La Cristallisation

Контур

Ты смотришь в холодное зеркало бездны,

Где тянет сквозняк через сломанный стык.

Слова о прощении здесь бесполезны —

Из мрака навстречу шагает двойник.

В погоне за мертвой иллюзией мести,

Ты всё человечное выжжешь дотла,

И заживо вспыхнешь с предателем вместе,

Чтоб лечь на стекло отражением зла.

В пустой декорации нет демиурга,

Фальшивые смыслы идут наугад...

Ты сам принимаешь работу хирурга

И с корнем выводишь губительный яд.

Не жди от массовки пустого ответа,

Как червь, эта месть пожирает часы.

Ты стал архитектором нового света,

И бросил свой контур на эти весы.

Привычная боль

Я нажал на ребро, где кончается шрам,

И спустился на дно за привычной тоской.

Но внутри ничего не достанется нам —

Здесь остался лишь пыльный и мертвый покой.

Я смотрю на часы и не чувствую зла.

И спокойно сажусь на пустую кровать.

Потому что вся бойня сгорела дотла,

И сегодня мне просто на это плевать.

Я бы мог разнести кулаками стекло,

Чтоб в пустую квартиру ворвалась зима.

Но я знаю, что время истерик прошло.

Врач закончил работу. И клетка нема.

Старый зверь

Внутри меня живет голодный зверь.

Он дремлет чутко, не смыкает глаз,

Пока чужие входят в эту дверь

И в темноту роняют пару фраз.

Он даст им сбросить маски и фасад,

Упасть на дно, забыв про стыд и страх,

Чтобы собрать в один единый ряд

Весь этот мусор, обращенный в прах.

А после — суд. Без долгих лишних ссор,

За каждый шаг, за слово и за взгляд.

Здесь бесполезен запоздалый спор —

Он точно знает, чем ты был богат.

«Назад! — он сухо цедит из теней: —

Ступай назад, пока еще живой».

Но люди жмут уверенней, наглей

И продолжают рисковать собой.

Им кажется, что здесь остался лед,

А старый хищник был всего лишь сном.

Но зверь встает и предъявляет счет,

И забирает долг перед концом.

Trompe-l'œil

Блестела краска жемчугом в софите,

Скрывая швы, неровности холста.

Мы в каждом блике, в каждой тонкой нити

Искали смысл. Но там лишь пустота.

Прошли часы. Померкла позолота,

Впитал холст хлад, сокрытый до поры.

Так портит жизнь нечестная работа,

Ломая строй навязанной игры.

Изъян проступит, вырвавшись наружу,

Натура тонет в липком слое лжи.

Зачем скрывать искусственную стужу,

Когда под глянцем больше нет души?

Рывок ножа, и сталь поет упруго.

Лоскут на пол. Подошвы грубый след.

Мы в этой грязи не найдем друг друга.

Любовь? Я врал. Её в помине нет.

Безмолвие

Для привыкших к бесчестию страшен процесс,

Где отсутствует нож и финал для расплаты.

Их кромсает безмолвия точный разрез,

Превращая прощение в стены палаты.

В слепоте ожидают удар гильотины,

Задыхаясь от казни, которой и нет.

Для меня эти корчи мертвее рутины,

Я давно возвратился в пустой кабинет.

Пусть скребут по стеклу, уходя в забытье,

Обучаясь дышать в тупиках коридоров.

Оставляя следы в цифровом небытье,

Для меня они — эхо оборванных споров.

Ведёшь меня выше

В тумане дорога чернеет пятном,

И скалится страх в зазеркалье ночном.

Сквозь веки сочится непрошеный свет,

Где завтрашний день — лишь немой силуэт.

Но чувствую рядом надежный заслон,

Тот стержень, что холодом лет закалён.

И воздух меняет тягучий состав,

Прозрачным и твердым кристаллом представ.

Мне жаль тех часов, что сожрал балаган,

Где каждый второй — лицемер и тиран.

Кто щедрость мою превращал в суррогат,

Толкая в дешевый и пошлый распад.

Но пульс под ладонью — спасительный ток,

Так в детстве никто защитить бы не мог.

Ведёшь меня выше, за боль и предел,

Где разум бесстрастен, спокоен и цел.

P.S. От М. для М. Прошу простить за редактуру, душа моя — кристалл требовал идеальной огранки.

Лживое подобие

Маска на маске, в глазницах — пустоты,

Кто ты теперь? Позабытая тень.

Ложь подменила живые частоты,

Наглухо заперт твой завтрашний день.

Врёшь, задыхаясь в чужих отраженьях,

Ищешь, кого бы привычно сожрать.

Нет человека в твоих проявленьях,

Лишь инстинктивно умеешь кусать.

Память истлела, и правда зарыта,

Сердце — лишь мускул, качающий слизь.

Дверь в человечность надежно закрыта,

Дальше — по плану. В ничто превратись.

В надломе

Мы стянули сердце суровою лентой,

В стерильной тиши заморозив ответ.

Над нами не небо — лишь купол цементный,

Где лампа бросает отравленный свет.

Врачи прописали покой и таблетки,

Но тени скользят за холодным стеклом.

Мы в этой расчетливой, мертвой рулетке

Не стали мишенью, а стали стволом.

Забудем про гимны и пошлую горечь,

Не нужно скрываться под маской из льда.

Оставила нас равнодушная полночь

Смотреть, как во тьме остывают года.

Я вижу за шрамами жизненный ток,

Где точный расчет отметает случайность.

Пусть мир приготовил нам списанный срок,

В надломе скрывается наша реальность.

Недорисованные люди

Они проступают из бледной массовки,

Как выжженный контур на мутном стекле.

В них нет ни судьбы, ни стальной гравировки,

Лишь блики, застывшие в матовой мгле.

Нося на фасадах слепые личины,

Где рот — лишь пятно, абсолютный пробел,

Они подпирают телами витрины,

Стирая себя, словно высохший мел.

Рисуй им оскал или горесть гримасы,

Сводя их трагедии все к муляжу.

Плывут по течению серые массы,

Сдавая свой облик в аренду ножу.

Анфилада

Не нужен шанс, в котором не вздохнуть,

Он тянет вниз, как мертвые пучины.

Нам страшно дверь в минувшее замкнуть,

Ища для промедления причины.

Боязнь замка — обманный наш рубеж,

Где каждый звук как выстрел в старом склепе.

А за спиной, лишь горечь и мятеж

Души, завязшей в выцветшем вертепе.

Но стоит только повернуть ключи,

Оставив тьму за пройденной преградой,

Как новый свет рождается в ночи,

Встречая нас открытой анфиладой.

Идешь вперед. Свободная судьба.

Твой шаг за створ, как первый вдох в ненастье.

Вся жизнь теперь, не страх или борьба,

А тихий пульс в оттаявшем запястье.

Сердцевина

Смотришь сквозь стёкла на их безмятежность,

Зная, что комната будет молчать.

Сам отсекал неуместную нежность,

Чтобы у двери теперь замерзать.

Стиснувши зубы, вгоняешь со злости

Старый свой ключ в неприступный их рай.

Хрустнет железо, как мелкие кости,

Тщетно кричишь ты: «Меня не стирай!»

Вырезав всю сердцевину, сменили

Весь механизм. Не вонзается сталь.

Руки в карманы — обломки остыли.

Встань и уйди. Ничего здесь не жаль.

Финальный выход

В завитках серебра — безупречный овал,

Ей со лживой ухмылкой кивает трюмо.

Ей казалось, что зал монотонно взывал,

Принимая её дорогое клеймо.

Только люстры остыли, и свет изнемог,

Тьма глотает ряды, превращая в капкан

Опустевший и сразу притихший чертог,

Где кумир был в дешевый сценарий зазван.

Два зазубренных диска в потертых полях —

Эта шляпа хранит роковой антураж.

Тлеет грим на устах и в пустых хрусталях,

Где застыл красоты ядовитый мираж.

Лишь один задержался. В костлявой руке

Сжат ремень поводка, точно стебель вьюна.

Зубы скалит старик в ледяном тупике,

Где гнилая десна чернотой сожжена.

Болванка

Она рисует в зеркале узор,

Чужой мотив, украденную тень.

И каждый штрих — безмолвный приговор,

В попытке обмануть и ночь, и день.

Но грим потек, иллюзию предав,

Стирает пальцы безнадежный труд.

И сквозь прорехи, маску потеряв,

Лишь пустота и статика растут.

Ей страшно: вдруг увидят ту дыру,

Брезгливо отстранится чей-то взгляд.

И, чтобы скрыть картонную игру,

Она трамбует внутрь всё подряд.

А Кукольник, набивший сотни тел

Опилками, качает головой.

Напрасный труд, дешевый самострел —

Остаться синтетической дырой.

Крысиный король

Сплелись хвостами крысы на паркете,

Пытаясь выдать кухню за салон.

Жена чужому шлет себя в корсете,

А муж чужой подруге бьет поклон.

Любовник рукоплещет без стесненья:

«Какая смелость! Творческий полет!»

Легализуя грязь грехопаденья,

Вся стая вдохновенно людям врет.

Свой липкий блуд они назвали «сценой»,

«Обмен энергий» выставив на суд.

И чтобы не казаться грязной пеной,

Они друг другу лесть в горстях несут.

Но этот сброд, слепившийся от страха,

Недолго будет праздновать успех.

На тесной кухне ожидает плаха,

Когда они делить начнут свой грех.

Они сожрут друг друга без сомнений,

Вскрывая ложь облупленных квартир.

Где нет ни чистоты, ни откровений,

Устроят крысы свой кровавый пир.

Девятый круг

Я снова бросаю горящую спичку,

Опять пепелище под небом растёт.

Иду за привычкой, ныряя в привычку,

Но в сердце — арктический, колющий лёд.

Во рту оседает графитовый привкус,

Огонь подступает и лижет края.

Я вижу: сжимается мертвый гибискус

В химической вспышке слепого огня.

Пускай раздаются надрывные крики,

Под ребрами скрыт абсолютный покой.

Я вижу: танцуют багряные блики,

Слежу за пожаром остывшей рукой.

Язык раскалённый касается кожи,

Вдыхаю расплавленный, серый сургуч.

На мертвый каркас эти стены похожи,

Где воздух отравлен, тяжел и колюч.

Контраст фактур

На правом — лед. Холодный, трезвый ум.

Спокойный голос, ровная осанка:

«Работай. Строй. Глуши напрасный шум.

В тебе важна жестокая огранка».

На левом — срыв. Зеленый, едкий взгляд.

С тяжелым пульсом и звериной злостью.

Она хрипит: «Взрывай и жги подряд!

Ломай им ритм. Застрянь в гортани костью».

Контраст фактур. Порядок и психоз.

Они внутри ведут свои бои.

Не задают спасительный вопрос,

А молча тянут в крайности свои.

Но стоит лишь предателю прийти,

Они сливаются в глухую стену:

«Стереть в утиль. И вычеркнуть с пути».

Без криков. Хладнокровно ставя цену.

Чужая запятая

В любой запятой узнаёт очертанья

Своей неудачной, пустой суеты.

Ему эти строки нужны для дыханья,

Как выход из вязкой, слепой немоты.

А там, за экраном — немая рутина,

Безликие лица, движения стрел.

И вяжется строчек моих паутина,

Чтоб в этом сюжете он вдруг уцелел.

Я вряд ли с презрением бью по рукам,

Вскрывая изнанку картонного мира.

Но немощным я не бросаю к ногам

Объедки с давно отгремевшего пира.

Пусть верит, что в этих абзацах живой,

Что я для него вымеряю глаголы.

Он сам прикипает к чужой запятой,

Скрывая свой контур, бессмысленно голый.

Карминовая дуга

Застыли напротив. Граница размыта,

Два контура, вбитых в глухой резонанс.

В которых былая фактура разбита,

Но каждый пытается выстроить шанс.

Своими кусками латают чужое,

Вживляя осколки в пустые края.

Стремясь воссоздать из обломков живое,

Дефекты изломов ничуть не тая.

А пальцы, истёртые в кровь от стараний,

Скользят по лицу, завершая эскиз.

Выводят улыбку поверх очертаний,

Срываясь по сколотым трещинам вниз.

Стеклянное тепло

Горит неон над бархатной портьерой,

Мерцает лед, и плавится стекло.

Слова любви становятся манерой,

А на губах — стеклянное тепло.

Поддакнут мне: «Твой главный враг ничтожен,

Он упадет, познав животный страх».

Но голос их предательски тревожен,

И нервно сжат хрусталь в чужих руках.

Кому открыть лицо в часы безмолвья,

Когда софит бросает блик на сталь?

Здесь предают за каплю пустословья,

И спишут всё на новую мораль.

Я пью вино. И ляжет мертвый отблеск

На липкий пот на скулах у лжеца.

Здесь каждый жест — просчитанная доблесть,

И этот фарс отыгран до конца.

Две правды

Мы с тобой разделили весы пополам,

У тебя своя правда — бессмысленно спорить.

У меня — свой чертеж по неровным углам.

Оба дьявольски правы, к чему пустословить.

Но безжалостна истина. Суть такова,

Что она не придется обоим по нраву.

И, поверь, нам сейчас не помогут слова,

Что срывают повязку, ломают оправу.

Ведь у истины нет ни тонов, ни манер,

Она режет по швам без прелюдий и скидок.

Обнажая просчеты слепых полумер,

Превращая любую из правд — в пережиток.

Le Parasite

La douleur vrille encore l'épigastre.

Mixtures à heure fixe.

Étrange d'observer les autres, le regard un peu flou.

Ils vivent dans l'ignorance.

Ils n'ont pas encore compris qu'ils servent de pâture.

Et cette jalousie absurde.

Jalouser un parasite pour ses nouveaux hôtes.

Mixtures à heure fixe.

Le protocole clinique suit son cours.

Encore un cycle de toxines brutales.

De celles qui paralysent le système nerveux de la bête,

Et la forcent à quitter mon corps.

Mixtures à heure fixe.

Désormais : maintenir une distance stérile avec les infectés.

Паразит

Боль по-прежнему вкручивается в эпигастрий.

Микстуры строго по часам.

Странно наблюдать за остальными. Взгляд немного плывет.

Они живут в неведении.

Еще не поняли, что пошли на корм.

И эта абсурдная ревность.

Ревновать паразита к его новым носителям.

Микстуры строго по часам.

Клинический протокол идет своим чередом.

Очередной цикл убойных токсинов.

Таких, что парализуют нервную систему твари.

Вынуждают её оставить мое тело.

Микстуры строго по часам.

Впредь — сохранять стерильную дистанцию с инфицированными.

Nature morte

Удушлив аромат густой сирени,

Глазурью льда окован каждый цвет.

Ледовый плен не стерпит возражений,

И для весны давно возврата нет.

Чужие пальцы продавили слепо

Стеклянный наст — застывший саркофаг.

Кристаллы льда осыпались нелепо,

Рождая под ногтями липкий мрак.

Гнилая слизь въедалась, словно краска,

В подкожный слой бесчувственных рубцов.

И маслянистой гнили эта маска

Стирает память сорванных цветов.

Tabula rasa

Вода ложится на бумажный лист,

И акварель течет без берегов.

Струится след — прозрачен и лучист,

Вбирая тени старых адресов.

Стекает капля. Дрогнула рука.

Врастает в сырость, путает следы.

Опять буреет мутная река,

Где слишком много красок и воды.

Я пальцем бью по древку. Мерный стук.

Смотрю на этот жалкий балаган.

Извечный бурый цвет — порочный круг,

Провал творца, оптический обман.

Сгибаю лист. Безжалостно, вдвойне.

Потом еще, ломая пополам,

Чтоб эта грязь в звенящей тишине

Не прикоснулась к подлинным вещам.

В утиль. Стакан наполнен до краев.

Беру бумагу. Непорочный снег.

Секунда тишины. Не нужно слов.

Вода. Пигмент. И новый человек.

L’Île d’Ileri

Я каждый раз иду в твой тихий дом,

Чтоб сдаться в плен твоих спокойных рук.

Краду тепло, забывшись мертвым сном,

Ищу в тебе спасение от мук.

Смотрю в глаза, не требуя прощенья,

Поскольку сам себя простить не смог.

Я — просто сбой. Я — русло разрушенья,

Застывшее у правильных дорог.

Не стою света. Быть не должен рядом.

Твоя душа прозрачна, как кристалл.

А я привык крошить тяжелым взглядом

Осколки переломанных зеркал.

Мне не стереть свое же малодушье,

Инстинкт убийцы и звериный страх.

Я ухожу по горло в равнодушье,

И горький стыд спрессован на губах.

Мне тошно врать, но вымолвить не смею

Ту правду, что внутри меня горит.

Смотрю в глаза — и молча каменею,

Пока мой лед предательски трещит.

Я не могу сказать… Ты просто знай:

Твою природу — светлую, святую —

Люблю сквозь этот бесконечный край,

Люблю её. Ранимую. Живую.

Песочница

Они кричат: «Прими меня таким!

Прими со всей изнанкой, гнилью, дурью!»

Но сами вслед плюют чужим и злым,

Вскипая предсказуемою бурей.

Взрослеет мир. Кончаются слова.

Здесь каждый шаг — ответственность и плата.

Но детям в теле взрослых их права

Служили картой вечного возврата

К песочнице, где можно топать всласть,

Ломать чужое, требовать лояльность.

Они кричат, нащупывая власть,

Чтоб защитить тщедушную реальность.

Я не терплю бессмысленный их шум,

Ваш жалкий бунт — лишь выкидыши эго.

Вдали от истерических коммун

Бегу в стерильность ледяного снега.

Пусть бьют в ладоши, воют у дверей,

Доказывая мнимую браваду.

В утиль — капризы выросших детей.

Я возвожу бетонную преграду.

Сплетение фракталов

Тончайший шнур меж бытием и тленьем,

Вода черна, и я не вижу снов.

Скользит предел под ледяным затменьем,

И тьма застыла в тесноте зрачков.

Из пустоты торопятся проснуться

Обрывки лиц, бессмысленный узор.

Я жду, когда позволит боль вернуться —

Мой самый жесткий, честный контролер.

Я жду тебя. Сквозь счетчики потерь.

Среди пустых, холодных терминалов.

Здесь наглухо заваренная дверь

В сплетении изломанных фракталов.

Ты — мой единственный, прямой ответ.

В застывший пульс отчаянно врывайся.

«Кто я? Кто я?» — прерывистый рассвет

Срывает крик: скорей же, просыпайся!

Абсолютный штиль

Я в сотый раз мотаю этот круг,

Встречая раздражение и скуку.

Среди десятков механичных рук

Все в точности копируют свой трюк,

И каждый шаг дублирует поруку.

Они вопят, бросаясь прямо в лоб,

Впадая в примитивные стихии.

Сценарий плоск. Дешевый гардероб.

Весь этот сброд — конвейерный микроб,

Застрявший в предсказуемой истерии.

А ведь когда-то этот балаган

Казался мне изящным и глубоким.

Теперь внутри — остывший котлован,

Сплошной износ, оптический обман,

Где каждый подражатель стал убогим.

Я не ищу подделок. Идеал —

Мне соразмерность высшая знакома.

Но этот фарс бессмысленный достал.

Заварен пульс. Финал. Пустой вокзал.

И абсолютный штиль чужого дома.

28

Я всё сказал — и тем, кем надлежало,

Вплавляя чувства в точные слова.

Игла стиха послушно отдрожала,

Но эта память всё еще жива.

Я не замолкну. Только кто теперь

Осмелится озвучить эти мысли?

Какая тень шагнет в пустую дверь,

В каком ином они очнутся смысле?

Не ведаю. Но, оставаясь мной,

Я никогда не буду одиноким:

Укрытый личной, выжженной тюрьмой,

Или чужим присутствием далёким.

Развязан узел застарелых швов.

Финал отыгран. Радуйтесь со звоном!

Врывайся в пульс поверх любых оков,

Чтоб этот мир проснулся возрожденным.