Ковчег для песен

ОБ ОДНОМ НЕ-РЫЦАРЕ (Цикл стихотворений)

ПРОЛОГ

Это – предыстория в стихах одного из персонажей романа «Путь варга». Каждое стихотворение – этап жизни Эвальда Шеннетского, интригана, министра, не-рыцаря и, пожалуй, не особенно хорошего человека.

Но это же не отменяет умения чувствовать, да?

Хромой Министр впервые появляется в третьей книге цикла в арке "Точно в сказке". Этот же цикл охватывает предысторию от детства до нынешнего статуса героя. Кое-какие моменты пропущены (например, Правая Ночь и то, как Эвальд уцелел после). Однако они есть в романе.

Поскольку цикл может повлиять на восприятие персонажа в романе и отражает отношения Эвальда к другим персонажам – ещё раз предупреждаю: спойлеры!

Мальчик

Дети соседей вопят и дразнятся –

Что ты, мол, чахнешь день над страницами?

Девкой клеймят… да какая разница.

Мамочка я не хочу быть рыцарем.

Сталь проросла сквозь отцово горло. Да –

Он и не знал, что она отважится.

Братья надели доспехи – гордые…

Старший – в турнире. За даму. Кажется.

Трое других – после войн под плитами.

Есть их мечи – что из них мне выковать?!

Лезвия их до корней пропитаны

Чьими-то мольбами, страхом, криками...

Что мне о подвигах ратных спрашивать?

Слушать легенды под звуки струнные?

Здесь, в коридорах имения нашего –

Предки с портретов смертельно-юные.

И у сестренки, геройства любящей,

Личико ярче, черствей, недвижимей…

Мамочка, можно я стану в будущем

Трусом бесславным,

который

выживет?

Юноша

Курсивом отмечена внутренняя речь.

– Гляньте, арена уж не пуста.

Подвигов жаждой дышит.

Что? Почему я не с ними, там?

Здесь, на трибунах – тише.

– Трус? Разумеется, это так.

Лет? Через месяц двадцать.

Что вы умеете, сир мастак?

С ревом на меч кидаться?

– Как вам турнир? Вот уж да – велик.

Дальше – прекрасный вечер…

Переговоры, восемь интриг,

Две деловые встречи.

– Да, как отважно! Мечи остры

И велика награда.

Мне для моей небольшой игры.

Хватит, пожалуй, яда.

– Видите, все предвкушают пир,

Ну же! Помянем мертвых!

Здесь начинается мой турнир,

Нынче – уже четвертый.

Гадание

Ты побледнела, гадалка? С чего бы вдруг?

Я ведь не рыцарь – тогда отчего испуг?

Вот золотой – я не жаден и не спесив.

Мне двадцать пять. И пришёл я тебя спросить.

Чем можно жертвовать, если ты видишь цель.

Можно ли выиграть – если с собой дуэль?

Прямо по трупам – или в обход свернуть?

Ведьма шепнула: ответит тебе твой путь.

Может, старуха, прозреешь ты мне тогда –

Не запылают ли сёла и города?

Быть ли живыми нам – или быть войне?

Это, – сказала гадалка, – вопрос не мне.

Может, тогда вдруг усмотрит твой вещий взор,

Сколько продлится этот проклятый мор,

Долго ли мертвым по площадям гореть?

Ведьма молчала и плакала – что-то прозрев.

Что ж, ну тогда расскажи мне, волхвов сестра, –

Долго ль на троне у нас просидит тиран,

Долго ли будет у нас казначеем вор,

Сколько повесят еще воронью на корм,

Сколько умрет от голода и от огня,

Долго ли знати бесчинствовать в деревнях,

Долго ли житницы будут еще пусты?!

Это, – сказала старуха, – ответь мне ты.

Должность

Жёлтые листья по окнам витражным скользят –

Отблески золота и инкрустаций…

Мама, не плачь. В тронном зале нельзя.

Нужно просто как я – улыбаться.

Это ирония: первый министр забыт

Знать замерла, по углам – воеводы.

Мама, сейчас перед троном стоит

Выскочка из презренного рода.

Голос тирана брюзглив и недобр –

Хвалит, казнит, говорит ли с богами…

Мама, не плачь. Родовое гнездо

Попрощалось навеки с долгами.

Взгляды придворных, как пики, остры –

Видимо, что-то теперь разглядели…

Мама, ты знаешь, убийца сестры

Приползет умолять. На неделе.

Вот и вердикт (приговор?) изречен.

Сквозь витражи в тронный зал лезет осень.

Мама, не плачь. Мальчик вырос, и он.

Казначей короля

в двадцать восемь.

Герб

Нынче по гербам змеится искусная вязь,

Гордые птицы кивают на них головами…

А на моем – безыскусно-правдивое «Мразь»

Только красиво. И всё же другими словами.

Мне не по вкусу отцовский: картинка не та,

Меч на лазоревом фоне: отвага и честность.

Гордый девиз: «Не склоняться и не трепетать!» –

Это совсем не подходит главе казначейства.

Что мне забросить на герб, чтобы выступил – я,

(Коли уж мать отреклась от последнего сына)?

Золота горсть и змею (не забыть бы про яд),

Хитрость – лису, иль предательство – ветку осины?!

Цапля как трусость, удача в интригах – фазан…

Только поверх этих знаков истрепанных дремлют –

Петля сестры и голодные вдовьи глаза,

Алый от крови закат разорённой деревни…

Правда, на гербах – любая подробность важна.

Одновременно и старый, и новый – он принят.

И под девизом «Любыми путями» – мой знак:

Острый клинок,

перечёркнутый стеблем полыни*.

* Полынь в геральдике - знак горечи и разочарования.

Мать

Ты ведь знал давно: умирают люди,

Как – неважно, важно – что это будет:

Колокольный звон над знакомой горкой –

Что же губы нынче солено-горьки?

Тридцать лет готовил себя к потере,

И пришло, и стало, и ты не веришь,

Нет от знаний и подготовки толку:

Осыпается небо дождём осколков.

Жмутся слуги и ждут, что я буду спорить.

Почему – сейчас? Почему – от горя?!

Что отказ от меня в завещании значит?!

Я молчу. Я даже уже не плачу.

Я могу увидеть, понять способен:

Ведь в фамильном склепе ее надгробье

Тянет руки – другие вот-вот обнимет…

…я не-рыцарь. Не-брат. Я не-сын отныне.

Одинок, бесстрастен… вполне уверен,

Что не будет больше другой потери,

Что пойду я, ступая легко и прямо,

До конца.

Прости, я старался, мама.

Предупреждение рыцарю

По лицу, оскорбленьем наотмашь, с размаху, обыденно… (Слабаки и слюнтяи, чуть тронешь — так падают с ног!) И шагнуть в упоение битвы, смеясь над увиденным: Как он слаб, как он робок, как дурно он держит клинок…

Вот забава: вполсилы пихнуть — и пускай себе мается. Не серьезно, а просто попытки подняться смешны. …знаешь, тихие мальчики ведь иногда поднимаются, Даже если толкают такие, как вы, крикуны.

Знаю, все вы храбры. Велики, бесшабашны, неистовы, Вам за честь да за удаль любые враги нипочем… Но пока вы там бьетесь — они пробиваются. Исподволь, Неприметно, с изнанки, опасливым, гибким плющом.

Только годы плетут да плетут бесконечное кружево, Только двигают тени изменчивый свой хоровод, Только тихие мальчики тихо меняют оружие, Любопытствуя: рыцарь, кинжал под лопаткой не жмет?

И грустнеют задиры… Беда и с женой, и с богатствами? Обратитесь к знакомым (за тронами тихо стоят…)! За уроки из детства, конечно, они благодарствуют. Ну так хватит скулить, что опять, мол, в вине вашем яд!

Добрый рыцарь, совет: лучше уж убивай неудачников. А иначе, возможно, однажды посмотришь с колен На подросшего тихого и беззащитного мальчика, Что небрежно играет судьбою твоих королей.

Любовь

Антрацитовость локонов, синь непреклонного взгляда…

Ты поежилась? Да, в подземельях как будто знобит

Не волнуйся, я помню, о чём нам – ни слова не надо.

Да, хотя бы о том, что мерзавцы умеют любить.

Да… высокого рода вдову, что чиста и прекрасна –

Я – (ни рода, ни стати, богат и врагам нет числа),

Я – тебя… Не поверишь. Не буду тревожить напрасно.

Я же знаю, зачем ты сегодня ко мне снизошла.

В обиталище лжи, золотое прибежище скверны…

Знаешь, будь всё иначе – на славу свою наплевав,

Для тебя лишь одной я бы стал и отважным, и верным –

Только в мыслях твоих мне ни тем, ни другим не бывать.

Я молчу. Я держусь. Чересчур велико искушенье –

Раз шагнуть – и свернуть с уводящей всё выше стези,

В синеве твоих глаз – хоть на миг – не увидеть презренья,

Перестать себя чувствовать медью, лежащей в грязи.

Только даже мечты – нереальны, насмешливо-колки:

Раз подумать, что ты… Это хуже, чем сотня кощунств.

Впрочем, что я молчу. Нужно золото, правда ведь? Сколько?

Обещаю, что долг никогда и ничем не взыщу.

Подсчёт

Стукают счётики. Зло и гордо:

Что ты успел за четыре года?!

Сколько ты нажил потерь? побед?

Сколько бы ни было. Всё тебе.

Пусть ты не воин — не каждый рыцарь

С числами смеет вот так сразиться.

Стукают счётики: трус-трус-трус!

Видимо, время взглянуть на плюс.

В плюсе казна, где не так уж голо,

Мили дорог, прекращённый голод,

Мор, отступивший в глухую даль.

Мир (нерушимый, словно хрусталь).

В плюсе торговля. И то, что реже

Нынче ночами кого-то режут.

Стукают счётики: жди-жди-жди!

Лучше на минусы погляди.

Минусы — тут большинство из знати

(И половина министров, кстати),

Танцы, турниры. Еще пиры,

В селах от рыцарских игр костры.

Войны (отнюдь они не забыты) …

И фаворитки. И фавориты.

Стукают счётики: стук-стук-стук

Время, стучат, подводить черту.

Стукают счётики: верно, деньги.

Только что сделаешь ты — из тени?!

Через интриги и шепотки

И — все равно ещё вопреки?

Если дыра — в основном законе?!

Если твой главный расход — в короне?!

Стукают счётики — тронь-тронь-тронь!

Нужен другой нынче знак. На трон.

Выбор

Ваше величество… как? Почему же нет?

Я, уж поверь мне, наивностью переболел,

Пусть ты лишь девочка, пусть и шестнадцать лет,

Сам себе выбираю я королев,

Ты так и выбрана, может, одна из ста.

Что с тем, на троне? Да наплевать, он стар,

Слишком беспечен, слишком влюблён в вино,

Смертен, как смертен всё-таки человек,

Я позабочусь, не думай, забудь о нём,

Я проведу тебя, ну же, шагни, поверь:

Эта корона будет тебе к лицу.

Так же, как шла твоему двадцать лет отцу.

Девочка, в венах твоих – запрещенный яд,

Что тебе делать, кроме как воскресать?

Разве могильные камни не говорят

Памятью тех, кто скрывал тебя, кто спасал,

Кто перед деспотом не преклонил колен...

Да, это был не я, они все в золе.

Я лишь пришёл предложить тебе месть и власть,

Славу, богатство, покой, бестревожный сон,

Танцы, наряды, безумие на балах

Колоколов на венчанье счастливый звон…

Верно не веришь – я ведь известный лжец.

Это – ходить, балансируя на ноже,

Брак по расчёту, интриги, и лесть, и грязь,

Казни, и жертвы, и вечность притворных чувств,

Ради туманного «хоть бы нам не пропасть».

Не беспокойся – я тебя научу,

Все они будут любить тебя, как рассвет…

Ваше величество, слушаю ваш ответ,

Что для меня? Я всего только твоя тень

Шёпот, живущий над правым твоим плечом,

Путь, возникающий в суетной пустоте, –

Я послужу тебе всем этим и ещё

Сделаю больше того, что вообще могу.

Я никогда и ни в чём тебе не солгу.

Удел

– Поздравляю: нынче твой трон и стяг,

Средь высоких клятв и святых присяг –

Ты прекрасна, словно благая весть.

– Ты учил: не верить в слепую лесть.

– Помни, милая: будут юлить и льстить

Те, кто ныне задумал тебя сместить.

Их довольно много: коварна знать,

И наследник, что хочет тебя изгнать.

И не к нам нынче чаши клонят весы…

– Ты учил: бросить кость, чтоб молчали псы.

– Нужно что-нибудь срочно на мир сменять,

И, как видно, придется отдать – меня.

Ведь не против тебя их теперь удар:

Для народа, для знати, для всех ты дар!

Но меня им хотелось убрать давно.

– Ты учил: предавай, если нужно, но…

– Детка, это будет совсем легко:

Ведь число грехов моих велико.

Лишь поверь в то, о чём тебе донесут:

Преступленье, тюрьма, справедливый суд,

А потом уж пусть скажет своё палач.

– Ты учил: выше нос, никогда не плачь…

– Улыбайся, милая, я не вру:

Нынче время тебе доиграть игру.

Ты их солнце. Их радуга. Их заря.

Ты сыграешь, готовил тебя не зря.

– Ты учил: сотня выходов есть всегда…

– Нынче все открываются лишь в «предать»:

Для изменников вечен такой удел…

Тише, милая. Встретимся на суде.

Казнь

В пальцах священника с тихим шипением

Гаснет свеча.

Нынче усмешка полна предвкушением –

У палача.

Там, под короною видится публике

Царственный гнев.

То, что положено роком преступникам –

От королев.

И о священном кричат испытании

В грохот толпы.

Порван мой ворот, и вот я в компании

С роком слепым.

Шанс мой кривляется девкой бесстыжею:

Радуйся, трус!

Будешь помилован, если ты выживешь

Нынче к утру.

К черту подальше, проклятая оторопь:

Роль повтори!

Лёгок и прост он, последний мой отыгрыш:

Пламя и крик.

Боль входит в тело расплавленной спицею

Щемится в мозг.

Мама, я так не хотел быть рыцарем!

Вышло само.

Не-финал

Первый министр обольстительно сед.

Ходит с изящной эбеновой тростью,

Непринужденно является в гости

В цвете неполных сорока лет.

Не проявляет сомнений иль злости.

Множеством недругов он не смущен:

Знается, бают, с нечистою силой:

Раз, говорят, так восстал из могилы!

Может, и знается: слишком умён.

(Просто вот сволочь с улыбкою милой!)

Носит своей синеглазой невесте

Он серебро, жемчуга и цветы.

Первый министр с королевой на «ты»

(Правда, когда лишь одни они вместе).

Речи извилисты и непросты.

Первый министр, говорят очевидцы,

Вечно тревожной загадкою жжёт:

Хочет чего он? Кого бережёт?

Первый министр – ни разу не рыцарь.

Впрочем, конечно, возможно, он лжёт.

P. S.

Можно сколько угодно гадать и злиться,

Но на деле истина-то проста:

Из тебя бы вышел отличный рыцарь —

Может быть, ты поэтому

им

не стал.

ПЕСНИ КАЙЕТТЫ. Предисловие

Здесь будут размещаться песни и стихи, которые являются частью самого мира Кайетты. Некоторые из них народные, некоторые - неизвестного авторства, некоторые - это песни нойя. А какие-то - написаны поэтами. Такими, как Эвальдайн Сказочник, который красуется на обложке.

Есть здесь и произведения современных поэтов Кайетты - таких, как некие Элейс А. Лин и Неистовый Виллем Рион.

В тексте романов эти стихи и песни можно встретить по больше части в виде фрагментов. Или в незаконченном виде. И это немного обидно, потому что некоторые из них довольно-таки важны для текста.

Эта часть сборника будет пополняться время от времени.

Баллада о васильковой деве

Авторство присваивается разным поэтам. Однако одной из наиболее правдоподобных версий стоит считать ту,

которая отдаёт авторство баллады Эвальдайну Сказочнику.

Колыхался трав луговых прибой. Средь полей, и дубрав, и зноя Трое рыцарей шли за своей судьбой, Трое воинов, братьев трое.

Шли сквозь лето, и ветер, и пенье птиц, И не быть между ними ссоре. Но внезапно – дева на их пути В васильковом танцует море.

Легче сна и кристальнее, чем вода, Грациознее дикой лани, Дева эта была всех прекрасней дам, Всех чудесней и всех желанней.

Старший брат сказал: «Я её возьму». И шагнул за своею долей − А глаза его будто вобрали тьму, Были кудри в родстве со смолью.

И сказал рыцарь деве: краса моя Оцени же мой дар по праву! Изберёшь меня – и во всех краях Подарю тебе честь да славу.

Сто чудовищ сражу для тебя одной, Сотню подвигов совершу я. В горы, в снег, в огонь, на морское дно – Я пойду, не страшась. Бушуют

Пусть враги, иль драконы, или гроза − Не удержат, не остановят. И чтоб верность клятвы ей доказать – Окропил васильки он кровью.

И сломался танец её на миг, Но ответы не прозвучали. Васильковой девы прекрасный лик – Затуманился лишь печалью.

Старший рыцарь потупился и молчит. Средний – к деве шагает браво. Был он весел и рыж, как огонь в печи, А глаза зелены как травы.

И сказал он деве: о дочь небес, Верность дам тебе в дар – не удаль, Коль меня изберёшь – я клянусь тебе, Что навеки с тобою буду.

Окружит любовью тебя супруг, Будет дом наш широк и светел, Разве это не счастье – когда вокруг Изобилье, забота, дети?

От тебя я, любимая, – ни на шаг – Ты моя – и навеки я твой. И запел соловей вдали, в камышах, Трелью звонкой скрепляя клятву.

Дева стала задумчива, смущена… Но не в такт их сердца звучали. Улыбнулась тихо ему она, Но улыбка была прощальной.

И умолк рыцарь, горечью опалён, И безмолвно простился с нею… Но выходит младший, чьи кудри – лён, А глаза – васильков синее.

И сказал он деве: мой скромен дар, Может статься, совсем негодный. Предпочтёшь меня – и клянусь, тогда Ты останешься век свободной.

Коль уйдешь к другому или в цветы − Только ждать и встречать останусь. Мне хватает знать: есть под небом ты И улыбка твоя, и танец.

Я встречать тебя буду сто тысяч раз, Отпускать тебя – бесконечность. …упустило небо звезду из глаз, Прошептавшую: клятва – вечна.

Полевая дева к нему сквозь луг, Притекла, будто к морю – реки, И объятием, и переплетеньем рук, Две судьбы скреплены навеки.

Что же было дальше? Куда ушли? То не ведает даже ветер. Растворились вместе они вдали. В васильках. В поцелуях. В лете.

Песенка о девице Синейре и короле Эменейрихе

Песня, вне всякого сомнения, авторская, однако

автора установить не представляется возможным.

Создана песня в Вейгорде, поскольку упоминает о

скандальном короле Эменейрихе, жившем примерно в 11 в.

от Прихода Вод.

Синейра в лесу собирала цветы, –

Девица, что дивной была красоты.

Увидел её Эменейрих-король.

Девица, сказал – брачеваться изволь!

Синейра сказала – пойду к алтарю,

И девять детишек тебе подарю,

Но только тогда, Эменейрих-король,

Ты на три вопроса ответить изволь!

Синейра спросила: с чего бы луна

Сегодня полна, а потом не полна?

И ей отвечал Эменейрих-король:

Её каждый месяц ест лунная моль!

Синейра спросила: о чём бы вода

Журчит, и болтает, и шепчет всегда?

И ей отвечал Эменейрих-король:

О сплетнях, о лентах, о ценах на соль.

Синейра спросила: с чего б ветерок

Ныряет меж сосен, как быстрый шнырок?

И ей отвечал Эменейрих-король:

Его укусил в ляжку бешеный кроль!

Ну что же, девица сказала, король, –

Теперь я отвечу, пожалуй, изволь!

Находчивых я и весёлых люблю…

И стала Синейра женой королю.

Загадка о девятиколенном мече

Загадка, несомненно, возникла в аристократической среде.

Клинки "девяти колен", т. е. оружие-атархэ, которым владели

девять поколений Мечников одного рода, в истории Кайетты

встречаются чрезвычайно редко и считаются не только священным

символом рода и знаком особого расположения Камня, но и

невероятно мощным оружием. К символике таких клинков часто

примешивалась символика гербовых животных или фамильяров рода.

Вероятно, отсюда и взялся зверь в загадке.

Однако некоторые исследователи утверждают, что загадка эта была

сложена только про один меч: Белый Лис, знак рода Шеннетских,

по неподтвержденным данным, откованный самим Эвальдайном Сказочником.

Кто броню пробьёт, крепче древних стен?

Зверь, что род хранил девяти колен,

Где к руке рука, где Печать – в Печать,

Лютый зверь стальной там начнёт крепчать…

Этот зверь могуч, этот зверь хитёр,

Паче всех мечей клык его остёр.

Верь, что щит любой обратишь ты в тлен,

Коли зверь с тобой девяти колен.

Мы далеко - и врозь ведут пути...

Это стихотворение было прочитано в поместье

Ирлена Гюйта во время последнего вечера его

"чтений-без-бумаг" подающим надежды дарованием

по имени Эллейс Алин.

Слухи, однако, утверждают, что это был вовсе не поэт,

а переодетый законник или, того хуже, сотрудник какого-то питомника.

Мы далеко – и врозь ведут пути.

И словно время хочет растянуться…

А если к спору нашему вернуться –

Ты не хотела б попросту уйти?

Со мной – за сто морей, на край земли.

Могу я быть твоей второй натурой,

А хочешь – стану я пред амбразурой

Того, что изнутри тебя палит –

Твоих сомнений, горестей… ведь мне

Уже и ожиданье не тревожно,

Вот разве что ночами очень сложно

Не рисовать твой профиль не стене

Своею тенью. Забывая честь

И проходя во тьме ночной дорогу,

Я все еще ночами верю в Бога,

А днями помню только то, что есть

Любовь и боль. И глухо дрогнет высь,

Соткав слова из тишины и пыли:

Мы все же что-то важное забыли

И, не сказав друг другу, разошлись.

*Текст звучит в арке "Сила искусства" в книге "Путь варга. Хищные пастыри-1"

Размышления о крике заката и тленности бытия

Этот невероятный образчик передовой поэзии прозвучал на последних «чтениях-без-бумаг» Ирлена Гюйта перед началом чудовищной трагедии в поместье (злопыхатели, впрочем, уверяли, что по сравнению с этими стихами трагедия была не столь чудовищна). Автором строк, вероятно, выступал критик Виллем Рион по прозвищу Неистовый.

Однако, поскольку сам критик не пожелал дискутировать по поводу строк или взять на себя их авторство — распространились странные слухи о том, что автор на самом деле импровизировал, и будто бы был он соглядатаем, а то и агентом Шеннета Хромца.

Поклонники нового направления, конечно, не верят в эти слухи. Широкая дискуссия о художественной ценности стихов привела к возникновению новой поэтической школы — «ора в закат». Стихотворение это стало для неё неким манифестом. Увы, мы не можем увидеть его полностью — однако по памяти слышавших его удалось восстановить вот что:

Закат орал! Но почему — орал? Я ни черта не знаю о причинах — Я просто бесполезный дурачина, Мизинцем лезу в горестный подвал.

Корявой вилкой трогаю пирог, Сиреневого с дробью мирозданья, Зову мышей на первое свиданье — И им трублю в единорожий рог…

Об стену, хряпнув, ушатался шут! И в завихреньях суетных трагедий, О если б видел божество из меди… Ему сказал бы — сволочь, за-ду-шу!!!

А можно ль кости сущего сломать? Ответ в долинах как редиска зреет. Подайте чашу мне — и я прозрею, А всё узрев, скажу… ТВОЮ ЖЕ МАТЬ!

Кладите на прилавок жизнь мою! Но печень мне давно сожрали чайки. Я погляжу в глаза судьбы. Случайно. И с тихим, нежным шёпотом сблюю…

Песенка о мудреце и горе

Песня, вероятно, возникла в Айлоре. Точное авторство неизвестно,

однако распространяться она стала, как и знаменитые "Счётики", из лейров нойя.

Повстречались двое: мудрец да горе,

Что тут скажешь, хей-ла-лей?

И сошлись они под луною в споре –

А в каком споре, хей-ла-лей?

И сказал мудрец: знаю я, в чём твой корень,

Не боюсь тебя, хей-ла-лей!

Испытай меня – быть тебе в позоре:

Улыбнусь лишь я, хей-ла-лей!

И сказало горе тогда в задоре:

Хочешь правду ли, хей-ла-лей?

На бутылку спорим – заплачешь вскоре!

Я приду к тебе, хей-ла-лей!

И познал мудрец вкус и тяжесть горя –

Горя горького, хей-ла-лей!

Но не дрогнули губы его в укоре –

Улыбался он, хей-ла-лей!

И пошло со злости топиться горе –

Вот ведь диво-то, хей-ла-лей!

Чтобы горе вдруг – да топилось в море!

Неужели же, хей ла лей!

Но мудрец сказал: погоди-ка, горе –

То не дело, нет, хей-ла-лей.

Ты давай, да будь-ка со мной в дозоре!

Чашу выпьем мы, хей-налей!

Что за шутки – петь о подобном вздоре?

Да и был ли он, хей-ла-лей?

Только с мудростью рядом – шагает горе,

С чашей горькою, хей-налей!

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. Предисловие

В этот цикл включаются стихи, которых нет и никогда не будет в романах. Это - "внутренние" стихи, написанные от лица персонажей. Несколько раскрывающие их чувства, мысли, отношения. До некоторой степени они спойлерны, а до некоторой - нет. Во всяком случае, я постараюсь публиковать совсем уж спойлерные стихи после выхода соответствующих глав романа.

Поэтому после названия каждого стихотворения идёт обозначение - от чьего лица оно написано. А перед самим стихотворением - пояснения по поводу арок или спойлеров.

Здесь будет немало совсем маленьких текстов - в 2-3 катрена. И они тоже в основном будут привязаны к книгам или ситуациям в них. Этот раздел будет пополняться больше всего, видимо - из-за постепенной выкладки. Ну, а пока что - совсем немного текстов.

Бабочки (Рихард Нэйш)

В основном привязано к общим отношениям

Гриз и Рихарда в романе, а не к конкретным аркам.

Погляди: размеры, глаза, расцветки…

Что прекраснее может быть зверя в клетке?

Человек, правда, зверь не такой уж редкий,

Но зато интереснее на излом.

И опаснее зверя, о да, бывает –

Есть такие, что с радостью убивают,

Мне не лги, аталия, я-то знаю:

Ты хотела бы видеть нас под стеклом.

– Мы не бабочки, – шепчешь, когда целу́ю.

Это чушь - про любовь, про досаду злую

Человечность – сегодняшнюю, былую…

Нужно просто чуть-чуть холоднее стать.

И увидишь усики-лапки-крылья:

Точно так же сгораем в огне бессилья,

Присыпаем яркие краски – пылью,

И у всех уязвимые есть места.

Ты особая бабочка – ты все бьешься,

Ты, швыряя в огонь себя, не сдаешься,

И, как видно, когда-нибудь ты дождешься

Крыльев огненных, словно бы у божеств.

Лишь в одном не пытайся, себя не мучай –

Пробудить во мне то, что как будто лучше:

Ты с любыми силами, что получишь,

Вряд ли сможешь, аталия, лёд зажечь.

Ночь мне имя, ответ мой так очевиден:

Я иного не чувствую, ты же видишь,

Как ты думаешь, смог бы я ненавидеть?

Вряд ли. Впрочем, тот слабый страх –

Эта мысль, что однажды тебя не будет…

Почему она это чувство будит?

И того поднимает, из Книги судеб, –

Кем, когда-то, возможно, я мог бы стать.

Молитва (Касильда Виверрент)

Текст перекликается к циклом "Об одном не-рыцаре"

и с аркой Хромого Министра и его жены.

Содержит спойлеры к третьей книге и арке "Точно в сказке".

Мама и папа, к вам я шепчу сейчас –

Тихо от жизни уплывшие корабли…

Часто случалось молитвами огорчать,

Часто шептала: «Простите, но так болит…»

Эта молитва будет не так плоха.

Помнишь, гадали, мама, на жениха.

Будто его не сравнить никогда, ни с кем,

Будто велик до того, что и не сказать,

Меч благородной стали в его руке –

Слабым оплот, а бесчестным лгунам – гроза,

Кудри же вьются ликующим серебром…

Это сбылось. Только муж мой немного хром,

Только на службе его – острие ума,

В спину удары, планы да разговор…

А за спиной – бесчестие да тюрьма.

Только все шепчут: он лгун, отравитель, вор,

Разом твердят – подлец, интриган, злодей…

Папа. Я вышла за лучшего из людей.

Многим он нынче пристанище и оплот –

Тайный защитник не только своей стране,

Я лишь боюсь, – что окажется в Бездне Вод:

Битва всё ближе, и горько, и страшно мне –

Вдруг оборвётся его дорогая нить…

Мама и папа, прошу вас его хранить.

Будьте ему защитой от козней злых,

Уберегите от яда и от меча.

Если ж его унесёт к вам сраженья вихрь,

Если вы вдруг увидитесь, где сейчас…

Вы попросите – пускай подождёт меня.

Я буду скоро… ах нет, это болтовня.

Папа и мама, не бойтесь за дочь свою –

Рыцарь её крепче стали, надёжней скал:

Всех защитит, не дрогнет в любом бою

Мы до конца с ним вместе, к руке рука.

Вот помолилась, – и знаете, страх прошёл…

Сказки всегда кончаются хорошо.

Надгробие (Эвальд Шеннетский)

Этот текст, пожалуй, немного спойлерит, а немного играет с читателем.

Поскольку события описываются... не совсем так, как они обстоят в книге, скажем так.

Это скорее то, как мог бы описать ситуацию Эвальдайн Сказочник,

если бы писал от лица далёкого потомка, с которым вдруг поговорил.

Текст отсылает к некоторым моментам из арки "Точно в сказке" и к некоторым -

из цикла "Об одном не-рыцаре".

Я пришёл, я смог –

У твоих я ног.

С укоризною не гляди.

Будь честна со мной

И не прячь клинок,

Что хранишь ты там, на груди.

Толку в этом – ноль,

Потому изволь:

Можешь дальше его беречь.

Не моя то роль,

Сын твой – не герой,

Мне не вынуть из камня меч.

Если ж вдруг когда

Прогремит беда,

Коли горе придёт в страну –

Обниму кота,

Растворю врата –

Без меча я вступлю в войну.

Сын твой обречён

Биться не мечом –

Не снискать мне любви у дам!

Только прост закон:

Коли всё – на кон,

Значит, жизнь свою я отдам.

Так зачем я здесь?

И какую весть

Положу у твоих я ног?

Спи спокойно днесь,

Тихо в камне грезь –

И до часа храни клинок.

Всё непросто (Аскания Тривири)

Внимание! Стих напрямую отсылает к первой

и второй аркам четвёртой книги.

Это бедлам, ребята. Ну, что тут скажешь!

Если б зверушек взять безобидных даже –

Нужно нам в группу магов хотя бы роту!

Так ведь зверушки – с выдумкой, с заворотом…

Вон мантикоры, грифоны, а там… ви-ве-рры?

Дальше, в загоне – неведомая холера.

Дышат огнем. И клыки их и когти о́стры.

В общем, у нас и без Рихарда всё непросто.

Да, и работнички – вот уж под стать зверушкам!

Гроски – он любит пиво, сарказм и плюшки.

Гриз – отвернёшься, – и снова в зверином теле…

(Впрочем, чего вы от варга еще хотели?!).

По вечерам над котлами поёт Аманда.

Если вдруг крики – тогда это Мел команды

(Злости – пуды, хоть сама небольшого роста).

В общем, ну да. И без Рихарда всё непросто.

Есть ещё Янист – он, вроде, влюблён в кого-то.

В Мел. Или в Гриз? Но вообще – не моя забота.

Тут вон – законник шатается за оградой.

Черт его знает – чего ему, дурню, надо.

Да, а еще – ходят слухи, есть покровитель:

Жуткий подлец, интриган и вообще – не рыцарь.

Что я забыла? Какое другое лихо?

А, ну конечно. Пардон.

И ещё есть Рихард…

Устранителю (Гризельда Арделл)

Иногда мне всё кажется – убить тебя будет проще:

Почему против этого в сердце ничто не ропщет?

Ты ведь сам – словно смерти холодный, последний росчерк,

(Я надеюсь лишь – смерть улыбается не всегда).

Мне б к твоей философии, знаешь ли, обратиться –

Лишь удар – и я стала б нынче свободней птицы.

Лишь удар – и мучение, видимо, прекратится.

Только я никогда не смогу нанести удар.

Нам, наверное, лучше было бы не встречаться:

Верно мудрые говорят, что в незнании – счастье

Я не знаю, зачем я пытаюсь всё докричаться:

До чего – до смерти? До сердца, что спит в снегу?!

Ты не слышишь. Не слышишь. Конечно же, ты не слышишь.

Ты историю жертв своих, словно поэму, пишешь –

И мой голос становится глуше, печальней, тише,

Но умолкнуть совсем я тоже ведь не могу.

Я вхожу в твою клетку – в ответ ты, конечно, ранишь:

Заставляешь узнать меня, сколько у боли граней;

То, что чувствую я… мои-не-мои страданья –

Это то, что, наверное, в жизни нельзя простить.

Принимать поцелуев тепло и слова, что колки,

Вечно бабочкой быть под твоей ледяной иголкой…

Это, знаешь, и горько, и больно, только

Я, прости, не могу. Не могу тебя отпустить.

Иногда мне всё кажется – убить тебя будет проще:

Это голос не мой – это голос почти всеобщий:

Голос шепчет (как ты – искуситель, как ты – притворщик):

«Лишь удар – и он не будет больше тебе мешать».

Что же держит меня? Не убийства, не страха стужа:

Понимание, что ты нужен. Настолько нужен,

Что, ударив, я сделаю хуже, намного хуже –

Мне придется тебя – любой ценой – воскрешать.