Крамолы

Мандрагора и Виноград

Мандрагора питается соками рыхлой земли,

виноград растворяется в яростном золоте солнца.

Равновесье сжимает основ узловатые комли,

на которых покоятся мира непрочные кольца.

Мандрагора кричит, адресуя свой гнев небесам.

Небо плачет в ответ мириадой холодных жемчужин.

Но уносится слово волшебное к бесобогам,

пропадая в их ложной премудрости вчуже.

Виноград умирает от сладкой хворобы внутри,

на лозе распинаемый, словно на траурном древе.

Мандрагора всё грезит о море с ракушками каури,

накопляя в себе новый яд медноострого гнева.

Виноград оторвут от лозы и, налитое сладкой тоской,

претворят его тело в хмельное и терпкое пламя.

Мандрагора отдаст тёмный яд для нужды лекарской.

Для того и другого в кустах не найдётся рояля.

Равновесье рулит...

Стазис красного Сфинкса

Скажите мне, Дама, вы состояние или процесс,

святящееся ли яйцо, как бормочут лукавые брухо,

или тот самый граната цветок,

ради которого в штыковую бросились тигры,

а пчёлы раскинули снов паутину?

Или, светясь под роскошным букетом Кариб,

гордо прицелившись в небо глазами Кармен,

вы просто красивы? Но разве же этого мало -

быть безумно красивым от света яйцом?

Красна над вами звезда, и цветы, и красивое платье,

И вашу фигуру ласкают прекрасные красные тени.

Раз только было такое яйцо, но тогда безгреховно.

Остальные прогнили до пустоты от уныния страсти.

А вы - как граната за микросекунду до взрыва,

подобна поэту, родившему дерзкую строчку,

про оргазм Галатеи, когда она была камнем.

Но состояние станет процессом по принципу взрыва,

и тогда уже будет неважно, красивы ли вы в этом сне,

наведённом штыком агрессивной пчелы...

Моя Галатея, похожая больше на Сфинкса -

все мы взорвёмся, но каждый в свой миг.

И зёрна граната, и терпкие вишни, и кораллы атоллов,

и частицы кармен, и их платьев клочки, и капельки крови -

твоей и моей - разбросает хаос, зафиксирует стазис -

потому что иначе нельзя сделать красным космическое яйцо,

а ведь это так важно для удачи творенья -

почти так, как твоё лицо.

Мы же останемся там, где живёт красота,

где под гранатом Кармен ждёт штыка или стихотворения.

Трезвый корабль

Тут дурацкое море и я в нём.

Изучаю уныло волн манерный излом.

Солнце снова уплыло за окоём,

а я режу настырно волн манерный излом.

Мне земли не хватило, я был нем, но умён.

Я поплыл. Очень милым был манерный излом.

Я был молод, как Каин, и на чаек кричал,

я был пьян и нахален, и мой парус крепчал.

Я был пенитель пены, нагло щупал акул.

Чтоб сберечь мои вены, я на небо подул.

И просыпались звёзды мне на мокрый живот.

Рыбки были, как розы,

и шептал мне угрозы золотой кашалот.

Но я вскоре очнулся на изгибе времён.

Злое солнце пробило мой лоб.

Я почувствовал старость, болел мой живот

и от страха кривился мой рот.

Чайка целилась в печень, кричала,

и крепчало отчаянье. Мало

оказалось мне моря. Я мечтал о еде

и ночлеге на бёдрах у Мэри.

Я боялся пиратов и ангелов вод,

осьминогов и странных существ.

А жестокое солнце разъедало мой ум

и остатки крамольных словес.

Но дурацкое море теперь мой дом.

Колыхаюсь, как древний грек.

Мне понравилось резать волн манерный излом -

я люблю свой последний грех.

Донна

Днесь отворились прозрачного золота клады.

В жёлтой ладони нетрезвого фонаря

мёртвые капли роятся, как рыб мириады

в тёмной пучине близ остова корабля.

Скорбной вендеттой ушедшему лету

Донна явилась в туманной накидке дождя.

Глухо насупились лица угасших деревьев.

Летние призраки прячутся в листьях последних,

тщетно надеясь избегнуть безликой тоски сентября.

Донна вошла, перед ней преклонились народы -

чудища в водах, и змеи в пустынях, и звери в лесах.

В мир погрузила мерцающий, властный, холодный

взор королевский, творящий почтительный страх.

Шествует Донна с лицом совершенным и нервным,

в древней короне и с траурной песней земли.

Таинства ждут её в грозных пещерах безмерных,

где сокровенно хранятся все наши бесплодные сны.

Души готовятся скинуть одежды из кожи потёртой -

нечего больше им делать в пространстве немых витражей.

Скоро мир станет студёным, молчащим и твёрдым,

раны смертельные скроются в рыцарском белом плаще.

Боль отпускает, и с ней отступает беспутная Мара,

что заставляет нас жить и о жизни радеть.

Нас же надолго окутает пряным дурманом

строгая Донна — почти настоящая смерть.

Циклоп

Я последний циклоп.

Архаический глаз упирается в вечность,

созерцая в ней только себя.

Опустела

пьяноструйная амфора дня.

Старым телом

ощущаю прохладу пещеры, поверхность

камней, слышу блеянье коз, странный голос огня,

отдалённые жалобы моря.

Как всё страшно и точно!

Я последний циклоп, ослеплённый любовью.

Моё тело, как глыба гранитная, вросшая в почву.

Неподвижный и грозный,

упиваюсь грозой и неясными грёзами ночи.

Я иной и единственный призрачный знак — многоточье.

Я настолько велик, что могу прекратить тебя мелким движеньем,

моя страсть обратит тебя в истекающий соком комок.

Жаркой плоти уйдёт наваждение.

Если б только я мог!

Если б смог отказаться от роли

мне навечно навязанной злым и лукавым врагом,

быстроглазым героем, которому я — лишь валун на дороге.

Я циклоп, хитроумным поверженный богом,

обитающий в темени боли, зловещей томимый тревогой.

Мой единственный глаз наливается алой тоской,

по ошибке рекомой любовью.

Я последний циклоп с безобразной глазницей пустой.

Я последний...

Город мой голод

Я пришёл к тебе, город стеклянный

и останусь с тобой навсегда.

Я узнал о тоске безымянной,

беспощадной нирване туманной,

и услышал: кричат безысходно суда

проходя над рекой в этой мгле оловянной и злой.

Город мой!

Я распался в тебе без следа и идеи.

Ты течёшь сквозь меня, влажный труп.

твои серые стены мне сердце раздели

и плывёт над рекой голос труб заунывный.

Бессильный, я счастливо болен от грязи твоих фонарей.

Город, выпей меня! Съешь меня! Стань моею могилой!

Истреби. Воскреси. Вновь убей.

Над рекою из стали стаи крыс пролетали

ночью белой, как траур в Китае.

Ритуал

Я поздно проснулся. Завершалась ночь длинных свечей.

Я проснулся в тумане и вспомнил, что тебя больше нет.

Я отправился в путь, и сияли мне лики мечей,

а из сердца сочился мучительно-мудрый обет.

Ясно помнил то время, когда мы были одни,

бесконечно одно и в каком-то счастливом нигде,

растворяясь в блистательном омуте белых ночей.

Но тогда я был чей-то. Почему же теперь я ничей?..

Пересчитывал знаки отчаянья — когти свечей,

что в тумане зияли, как адовой Шамбалы взгляд.

Я забыл, как молиться и поставил любви своей мат

в безобразной игре под присмотром безумных врачей.

Русский ворон кричал: «Никогда, ни за что и нигде!»

Я обманом омылся, чтоб унять боль разверзшихся ран.

Совершил ритуал в честь молчания жёлтых свечей

и сомкнул за собою туман.

Рис. М. Становой

Мачо и Фемо

В провинции Мачо никто не плачет,

дождя не бывает, а солнце фигачит.

Так точно, камрад. Но что всё это значит?

А значит, что в Мачо у всех сверхзадача

и сердце кричит о роскошной удаче,

хоть башня лихая нахально маячит,

взбивает мачете кровавый гаспачо,

а меч отвечает мечу на подачу.

На вражьи знамёна здесь мочатся мачо,

в альковах их ждут обнажённые мачи,

они голодны и тела их горячи.

На бешеной кляче идальго поскачет,

чтоб пикой стоячей ветряк раскорячить.

Вот так происходит всё, а не иначе —

в благословенной провинции Мачо.

В провинции Фемо округлые формы

и губы девиц сжаты плотно, как створки

сердитой ракушки в преддверии шторма.

Любовь собирает засохшие корки,

в отсутствии более вкусного корма.

В провинции Фемо всё время сочится,

как бочка худая, капризное небо.

И старый Резанов рисует Кончиту

при помощи лака и синего мела.

А та наливает вино Одиссею

из вазы античной, похожей на скрипку.

И в честь юбилея нахального змея

воспитанницы сочиняют открытку.

В провинции Фемо, изящно танцуя,

эпохи выводят письмо колдовское.

Тут просто подумать: «Теперь-то в раю я»,

и тихо исчезнуть в подлунных покоях —

в провинции Фемо.

Провинция Фемо провинции Мачо,

провинция Мачо провинции Фемо.

Пульсирует под насмешливым небом

Наш двойственный мяч в ожиданье покоя.

Скоро Зима

Девочка вдаль побежала

за радужными пузырями.

Лето в цветочном пожаре

страстно целуется с нами.

В жарких ладонях лето

семя лелеет зимы.

Сумеречное вето

прячут кромешные сны.

Маковый привкус смерти

так очевиден и мил.

Твёрдость пропала из тверди,

рыхлым становится мир.

Он стал трепещущим шаром,

исполненным пустотой.

Радость похожа на кару,

ужас приносит покой.

Слёзы стекают по лику

девы на радужном шаре.

Страшно в конце каникул

знать о грядущем кошмаре.

Смерти медовый запах

приворожил миражом

Боль на кошачьих лапах

в души проникла ножом.

Под взглядом жестоким змея

дети Адама живут,

сущие в чаянье зверя,

после которого — Суд.

Шарик непрочный исчезнет,

рухнув в себя самого.

Ноги раздвинет бездна,

ждущая... Только кого?..

Девочка всё бежала

за радужным пузырём...

Аннабель Ли

Это было давно, много лет назад,

у моря, на крае земли.

Он девушку знал, и звали её

вовсе не Аннабель Ли.

Он любил её, а она его, но не было некрофилии -

они жили тогда, и по пору сию

они живы!

Это было давно, но и сейчас

она жИла его груди.

Да почему же жила — она всё живёт,

что там ни говори...

Он страдает по ней, как Парис какой,

хотя тот, утверждают, миф...

Впрочем, нет, не Парис он, а голый изгой,

чья судьба разбилась о риф.

И вот отпускает фрик-Робинзон

свою путеводную нить.

Он всё делает верно, хоть и влюблён.

но он не сможет так жить!

Он один, он в бреду, он дует в дуду

на безлюдном февральском льду.

Он давным-давно глядел на звезду,

у моря, на крае земли,

превыше себя любя девушку ту,

что ни разу не Аннабель Ли.

И не смейтесь — хоть он не Эдгар Аллан,

но любил, как поэт — напрямик:

вспыхнул вдруг — и не стало его... А обман

его жизнь или бешеный миг,

и примет ли Бог, и зачтёт ли тот миг — неважно,

любовь отомстит.

Он девушку знал, и имя её... имя её...

Прости.

Город

Вечером город пропитан безумием, газом, слепым туманом,

фонари — сумасшедшие призраки — силятся высосать страх.

Голоса покидают глотки, бесприютными совами

носятся в склепах кварталов,

под бетонными стенами дохнут

подле вонючих кадавров бомжей.

Город — гора испражнений в копошении тихом личинок.

Гримасы удавленных тополей

слушает толстая рыжая кошка, которая тоже нема.

Хохот подвалов стелется под ногами,

морось скользкой мокрицей стекает за воротник.

Прохожие мрак пожирают глазами:

о, кладбище наше прекрасно,

поскольку его архитектором был

сам начальник кромешных пучин.

1982 г.

Королева

Королева моя занимается государственными делами,

в окружении важных баронов, кавалеров, секретарей

чем-то повелевает, студёными гасит словами,

тех, кто не столь благолепно колени склонил перед ней.

Но лицо источает блики,

наполняя шандалы светом,

Артемиды лица недоступней,

и меня покарает Бог,

что шепчу под бароньи рыки:

«Дай твои обслюнявить ступни!»

Покарает за архипреступный

лютой жажды колючий клубок.

И за то, что во мне сияют

страсти бешеные кометы,

и за то, что неумолимо

время мерный отсчёт ведёт -

сколько тоски осталось

до некоего прорыва.

Его, как кровь героина,

ждёт мой опальный рот.

Исторические решенья королева моя принимает

на унылом своём совете чинно слушает всякий бред.

мудро дышит под горностаем, но секретно зевок подавляет:

у неё есть иные тайны, кроме глупых чиновных бед,

тайны тайн королевской спальни.

Вот, рукой, от которой я бледен,

королева сжимает свиток.

Знаю, знаю — высокий герцог!..

Лютой ревности гложет венец.

Жжёт отчаянье, словно перец.

Королева. Дама. Валет.

Королевы валету верность...

Пики — козыри. This is the end...

Это конец, это губы её на бумаге! Украдкой

лиф оттянула она, помесила записку в раю.

Он ожидает её у начала межзвёздного тракта,

славного тракта, который я с ней не пойду.

Никогда не пройду!

Я буду выть, оскорблённым вином и любовью,

в темень крича с безысходной тоской: «Подожди!

Ох, доберусь до записки и сделаю больно!

Нравятся зубы мои вам, о груди моей госпожи?!»

Кто ж растревожит безмолвный покой королевы,

жаркий цветок погрузив в драгоценный провал,

кроме меня? Разве стянутый маской и мерой

вас беспощадней к душистой земле прижимал?..

За полночь чадят шандалы в короне из жирного света.

В малом дворцовом зале гул голосов приглушён.

Вельможи вино лакают в мечтах о приходе рассвета.

Надменно высокий герцог играет острым ножом.

А королева, как кошку, усмешку таит в засаде,

словно за мышью, хищно следя за своим пажом.

Королева моя занимается государственными делами.

1989 г.

На обороте старого фото

Ты — злая муза, черный призрак камня,

сердитая река, среди блестящих скал бегущая,

живешь,

изогнутая роза, дитя пшеницы,

смерть в миниатюре.

Тебя нельзя любить, дрожащую струну,

гигантские колеса искр в тумане.

Ты — взрыв!

И плач капризного ребенка,

цветные кубики, ковер, крупинки соли...

Ты не существуешь!

Твое лицо как кратер на Луне!

Ты — это я.

А я — пустой колодец.

1988 г.

Могила ночи

Могила ночи — моя тюрьма.

Сочится в душу рука из глины.

Мы будем голы,

мы будем бледны,

мы будем смирны.

В большой могиле нам благодать.

Мы будем капли со тьмы лизать.

Мокриц холодная мириада

залезет в печень.

Грядёт награда за холод вечный —

как вечный камень.

Нет больше песен и нет терзаний.

Не будет конца пути в переходах.

Закручены в петли, кругом светляки...

Не будет конца звучащей под сводом реке.

В которой мы,

всему неизбежно равны

и отравлены голосом длинным.

1985 г.

Delete

За кулисами зелени,

желтым бесом пропитанной

ядовитой эссенцией ядовитой религии,

дом стоял неприкаянный,

ибо в небо воздвигнут был.

Извлекали в нем Каина

из соцветия темных сил.

Но с гримасой обиженной

Каин крался в изгнание.

Было знание трауром,

а любовь — отрицанием

а величие — немощью,

в предвкушении бед.

А пока суд да дело,

под беспомощным небом

длился лета обед.

Правка.

Выделить все.

Delete.

Alt-Ctrl-Delete

Раб

Ты у трона ночуешь, ты раб,

твоё сердце купила корона.

Ты покорен, безмолвен и слаб

в глубине королевского лона.

Ты не пленник, ты сам выбирал

между горьким напитком свободы

и безвидным провалом зеркал,

где тебе предначертано годы

провести в сокрушении злом

о сиянии глаз её диких.

Но молчит королева о том,

что грядёт вереница безликих,

что над троном старинным вопят

бесконечности чёрной фанфары,

что горячую кровь в тусклый яд

обратят безобразные чары,

чтоб её драгоценная плоть

перестала твою лихорадить.

Хватит!

Уготована царственной ночь.

Но гондолой астральной не править

ей, бедняжке, а плыть на кресте

к безнадёжно далёкой звезде

вкупе с кормчим-поводырём -

королевы немым рабом.

Морок

Морок, морок... Беру вашу руку,

но не чувствую плоти упругой.

Виртуальность хохочет грубо

и насмешливо скалит зубы.

Я на клавиши жму уныло,

без надежд, но и без страданий.

Я не жду ни любви, ни силы

я не вижу предел желаний.

Только образ... Звезда в хаосе.

Образ — это совсем не реальность...

Но живой. Он меня уносит

к вам.

Да здравствует виртуальность!

Искупление

Искупленья ожидаю, как ножа,

чтоб рассёк он хмурую тревогу,

выявил лучистый образ Бога.

Чтобы разрешил благой кинжал

мира мифы собирать в ладони.

Чтоб по полю я легко бежал

с песенкой простой, тугой и стройной.

1985 г.

Стражник

Бродит по вселенной Стражник, от звезды к звезде шагает.

Беспристрастно и бесстрастно души нищие считает.

Он играет на свирели, чтобы помнили о нём,

ищет в осквернённых землях непорочный водоём.

Там, где ураганы свищут, где дурман-трава растёт,

рыщут твари полевые — точит золото и мёд.

Что найдёт — всё забирает, гнёзда птичьи разоряет, убивая бедных птах.

Тем живёт и так страдает сей таинственный монарх.

Путь воина

Волчья походка, меч за спиной.

Дом далёко, да и есть ли он?

Я прохожу стороной иной,

где живёт воспалённый сон.

Здесь железные звёзды капают с облаков

и огонь извергается из-под шагов,

и по душу мою всюду рыщут — они.

Так проходят все дни и все ночи.

Я насторожен, меч мой наточен.

Смерть стоит за моею рукой.

Я крутой. Я с богами на «ты».

Я забыл, чем пахнет покой

и по дороге кривой

меч мой седой

рассыпает убийства цветы.

Знаю, знаю: всё ближе они.

Тени их у меня за спиной.

Ничего, я проворен и тих.

Завизжит под рукой

меч мой лихой,

забирая дыхание их.

Я вступлю с ними в бой,

бой умелый и злой,

белым днём или в призрачной тьме.

Вот они! Крадутся за мной.

У них волчья походка и мечи за спиной,

и их лица знакомы мне.

Первая сигарета осуждённого

Как-то поцеловал меня багажником джип, оставив на память раздробленные щиколотку и локоть. После больницы, уже дома, в куртке, в которой я был во время ДТП и которую после этого не надевал, я обнаружил целую пачку моих обычных сигарет, так и пролежавших там всё время этого катаклизма. И родились стихи.

Открою пачку сигарет и вытащу одну.

И в зажигалки огонёк неспешно окуну.

И высосу до фильтра этот яд,

Читая надпись: «Вас заждался ад».

А ведь я мог сейчас и не травиться -

Слегка быстрее б джип тот шевелился.

И жидкие мозги размазав по дороге,

грехи свои оставив на пороге

того и этого светов у светофора,

осколок кости — у замёрзшего забора

а черепа кусок — на тротуаре,

я б и забыл про никотин в кармане.

Но вышло так, что ДТП лихое

закончилось всего рукой с ногою.

Три месяца живя в больнице,

что домом стала для меня,

Привык я к койке, где сестрицы.

глумятся надо мной с начала дня.

Само собой в обед, и вечерами.

Однако и они по-своему милы,

И если б смог укрыться я от игл,

которыми они со мной играли,

то место было бы не клиникой, а раем…

Во всяком случае, я жив и пачку открываю,

так гераклически принявшую на грудь

всю тяжесть джипа.

И выкурю назло злодейскому «Монстрздраву»

крутую сигарету марки «Жизнь».

…И Ваша здесь могла бы быть реклама…

А пачка-то почти уже пуста.

Нашёл её сегодня в старой куртке

И чувствую, что это неспроста.

Апрель 2013 г. СПб.

Переложение стихотворения на музыку: https://music.lib.ru/mp3/p/postawtor/postawtor-perwaja_sigareta_osuzhdennogo-2.mp3 от Сфинкского: https://music.lib.ru/editors/p/postawtor/