La Canción de la Muerte

Не рискуй. Не пытайся поставить на семь* в рулетке...

Не рискуй. Не пытайся поставить на семь* в рулетке.

На кону не косарь, не рука, а стальная клетка.

И цена у ошибки — прицелься, как снайпер, метко —

Ты заплатишь собой, но не телом, а духом, детка.

Облачен в целлофан, и жестоко терзают черти.

Насадил твоё сердце мясник на свинцовый вертел.

Говоришь, смысла нет, мир — абсурд, ни во что не верьте,

Быть живой в удушающей тьме даже хуже смерти.

Чёрно-белым холстом переклеена дверь глухая.

В этой яме бескрылые ангелы умирают.

Бесконечность течет, невозвратностью угнетая.

Я плачу́ каждый день палачу за минуту рая.

На ветру сквозняком стонут дыры в груди надежды.

Ничего не вернуть. Я не буду такой, как прежде.

Проиграл: королева в плену, и разбиты пешки.

Только выстрел в упор поздней ночью тебя утешит.

*семь – счастливое число, символический знак (прим. авт.)

Запылился семизарядный стальной наган...

Запылился семизарядный стальной наган,

У реки на дне лодки лежит паромщик — похоже, пьян.

И звучат голоса рыбаков сквозь густой туман,

Две копейки, табак, и стилет — на пустой карман.

Под багровыми шрамами глухо ушит недуг,

Много видел борозд* я на шеях от душных "рук",

И ладонь мне протягивал в мраке вчерашний друг,

Где в казенных стенах тишиной обернулся звук.

Западали сливные колодцы в обломках лиц,

Раскуроченных ртах, обожженных бровях, пустоте глазниц.

Обнажаясь, мелькая, сменялись в рой верениц,

В перекошенных пальцах сжимали пятнистый стеклянный шприц.

Я один на один сам с собою — ну где ты, Бог?

Покромсав в мясо веру, утратив семью и кров,

Нашпиговывать жгучим свинцом я был не готов,

Но остался последним живущим средь мертвецов.

Расплачусь до рубля — и на барже пустой гашусь.

Где фартила судьба, там сегодня — пиковый туз.

Был героем — без ног ни на что теперь не гожусь.

Каждый пятый исчез, а десятый — двухсотый груз.

*Странгуляционная борозда — след на шее от повешения или удавления петлей.

Говорю, мне не больно...

Говорю, мне не больно,

Просто немного жжется.

Вчера около десяти утра

Погасло мое солнце.

Из осколков ж/д пути — окровавлены мои пятки.

Мне так трудно на свет идти,

а ты вслед:

"Поверни обратно!

Пункт прощения — это миф, твоя выдумка, глюк нелепый.

Никакой дороги здесь нет!

И живых никогда здесь не было.

Ты в заброшенном чердаке похоронена среди пыли,

заколочена в сундуке,

список пуст,

и тебя убили".

Режут острым язык слова — я сплошное в письме многоточие.

Слова рвутся сквозь кожу в пустошь, загораются, кровоточат.

Злые фразы — сухой фитиль.

Поджигая бензин в цилиндре,

ты успешно идешь на свет,

ну а я

остаюсь на ринге.

Несведущий убеждает...

Несведущий убеждает,

глаголет мнение,

выдает за истину,

прописанную богами.

За спиной его на паперти

сидят нищие, истощенные,

с ампутированными

ногами.

Осужденный вещает о вере,

обращенной к свободным,

ведущей, должно быть,

к Свету.

С эшафота взирает на лица

порабощенных,

и толкует про цель

и победу.

Подневольный, одетый в пестрое,

потешает толпу,

притворяясь

дворцовым клоуном.

Пешки сальные кличут псом его,

собираются в круг,

призывая

снести ему голову.

Королева с обколотым ртом

затевает игру,

хвалит лидера кровожадной бойни:

как сжигает он пленных заживо,

мирных жителей,

и кто ратует за добро и волю.

Переломанный ползет к верху,

выкарабкиваясь и доказывая,

что чего-то стоит.

Позолоченные монетки

в темно-красном ларце ожидали его,

но внутри —

... пустое.

По разбитым дорогам бредет, не жалея ног...

По разбитым дорогам бредет, не жалея ног,

Необутый безрукий безглазый казненный бог.

Никому не поведать о ранах и синяках —

Зашипованный тесный ошейник в чужих руках.

Путь усеян бескрылыми птицами — сотни три —

Их покой не нарушен, не бьются в твоей груди.

И слова обжигают нутро, обнажая крик.

Окровавленный рот тонким битым стеклом до глотка́ забит.

Из разорванных жил завязался последний узел.

За полтинник взялась приласкать

проститутка-муза.

И стервятник кружи́тся голодный над мертвой сушей.

Плоть растащат кусками —

Бессмертным оставишь душу.

Посеревшее небо затянуто пеленой...

Посеревшее небо затянуто пеленой,

Предрассветный туман разрезает дым сигарет.

На карнизе стоит неприкаянный и больной,

Погруженный во тьму, потерявший дневной свет.

Я не знаю ответов —

К вопросам идет пароль.

Не судья, не спаситель, не друг —

Но твоя боль.

И сквозь сдавленный крик,

Ты рычишь, что еще живой.

И рука, не дрожа, сжимает стальной кольт.

Сотни прошлых теней терзают и рвут мозг,

Проникая в сосуды, под кожей ползут вглубь.

Кто желал бы сегодня двойной получить наркоз,

Тот душой торговал, и тот ныне уже труп.

Не считая потерь, позабытых давно лиц

В эйфоричном бреду —

Словно долбанный мазохизм.

И в кармане скрывая в один миллилитр шприц,

Ты взываешь к своим богам, но они глухи́.

Незамеченный ими раскрытый жерлом ад.

Переломанный в мясорубке попал в виток.

Непрощенье. Раскаяние.

Всё поглотил смрад.

Кольт холодный.

Свобода.

Взведенный

тугой

курок.

Все говорят, надо сильной сегодня быть...

Все говорят, надо сильной сегодня быть,

Не поклоняться кумирам, не верить, не лгать, не ныть.

Смело взвалить непомерно огромный груз,

Пусть даже внутренне ты обгорел и до капли пуст.

Все говорят: ты отправишься к праотцам —

Голову с плеч не рубите плохим гонцам —

Ты отвечай, как на исповеди, нагой.

Рот твой зашитый, но голос — еще живой.

Все говорят: постыдись и покайся людно!

Каждый, кто ненавидит, зовет ублюдком.

Я у столба умираю под гул и смех,

Я выступаю на публике для потех.

Все говорят, надо маску носить публично,

Речь изложить на листе под печатью личной,

Мысли держать в сундуке

В кладовой архива.

Слово рождает плеть под верховной силой.

Все говорят: ты больна, не неси заразу,

Ты запятналась грязью, а мы — ни разу.

Ты попадешь прямо в ад, перейдя черту.

Только все демоны здесь — мы уже в аду.

Все говорят: не снимай ты с лица заплатки,

Нам не по вкусу твой лик, и рассказы гадки.

Режут они по больному острее лезвий,

Если умрешь — никогда уже не воскресни.

Сколько бы ни кричала я: «Помогите!» —

Голос разбился о камни могильных плиток.

В пепельной мгле высекает сквозь детский плач

На всех надгробиях имя моё палач.

Стоят, цокают языками...

Стоят, цокают языками,

называют нас "неправильными",

"сломанными", "исковерканными", "разбитыми" и "испоганенными".

Ищущие Истину не выберут пути праведного,

ибо не познать всю соль и яд

душ заблудших и раненых.

Путь таков. Тернист.

Бьёт наотмашь рукой карающей —

твой учитель, враг, чужак или добра желающий?

Плеть со свистом щёлкает под гул толпы осуждающей.

Зрелище по вкусу угнетённым и о власти мечтающим?

Вся многоголовая шакалья стая

кружит, жаждет пыток, ждёт тебя, наслаждаясь.

Не спасут ни зубы, ни ножи, ни горящее пламя.

Рвут по старым шрамам, кровью грехи смывая.

В сумраке дорога к свету крива и жестока.

Выбор есть всегда, когда один стоишь у порога.

Если снять запреты и законы с отменой срока,

далеко зайдет безликий, под маской играя в Бога?

Брошена, смята, растоптана...

Брошена, смята, растоптана —

Я не верю.

Я променяла свой образ

На маску зверя.

Две половины света

Разбиты мраком.

Я подыхала от боли

Во Тьме из страхов.

Вся вереница лиц —

Для насмешек стая.

Я не хотела участвовать,

Но играю.

Мне не сойти с алтаря,

Не найти дорогу.

Я между полудемоном —

Полубогом.

Есть ли моя вина

В перебитых судьбах?

Пусть меня судят трудом

Беспристрастных судей.

И ты стоишь в двух шагах

Недвижим, безмолвен!

Дело 17.

Мой приговор

Исполнен.

Бьешься...

Бьешься, сражаешься, разбиваешься с высоты

об острые камни.

Осколками ранишься,

режешься,

пьешь стекло,

истекаешь кровавыми

словами.

Умираешь, воскресаешь,

умираешь опять,

просишь жизнь

не возвращаться

снова.

Всё течет по кругу:

новый вдох,

тупая боль,

оборвавшаяся петля

в пустом доме.

Сплевывая желчь, горечь, опустошение, отчаяние,

недомолвки, ненависть, сломленную гордость, непонимание...

Прячась в полуподвал,

пробираясь между

крысиными

телами,

с пола лижешь стрихнин,

истязаешь нутро,

но...

не подыхаешь.

Просишь прекратить,

умоляешь простить,

дробятся кости

под молотом.

Но ничего не меняется:

ни сегодня, ни завтра —

никогда

в этой комнате.

Иступленно смеешься,

кривишь ухмылку

покусанными

губами.

Ищешь распятие на груди —

Приходи.

Я еще живая.

Если схожу с ума, то только от пустоты...

Если схожу с ума, то только от пустоты,

От звенящей белизны стен.

Страшно, что я останусь внутри тюрьмы,

Сжатой до неразгибающихся колен.

Мир здесь живет, как обычно, своим днём,

Солнце сменяет ночь, и наоборот.

Мы не должны в этот путь идти, но идём,

Преодолевая времени странный ход.

Чувствовал ли ты боль, что горит внутри?

Душу сжигая дымящейся кислотой…

Ты же оставил меня в середине пути,

И ничего не мог чувствовать за чертой.

А я боролась с полсотней своих врагов,

Что пробивались из сумрака напролом.

Ты представляешь, как это сражаться вновь,

В тёмной глубокой яме с одним ножом?

Сколько о будущем песен своих не пой,

Сколько не обещай новых перемен,

Это падение стало моей войной.

И ничего не потребовалось взамен.

В верных стихах, не способных меня предать,

Хлёсткая правда, строго без капли лжи.

Я хочу сердце своё из стекла собрать —

Вот в каждой строчке осколок моей души.

Я не отношусь к твоей человеческой стае...

Я не отношусь к твоей человеческой стае.

Я не принадлежу ни тебе, ни кому-то другому.

Ты можешь меня презирать, ненавидеть, стыдиться

И оставлять дожидаться тебя у порога.

Мнимое счастье, что обещают нам райские кущи —

Душу продать за святые блага всего света.

Яблочный монстр, что пожирает адептов,

Жертв на алтарь приносящих богам интернета,

Вновь победил.

Мировой искалеченный разум

Не вознесется над этой прогнившей системой.

Я — часть минувшего мира, пропавшего в бездне.

Я из последних живых в покоренной Вселенной.

Здесь нет лесов, нет цветов, безграничной пустыни,

Реки молчат, океаны застыли во льдах,

Горы раздавлены, небо затянуто смогом,

Только гранитные душат простор города.

Театр заброшен. Музей разнесён динамитом.

В древних руинах пылятся скульптуры и книги.

Черною краской на стенах поэзии строчки,

Ставшие в новой эпохе преступным граффити.

Муза мертва. Захоронена. Крест деревянный.

В пустоши призраки бродят поэтов-калек.

Дети искусства, хранящие Истине верность,

В мрачных темницах теперь коротают свой век.

Верила в свет, вдохновленное творчеством завтра,

Что никогда не наступит над тёмной долиной.

Солнце не встанет, рассветным дымком обнимая,

Только лишь вороны в тьме потрошат моё тело из глины.

Словно обрубок, влачённый по пыльной дороге,

След за собой оставляя багрово-кровавый,

В грязных бинтах, где на каждый моток наслоились

Годы, прожитые в битвах, и старые раны —

Всё ещё здесь...

... Я дышу с пеплом в выжженных легких.

С горькой слюной вперемешку оконченный стих.

И из груди сквозь дыру, размозженную пулей,

Только осколки из сердца чеканят свой ритм.