Костры

Шут и Смерть

Двигаясь вниз по теченью,

Весла сложив на носу,

В лодочке, тенью оленьей,

Тихо играл баламут.

Тихо звенит его арфа,

Струны - что нить серебра;

Кровью стекает на доски

Тихая песня шута.

Этой безмолвною ночью,

Где-то не здесь, где-то там,

Скачет народ и хохочет,

Не замечает пропажу мальца.

Мальчик, худой, что тростинка,

В лодке беззвучно лежит.

Кровь проливая над телом

За ним Шут с улыбкой следит.

Видит старик - не укроешь!-

Жизнь угасает в юнце.

Но не скорбит, слез не льет он,

Смерть ожидая узреть.

Ведает старый, что может

Смерть увидать за других;

Знает: его век окончен,

Но дух его - нет, не поник!

Явится Смерть за мальчишкой,

Вытянет белую длань,

Но, услыхав песню арфы,

Взор свой направит вдруг вдаль.

Вспомнит, что как-то весною,

Возле сгоревшей избы,

Мальчик, практически мертвый,

Напел ей чудесный мотив.

Вспомнит, как против запретов,

Против судьбы и себя,

Жизнь подарила, на этом

Ввек проклиная мальца.

Шут улыбнется старухе,

С ликом, прекрасней всех дев,

Вытянет тощую руку

И, напоследок, пропев,

Арфу оставит у тела

Вновь задышавшего вдруг

Мальчика, с телом-тростинкой;

Прахом взлетит в синеву.

Лодка причалит далече,

Возле лачуги в лесу.

Ворон, песней зловещей,

Память восславит Шуту.

Ты стояла одна...

Ты стояла одна у ступеней.

В свете ламп на витых фонарях

Лик твой бледным казался, а тени

Отступали, ныряли во мрак.

Ты стояла. В глазах твоих черных,

Будто сотня мерцающих звезд,

Серебрились искрою холодной

И довольство, и тихий задор.

Ты одна. Ты одна среди прочих,

Среди тысяч натянутых лиц –

Только ты, как мудрейший пророчил,

Ни пред кем не упала бы ниц.

Ты глядела уверенно, гордо.

Не поправив украдкою прядь,

Ты смотрела на нас непокорно –

И все поняли: вот она, знать.

И спуститься бы мне на колени,

И поставить на них целый свет,

Только толку от этих хотений –

Ведь тебе равных в мире сем нет.

Ты стояла одна у ступеней.

Ну а кто бы решил возразить?

Кто б нарушил покой твой столь ценный?

Кто бы… Да зачем бы на свете им быть?!

Ты стояла… И вот ты шагнула.

Раз – ступень, два, другая и вдруг

Ты исчезла. Толпа же вздохнула.

И обратно в бессмысленный путь.

Я остался стоять, всеми брошен,

В свете ламп на витых фонарях.

Кто и что мне однажды пророчил?

Я не помню. Но помню твой шаг.

Спой на моей могиле

Спой на моей могиле.

На кургане моем станцуй.

Вихрем снежным, ветром колючим –

Будь Зимой беспощадною, будь!

Спой же мне, как пела ты прежде,

Спой же так, чтобы слезы из глаз;

И танцуй. Пусть движения нежные

Как живых, мертвых радуют нас.

Кто мы… Это неважно, родная!

Может воины, может – ворье.

Но мы просим, нет, умоляем!

Спой нам, милая, спой нам еще!

Много нас, пеленою укрытых,

Слишком много – живым и не счесть.

Мы стоим перед Хелью двуликой,

Позабыв, кем мы были, кто есть.

Спой на нашей могиле!

На курганах безвестных станцуй!

Подари нам покой в мрачном мире,

Отпусти нас во свет… в долгий путь…

Древний воин

На рассвете волки воют,

Птицы жалобно кричат.

В дальнем вражке, в буреломе,

Кости белые лежат.

Там лежит и меч булатный,

Круглый щит, пробитый шлем,

Там, уж не сверкая златом,

Мхом поросший оберег.

В темной чаще, среди елей,

Средь неведомых зверей,

Чей-то дух все бродит, стонет,

Все бормочет, злей и злей.

Зло его лучится темным

Тихим говором ветвей.

Дух его - истерзан болью -

Ненавидит все сильней.

И приходит он средь ночи

К той деревне у реки.

Ставни пробует на прочность,

О крыльцо точит клыки.

Он исчезнет пред рассветом,

Растворившись в вязкой мгле,

И народу напророчит

Смерть и боль. Да. Быть беде.

На закате птица вскрикнет,

Волк несчастно заскулит.

Древний воин - призрак дикий -

Вновь живых идёт корить.

Волк и Кошка

Кошка лежала на солнце

Волк завывал под луной

Кошка мечтала о звездах

Волку был нужен покой

Кошка желала прохлады

Волка манили костры

Для Кошки убийство – услада

Для Волка – кошмарные сны

Их встреча была невозможна, Как встреча воды и огня; Как встреча друзей непорочна,

Как прощанье врагов коротка.

И Кошка спросила: «Ты помнишь, Когда ты убил в первый раз?» Волк ей ответил: «Неточно. Я был так напуган, в тот час»

«Трусишка!», она рассмеялась, Взмахнула хвостом и взвилась. «А я убивала столь часто, Что вспомнить никак первый раз!»

«Так грустно…», Волк выдохнул гулко. «Напротив! Ведь жизнь – лишь игра! Что мышка, что птичка – игрушки, Их жизни – награда моя!»

«Ты, Кошка,», Волк рассердился, «Забыла, что смерть – не игра! Над жертвой не стоит глумиться…» «Ха! Это пустые слова!»

Сказала и выгнула спину, Зевнула и к дому пошла. «Прощай, Волк!». «Надеюсь, увижу, Как ты была не права…»

Кошка сбежала из дома

Волк потерял правый глаз

Для Кошки все было так ново!

На Волка вышел заказ

Кошку подрали сороки

Волк снова запутал свой след

Кошке хотелось на руки!

Волку наскучил побег

Их встреча была невозможна. Минули зима и весна. Кошку встречал дом порожний И Волк у гнилого крыльца.

И Кошка спросила: «Ты помнишь, Как встретились мы в прошлый раз?» И Волк ей ответил: «Я помню, Похоже, та Кошка мертва»

«Ты ранен», заметила Кошка. «Ты тоже», ответствовал Волк «Вот только шрам мой – за слабость положен, Твои же – за игры укор»

«Ты бредишь!», воскликнула Кошка «Мой дом опустел, я – одна! Как жить мне теперь? Среди ночи? Где взять мне хоть кроху тепла?!»

Волк не ответил, а Кошка Молнией кинулась вдруг Сквозь поле, сквозь лес, сквозь болота В поисках ласковых рук.

Волк бросил взгляд свой на небо, Щурясь при свете луны «Помню, как показала мне это. Жаль, эта Кошка – не ты»

Волчонок скулил от испуга

Кошке хотелось тепла

Волчонок свернулся под дубом

Кошка ребенку шептала слова

Волчонок взрослел очень быстро

Кошка учила его

Волчонок хотел быть век близко

Но ночь разорвал скорбный вой…

Их встреча была невозможна. Волчонок и Кошка – смешно! Но это свело обреченных: Желанье тепла и покой…

Ты и я

Ты и я. Мы такие с тобою разные.

Ты и я. Нам покажется - нет, не так,

Оба, пусть по-своему, но прекрасные,

Оба, что гроза, что огня перелив -

Ясные.

Мы с тобой, как без друга друг,

Мы с тобой, будто море и суша:

Пускай волны твои ласкают мой слух,

Пусть долины мои - манят в даль тебя.

Мы огонь и вода, море с пламенем.

Мы стихии с тобой - не отнять!

Пусть дорога влечёт: тебя - дальняя,

А меня - за холмом - в никуда!

Мы проделали путь - не воротишься.

Мы пришли к перепутью дорог.

А хоть стоило это все - Стоило?!

То ответит нам стая сорок.

То отвятят нам волны и фьорды,

То ответят костры над рекой.

Мы расстанемся, волей пленённые,

Но останемся, все же, собой!

Ты и я. И пускай мы столь разные!

Я и ты. Мы такие - одни!

Нам с тобой бури-грозы наказаны,

Мы пройдём их, ты верь! По пути!

На пути твоём - скалы-крепости:

Обойдешь ли их, иль возьмёшь.

На моём пути - тихо ветошью

Осыпается старью Дом.

Мы пройдем это всё - вместе ль, порознь ли,

Каждый шаг кровью, болью покрыв.

Мы пройдем это всё: злые, гордые!

Вместе. Порознь. Чёрт. По пути!

Мы такие с тобою разные!

Мы с тобой, в то же время, одно!

Оба, пусть по-своему, но прекрасные,

Оба ждём чудес на пути!

Нам расскажут сороки-проказницы

Переливом хрипатых речей,

Что мы сделали, пред собой виноватые,

Что мы сделаем, сотни тысяч спустя ночей.

Мы такие с тобою разные...

Мы одно, не смотря ни на что.

Оба бурям и грозам заказаны;

Оба верим. И ждём. Ничего.

Синева

И был-была Я.

Я не стихия, Я не основа. Не идея, не слово, не мысль. Что же Я, кто же? Сущность или что-то иное?

А!

Вспомнилось, да.

Вас тогда не бывало, для вас, люди, Жизнь мест еще не сыскала.

Небо свидетель, звезд белизна, тому свидетелем был-была и Я — не было люда, как не было зверя, как не было птицы, только от линии горизонта — молний зарницы

В пустые глазницы

Матери, мертвой покамест, Землицы.

Да, вспоминаю. Отчетливо видится Пламя крылатое, тысячелицее, Небо покрывшее

Ряскою туч, пеплом и зноем, что ныне живым и в кошмарах не снится.

Плакало Небо слезами столь горькими, что камень и твердь растворялись

Безвольные.

Под Небом, на теле сухой,

Убитой,

Еще не живой,

Плакал-плакала Я; слезы ронялись капля за каплей, день ото дня, а в каплях — была синева.

Плакало Небо, плакал-плакала Я,

Резвилося Пламя год ото дня, лики меняя,

Крылья взметая,

Пепел и пыль все выше кидая. Резвился огонь, пламенела Земля, а на труп ее Я, с Небом, со звездами слезы-взгляды бросая,

Со скорбью глядел, с печалью смотрела.

Только слез синева молвила той, что до срока рождения

Мертвой была,

Безжизненно бледной, всполохом алым огня лишь согретой,

В глазницы которой, сверкая, рыча, молнии били,

Пламени в такт хохоча,

Молвила: будь, как был-была Я.

Был-была Я.

Слезы ронялись, а в них — синева.

Молнии били, твердь нерожденной крушили.

Плакало Небо, да горечь прошла.

Пламя опало — не до конца;

А та синева

Молвила громче: будь, как буду быть Я.

Небо рыдало, роняя на твердь слезы прозрачные, что звездный свет.

Молнии били в глазницы

Уже не пустые, с водицей.

И встала она, Мать Земля,

Небу сестрица. Слезам-водам стала покорной слугой, Пламени —

Надежной, как свет, тюрьмой.

Был-была Я под Небом, под звездами, смотрела с восторгом, глядел с ветра упорством

В глаза, а в ответ на меня

Лилась синева.

Да, так и был-была Я.

Так и буду быть Я.

Синева…