараза воцарилась там,

Соделавши его гигантским склепом,

Где повсеместно кости сгинувших лежат.

Крестьяне из долины убежали,

Дома свои оставили зверям лесным.

А корабли меж берегов заросших

Неслись, стараясь побыстрее миновать

Угрюмую, опасную твердыню,

Чьи очи тёмные взирали в никуда.

Сорвал истлевшие знамёна ветер.

На стенах пышным саваном разросся мох

Зелёный, бурый и кроваво-красный,

Увитый хмелем и бесплодною лозой…

Волхв

На закате он поднялся,

Не благословясь.

Древней костью причесался,

Не перекрестясь.

В душном погребе умылся

Мёртвою водой.

Дохлой жабой причастился

И своей мочой.

Молча из усадьбы вышел,

Да не чрез врата.

Проскользнул, что пёс не слышал,

По двору скота.

Вышел, да не в чисто поле,

А в дремучий лес,

Где о тягостной неволе

Бесу шепчет бес.

Поплевал на мутный месяц

Грязною слюной.

Прошагал аршинов двести

Волчьею тропой.

Покрутился и на запад

По корням пополз,

По сухим еловым лапам,

По сплетенью лоз.

Да взошёл на плешь кургана,

К идолу припал

И, вдохнув пыльцу дурмана,

Силу зла познал.

Начертал на пне заклятье

Кровью и дерьмом,

Чтобы семена несчастья

Разнеслись кругом.

Песочные часы

1

В детстве мучила

Всякий день меня

Мерзкая болезнь,

Тяжкая весьма.

В отчем доме я

Очень долго был

Ею заточён

И глядел с тоской

На других детей,

Кои за окном

Тешились игрой,

Будто воробьи

Беззаботные.

И немало книг

О веках былых,

О героях их

Я в те дни прочёл,

Грезя обрести

Силу ратника,

Волю светлую,

Славу вечную.

А когда врачи

Досаждали мне

То припарками,

То пиявками

Иль иной какой

Пыткой, призванной

Излечить меня,

Я старинные

Созерцал часы.

В них за стёклами

Струйкой сыпался

Золотой песок.

И однажды мне

Вдруг представилось,

Что крупицы те

Это пыль эпох,

Прах забытых царств,

В прошлом сгинувших.

И подумал я,

Что в грядущем наш

Гордый стольный град

Равнодушные

Годы превратят

Вот в такие же

Мелкие пески.

И не только град,

Но и страны все.

2

Что ж, прошла пора

Детства мрачного.

И недуг, меня

Не сумев сломать,

Сгинул вместе с ней.

Я же возмужал

И, пресытившись

Скукой смертною,

Утолить решил

Жажду странствия.

Так и сталось, что

Я до старости

По земле бродил

Да под парусом

Плавал по волнам

И морей, и рек.

На Востоке был,

Где бескрайняя

Распростёрта степь,

Вотчина ветров

Нескончаемых

И кочевников,

Коим несть числа.

Это лучшие

В мире лучники

И наездники.

За божеств они

В заблуждении

Почитают сонм

Самых ярких звёзд,

Солнце и луну.

Довелось мне быть

И на Западе,

Там, где злобой всё

Сплошь пропитано,

Хоть красотами

Изобилует.

Люди в тех краях

Любят роскошью

Окружать себя.

И на трон они

Возвели порок,

Похоть плотскую,

Побудившую

Развратится их

До безумия.

И на Юге я

Тоже побывал.

В землях знойных, где

Снега и зимой

Не отыщется.

Но кусачий гнус

И скользящие

Гады разные

Столь пугающе

Там размножились,

Что владыками

Чувствуют себя

И среди пустынь

Раскалившихся

И в тени лесов

Гиблогнилостных.

В той стране народ

Грозен и свиреп,

Тёмен кожею

И законами.

В грязных капищах

Кланяется он

Истуканам Тьмы,

Скверным идолам

И пред ними ест

Человечину.

Вдосталь истоптал

Я дорог и троп.

Был и странником,

Был и ратником

Да при случае

Людям страждущим

Помогал всегда,

Не отказывал.

Приключениям

Потерял я счёт.

Честь не запятнал,

А снискал почёт.

И сокровища

Проклятых чащоб

Юго-западных,

Баснословный клад

Отыскать я смог,

Сделавшись богат,

Как вельможный граф.

Но жены не взял

Я себе нигде,

Ни в краях родных,

Ни в краях чужих,

Ибо не хотел

Семьянином быть

И детей плодить.

Не хотел оков

Ни себе, ни им.

А когда меня

Старость подлая

Начала лишать

Сил и бодрости,

Повернул я вспять,

В земли Севера,

И в родительский

Возвратился дом.

3

Хвори мне опять

Стали докучать.

Также и карга

Серая тоска.

Вновь они меня

В четырёх стенах

Стали запирать,

Удлиняя срок

Заточения

Вдвое всякий раз.

Но когда меня

Бог одаривал

Днями здравия,

Отправлялся в лес

Или в горы я,

Чтобы погулять

Да насобирать

Трав лекарственных.

И однажды мне

От ненастья там

Спрятаться пришлось

В гроте под скалой.

Был огромен он

И пустым окном,

Круглою дырой

Свода своего

В небеса смотрел

Громогласные,

Скалящие средь

Сине-чёрных туч

Красных молний рать.

А в полу была

Схожая дыра,

Пропасть некая,

Мрака полная.

Рядом высилась

Арка светлая,

Триумфальная,

Мраморная вся

Да с прекрасными

Барельефами.

Выбили на них

Ветвь сосновую,

Перевитую

Плодоносною

Гибкою лозой

Виноградною.

Выбили ряды

Раковин морских,

Черепов людских

Да мечей прямых,

Перекрещенных

С прорвой посохов.

Выбили букет

Благородных роз,

Но с шипами столь

Переросшими,

Что терновник бы

Позавидовал.

Выбили узор

Из подков и змей,

Переплетшихся,

Да из пауков

И других жуков.

По-над этим всем

Выбили ладонь,

От которой шли

Вниз наискосок

Длинные черты

Наподобие

Солнечных лучей.

Я был утомлён

Да к тому же стар.

Подле арки лёг

И под шум дождя

Вскорости уснул…

А едва гроза

Успокоилась

И настала тишь,

Я открыл глаза,

Пробудившись враз,

И увидел, как

Арка складная

Разрушается,

Как она, шурша,

Обращается

В ручейки песка

Белоснежного.

Те же прочь текут

В темень пропасти…

И до вечера

Я, не двигаясь,

Созерцал сие

Диво дивное.

Светлый монумент

Весь рассыпался.

И тогда из тьмы

Вверх по воздуху

Мраморный песок

Млечной струйкою

Медленно потёк

Аккурат в окно

Свода скального,

В небеса, где туч,

Как и облаков,

Нынче не было,

Но темнел эфир,

Ибо близилась

Исполинша ночь.

И внезапно в нём

Прежде времени

Звёзды принялись

Возникать как врозь,

Так и парами,

Да созвездия

Неизвестные

Образовывать.

И светила те

Цветом разнились.

Серебристые

Искры мне в тот час

По душе пришлись

Больше прочих всех.

Блеск их чистым был,

Будто праведность.

Изумрудные

Искры тусклыми

И усталыми

Показались мне.

А янтарные

Да сапфирные

Беспрестанная

Сотрясала дрожь,

И в ближайший дол,

Как в открытый гроб,

Помигав, они

Тихо падали

По одной, по две

И, наверное,

Угасали в нём.

Это зрелище

В крепкий сон меня

Заново ввело,

Дабы на заре

Утренней восстал

Отдохнувшим я.

Чернец

1

Идёт по дороге свободный чернец,

Несёт за плечами бездонный ларец.

Изогнутым посохом камни клеймит

И шейною цепью чуть слышно звенит.

А с посоха череп звериный глядит,

Людей раздражает, смущает и злит.

А крест на цепи всем неверным упрёк,

Ведь Бездна так близко, а Рай так далёк.

2

Заходит в таверну печальный чернец

И смех замолкает, веселью конец.

У лютни фальшивящей рвётся струна,

И тень накрывает людей, как волна.

Кому-то припомнится день похорон.

Кому-то – кошмарный несбывшийся сон.

Кому-то захочется плакать навзрыд,

А кто-то, ругаясь, уйти поспешит.

3

Неся на сединах незримый венец,

Бредёт по опушке блаженный чернец.

Животные дикие рады ему.

Для них он, как светоч, прорезавший Тьму.

Они так устали от злобы людской,

От мира, который для них стал тюрьмой.

Они ощущают, что этот монах

Святыми словами изгонит их страх.

Зелёная Земля

1

Однажды двенадцать норманнских ладей

С изгоями гордыми плыли угрюмо

На запад по самым опасным местам

Бескрайнего, хладного, мрачного моря.

И воды, и воздух, и сам небосвод –

Всё серостью волглою смертных давило.

Им виделась скверная гибель вдали,

Хотя не истаяла в душах надежда.

И вдруг налетел сокрушительный шторм!

Валы поднялись, в корабли ударяя,

А ветер неведомым зверем завыл,

Метая колючие, тяжкие капли!

Затем утонули четыре ладьи

Со всеми людьми, что на них находились.

А восемь, потрёпанных бурей лихой,

Ко брегу огромного острова были

Отброшены после изрядной борьбы

С бесхитростной, мощной и хищной стихией.

И суша приветливо встретила их,

Впустила в затишек уютной лагуны.

Скитальцы спустились на дивную твердь,

Поросшую всякими травами густо,

Пестрящую сотнями сочных цветов,

Шумящую лесом сосново-дубовым.

И стадо оленей непуганых там

Паслось на опушке. А птицы беспечно

Без умолку пели средь пышных ветвей.

Наверно, хвалили Пресветлого Бога.

В оправе безрадостных пепельных волн

Была та земля уподоблена кладу,

Ларцу драгоценному, в коем Творец

Собрал самоцветы вселенского блага.

Изгои на бреге огонь разожгли

Обсохли, поели да в сон погрузились.

Никто нападать на приплывших не стал

И стражи напрасно той ночью не спали.

А утром семь лучников лучших ушли

Обследовать лес и в дальнейшем весь остров.

Другие скитальцы остались их ждать

И сооружать шалаши для бивака.

И рыбу удить, и поджаривать дичь,

И, битые штормом ладьи починяя,

Запасы еды и воды пополнять.

Ручьи там, на счастье, близ чащи журчали.

Тем временем ветер, ослабнув, утих,

Но прежде развеял гнетущие тучи.

Вновь зоркое солнце воззрело на мир.

Ресницы янтарные затрепетали.

2

Спустя три седмицы стрелки, возвратясь,

Устало поведали, что увидали:

«Подарена суша пространная нам.

Немало зверья обитает на оной.

Однако же хищников нету на ней.

И змей не заметили мы ядовитых.

И заросли гнусом отнюдь не кишат.

А самое славное – остров безлюден.

Хотя на обширных полянах нашли

Мы сонмы массивных гробниц из гранита,

Из толстых умело обтёсанных плит

С глубокой резьбою письмён непонятных.

А значится, некогда некий народ

Порядком здесь прожил, творя саркофаги.

Но странно, что прочих построек нигде

Мы не обнаружили, как ни старались.

Увы, не отыщешь домов для живых.

От них и развалин тут не сохранилось.

Притом все надгробья нетающим льдом,

Как тонким стеклом, целиком затянуло.

Не плавит его ни полуденный луч,

Ни пламя костров, ни заклятия злые.

Под плитами кладбищ хлад Смерти самой,

Возможно, во древние дни угнездился.

Но здешняя почва обильна теплом.

Деревья и травы, цветы и кустарник

Растут превосходно, как в райском саду.

Ни иней, ни снег их не смеют касаться».

На вести сии так ответил вожак:

«Умерших тревожить нам незачем вовсе.

Они пусть покоятся с миром, а мы

Жилища свои в отдалении сложим».

И остров нарёк он Зелёной Землёй,

Предрёк процветание родичам стойким

Да трижды Владыку возблагодарил

За неизмеримую милость к изгоям.

А после на бреге был пир до небес.

Приплывшие пили любимую брагу,

Плясали и пели под спелой луной…

Веселье закончилось лишь на рассвете…

3

Чрез Вечность привычно два века прошло

С тех пор как по Божьему промыслу были

Норманны ненастьями отнесены

На твердь, неизвестную викингам древле.

Изгои, за годы сии расплодясь,

Построили прочно десятки усадеб

И со Скандинавией начали торг

Взаимноуспешный, степенный и честный.

На землю большую возили они

Моржовые бивни, сушёную рыбу

Да шкуры тюленей, оленей и коз,

Да редкие травы целебного свойства.

Назад древесину изгои везли,

Железо и медь, и, конечно же, злато.

А лес на Зелёной Земле берегли

И для кораблей иль жилищ не рубили,

Как делали это в те первые дни,

Когда очутились на острове дивном.

Позднее они осознали вполне,

Что пуща нужнее им пуще сокровищ.

К тому же младой любознательный муж

Сумел прочитать письмена саркофагов.

Сулили кошмарный они катаклизм,

Коль дебри лесные весьма поредеют…

4

О да, благоденствие островитян

Продлилось два века и даже подольше.

Однако в итоге бесславный финал

Зелёную Землю постиг в наказанье

За жажду изгоев себе умножать

Потомство безмерно, за плотскую похоть,

Ведь меньше и меньше ценили они

Свой лес велелепный, чем больше плодились.

Всё чаще стучал средь чащобы топор

И падали замертво сосны с дубами,

Чтоб новым усадьбам расчистить простор,

А также полям для скота и для злаков.

И глупые люди в безумном пылу

Не скоро смекнули, что пущу, к несчастью,

Они заменили на несколько рощ

Разрозненных, жалких и просто ущербных.

Всё реже звучали в них трели пичуг.

Зверьё вымирало, теряя приюты

Зато разгулялись несущие хлад

Ветра, порождённые Севером Крайним.

Порою деревья ещё и они

Валили на пни с оглушительным треском.

Ручьи, истончившись, один за другим

Сперва замерзали, затем высыхали.

Растительность чахла, цвести прекратив.

Сады обесплодели, с ними и нивы.

Трава, побурев, а потом, посерев,

Тоскливо на пажитях в прах обратилась.

Кривые прорезали трещины земь,

Соделали схожей с морщинистой кожей

Столетнего старца на смертном одре.

И с дикими тварями дохла скотина.

Приливы бурливые на берегах

Воздвигли курганы из волн леденистых.

Сей натиск торосов оттуда прогнал

Суровых моржей, а тем паче тюленей.

И льдины вредили ладьям как в былом.

Стремимые морем, таранили рьяно

Борта смоляные драккаров драгих.

И близ берегов корабли утопали.

Кто был на Зелёной Земле прозорлив,

Того не постигло великое лихо.

Он вовремя с острова вольно уплыл,

Направившись резво на родину предков.

А тот, кто, свой дом навсегда возлюбив,

Привычную жизнь разрушать не решился,

В ловушку ветров и морозов попал

И ладный уклад всё равно был утрачен.

С последних дерев, с омертвевших ветвей

Листва облетела, осыпалась хвоя,

И саваном крохким на корни они

Легли, так как те обнажились, что жилы

Покойника, коего, не схоронив,

Покинули гнить, искажаясь ужасно.

Но вскорости скорбные рощи буран,

Сломавши, сокрыл под армадой сугробов.

И люди без толку пытались отрыть

В гигантских снегах погребённый валежник,

Дабы обогреться и пищу сварить,

Дабы не погибнуть от хлада и глада.

Поэтому стали пилить на дрова

Пустые усадьбы уплывших соседей.

Но им ненадолго хватило тех дров.

Мороз же крепчал, замораживал остров.

Зелёную Землю как мел убелил.

Заснежены не были только гробницы

Древнейших могильников, скинувших вдруг

С поверхности плит льды, что вечными мнились.

И, словно в печах, потеплело в гробах.

И мёрзнущим людям пришлось поневоле,

Раскрыв саркофаги, в тепло заползти,

Как змеям презренным, как мерзостным крысам.

И там, прижимаясь к иссохшим костям,

Во мраке престранный услышали шёпот.

Он сотней чужих голосов зашипел,

Они в унисон речь такую держали:

«Вы здесь, ненасытные, днесь обрели

Отменное место для медленной смерти.

Суеты мирские низверглись вовне.

О многом сподобитесь тут пораздумать.

Оцените заново цели свои,

Деяния взвесите, вспомните вехи,

Что были судьбою на ваших путях

Расставлены верно, как велено Светом».

Снаружи пурга разыгралась опять.

И льдами вторично гробницы покрылись.

И выбраться люди наверх не смогли.

Вдобавок снегами гробы завалило.

5

Сей остров, что звался Зелёной Землёй,

Остался пустынею снежной поныне.

И лишь иногда близ него корабли

На юг иль на запад плывут, опасаясь,

К безликому белому брегу пристать.

И средь морестранников нету сомнений,

Что гибельный остров таким был всегда,

Таким и до Судного Часа пребудет.

Но ведомо светлым да вещим мужам,

Что, крах мировой предваряя, растают

Могильники тайные островитян

И, словно вулканы, извергнут на ветры

Удушливый дым, рать клубящихся туч,

Напитанных трупным пылающим ядом.

Над разными странами гнойным дождём

Ему суждено смертоносно пролиться.

Злодеи

Снова слышу брань,

Слышу, говорят

Здесь о ком-нибудь,

Дескать, он плохой,

Хуже некуда,

Подлинный злодей.

Слышу также, что

Сей иль тот народ

Бесам продался,

Дабы прочим всем

Беды многие

Приносить с войной.

Но уверен я –

Все злодеями

Сделались давно,

Кроме тех святых,

Что нечасто здесь

Нам встречаются.

Правда, на Земле

Люди разные,

И по-разному

Проявляются

В них добро и зло:

Более – в одних,

Менее – в других.

Есть ведь смертный грех.

За него Творец

Повелел карать

Казнью страшною.[1]

Есть не к смерти грех.[2]

Есть же и совсем

Непростительный –

Безрассудная

Жуткая хула,

Что, как ведомо,

Наказуема

Мукой вечною.[3]

________________

[1] «Кто ударит человека так, что он умрет, да будет предан смерти; но если кто не злоумышлял, а Бог попустил ему попасть под руки его, то Я назначу у тебя место, куда убежать убийце; а если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть» (Исх 21:12-14). «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину…» (Втор 22:22). «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них» (Лев 20:13). «Ворожеи не оставляй в живых» (Исх 22:18). «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них» (Лев 20:27). «Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти» (Исх 21:15) и т. д.

[2] «Если кто видит брата своего согрешающего грехом не к смерти, то пусть молится, и Бог даст ему жизнь, то есть согрешающему грехом не к смерти. Есть грех к смерти: не о том говорю, чтобы он молился. Всякая неправда есть грех; но есть грех не к смерти» (1 Ин 5:16-17).

[3] «Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф 12:31-32).

Уйти в камень

С долгим закатом

Дом свой покинь.

Древней тропою

В дебри ступай.

Новым кремнёвым

Чёрным ножом

Режь паутины

Серую сеть.

Пусть не коснутся

Путы тебя.

Рок и проклятье

В прошлом оставь.

Новым кремнёвым

Чёрным мечом

В Пустошь Забвенья

Путь проруби.

В море тумана

Морок развей

Истиной Света,

Мощью мечты.

Дерево Мёртвых

Здесь отыщи.

Дуб омертвевший,

Ждущий Суда.

В комель дуплистый

Корни вползли,

Пряча во мраке

Мрачный валун.

Некогда ночью

С неба он пал

Чёрной звездою

В Шепчущий Дол.

Сотню столетий

Сладостный сон

Длился в долине,

Словно в Раю.

Длился, покуда

Не принесли

Лютые люди

Лихо своё.

Сталь изменила

Старый валун,

Сделав гранёным

Сродником стен.

Тяжкую поступь

Смутных эпох

Вытерпеть камень

Вынужден был

В роли опоры

Грозных твердынь…

В роли тарана,

Мчащего крах…

В роли надгробной

Грустной плиты…

В роли осколка

Мирных веков…

Но запустенье

Тенью в тиши

Камень сокрыло,

Сгладив углы.

Он погрузился

Снова во сны

О бесконечном

Небе Небес,

Где безмятежность

Держит столпы

Вечного счастья,

Вечной любви.

Ты же, уставший

От суеты,

От грехоносной

Знойной войны,

Змеем безмолвным

В Древо скользни,

Сказочным духом

В камень уйди…