Коробка со спичками

Имя твое

Имя твое – как молитва

Шепчется мной по утрам.

Имя твое – острой бритвой

Режет мой мир пополам.

Имя твое – сердце греет

Лучше, чем матери грудь.

Имя твое – холодеет,

Стоит поближе шагнуть.

Имя твое – на бумаге

Я безотчетно пишу.

Имя твое – в полушаге.

Но… ничего не прошу.

Без Вас

Без Вас вокруг лишь гарь и пепел,

Без Вас нет жизни на Земле,

И день за днем как ряд из петель,

Но их прожить все – надо мне.

Без Вас никак мне не напиться,

Вода теряет прежний вкус,

Без Вас нельзя в тени забыться,

И все сильнее слышен пульс.

Без Вас меняются все звезды,

И утро кажется сырым.

Пусть дальше дни уходят в роздымь,

А вы нужны мне здесь. Живым.

Кали-Юга

Разложенье идет по земле,

И монетою платят за жизнь.

Все на ощупь ползут в этой мгле,

Где пороки в единый слились.

Ложью люди скрывают свой страх,

Злобой крыты поступки людские,

Зависть ярко заметна в глазах –

Пока тонут писанья святые…

Кали-юга терзает планету,

Обращая фантазии в прах.

На последнем на нашем рассвете –

Крик печали застыл на губах.

Век дурной убивает всю веру,

А надежду сжигает дотла –

Как чуму или даже холеру.

Слезы – словно по древу смола.

И не видно конца Кали-юге,

И последний рассвет догорел,

Мы с тобой здесь рабы, а не слуги.

Под обстрелом пороковых стрел.

Но пускай умирает планета,

Души бьются на части в ночи.

Я ж готова – как будто комета –

Меж грехов всех к тебе проскочить.

Кали-юга ломает пусть слабых,

Изменяет планеты судьбу,

Не осталось ни левых, ни правых,

Добродетели нет – на борьбу.

И уходит все время бездумно,

Ждет планету без славы конец,

Я шепну, что люблю – безрассудно,

Вот он – лучший эпохе венец!

Магия льда

Каждым мгновением, каждой слезой

Я благодарна – за встречу с тобой.

В ночь создавая себе край вселенной,

Я заморожу там мир – для тебя.

Вспыхнет он льдом – пусть всего на мгновенье,

Вслед же за ним утекает заря…

Фирном укрыты гробницы и склепы,

Город любой – за стеной изо льда.

Вместо людей поднимают скелетов,

Им не страшна мать-старуха Зима.

Здесь, среди льда, замирает не эра,

Стынут лишь мысли – и те о тебе.

Пусть они все – беспокойной химерой –

В сердце осядут – и на руке.

Льдом по запястью, снегом по венам,

Наледь на щеках – грядут перемены.

В ночь создавая себе край вселенной,

Вспомни же мир – что живет для тебя:

Там, где горит отблеск льда неизменный,

Снегом тропинку к тебе проведя.

Наледь накрыла собой континенты,

Сделав кладбищем мир – за часы.

Где-то под ней промерзают моменты

С чистой росой на пороге весны…

Здесь, среди льда, потеряться несложно.

Грубый ветер принесет в лицо смерть,

Ты же, ступая как волк – осторожно,

Можешь пламенем мир мой – согреть.

Искрой целебной, взглядом каленым

Плавишь ты лед – до воды, до соленой.

Смерть и немного любви

Лучи заката, умирая,

Мне дарят тень в ночи –

Тебя.

И я, лаская, приручая,

Просил:

«Стань пламенем

Свечи».

Остался ты – пусть неохотно,

У нас есть ночь одна

Сейчас.

Вожми меня в лежанку плотно,

Погода нынче

Холодна.

И мир пусть уничтожен залпом –

Горит в кострах душа

Земли.

С каким неистовым азартом

Хочу тобой стонать.

Дышать,

Греша.

А за рекой лишь мертвый крик

Пронесся маршем смерти.

Где ты?..

Луна втянула твое тело,

Лик, Глаза, в которых пляшут

Черти.

Морок

По секрету шепну я тебе

Одну чУдную дивную сказку,

О капризной шалунье-судьбе,

Одарившей волшебным подарком:

Чуда краше найти я не смог,

Вместе с ним мне и солнце погасло,

Нет, не чудо – соблазн и морок,

К себе манит – и не напрасно.

По секрету шепну я тебе,

Он реален, опутал собою,

Теплой вспышкой мерцает во сне,

Не поймать его голой рукою.

Морок ярче найти я не смог,

Задыхался другими и падал

Я – в зыбучий скрипящий песок,

Только он – мне спасенье, награда.

По секрету шепну я тебе –

Хотя сложно поверить ведь в сказку? –

Морок сочный, подобный звезде,

Я коснулся бы – и без опаски.

Морок чудом назвать я сумел,

И согрелся в его светлой тени

До утра ему – ласково пел:

«Будь со мной даже вне сновидений»

Обманись

Снарядом взорвали мятежный

Фрегат, что без флага ходил,

Слетел парус птицей бесснежный,

Лорд бравый победу трубил:

«Прошу, не стесняйтесь, кричите,

Пират был наказан сполна,

Я вижу, вы, сударь, дрожите,

Но нет, не просите вина!»

Вода расплескалась по кубку,

Цыплят заменил чёрствый хлеб,

Табак отсырел, мох на трубке.

«Я жив… замурованный в склеп».

В руках книга сказок томилась:

Последнее, что уберёг,

Но здесь и она изменилась,

Расчёркана вдоль, поперёк.

Он автор, надеждой питался,

Безумие всем подарил,

Опасно с Дагоном игрался,

Героев в слезах умертвил.

Но нет, не позволил покоя,

Шальным сильным взмахом пера

Вершил на страницах разбои,

А в мыслях – дымят леера…

Он взвыл и схватился за книгу.

Давай, милый, рви переплёт!

Пусть дохнут от яда интриги,

Злодей же сюжет свой пропьет.

Услышал ты смех, крики моря?

Так пусть оно в книге сгорит!

Во тьму же развеются зори,

Оставят лишь соль и гранит.

Твоя одиссея свершилась,

Но нет, продолжаешь писать

О том, что тебе полюбилось,

О том, кого будешь искать.

Ты разум отдал книге этой,

Искал Атлантиды в руках,

Гадал на железной монете

И прятал под кожею страх.

Лицо посерело от пыли,

А руки сухие, дрожат.

Героев же много сгубили,

За каждого – грома раскат.

Он бил упрямо по темнице,

И дрогнул купол: «Ну, беги!»:

Через разлом, поля с пшеницей,

Не видно без луны не зги…

Вкус воли показался странным,

Отвык дышать без страха ты,

И мир дрожал, точно в тумане,

Шумели вместе с ним листы

Той книги, что унёс с собою.

Она закляла не пропасть,

Была и другом, и слугою,

Питала ночью твою страсть.

На каждой странице кошмары,

По главам разбросан был яд.

И струны рвались все гитары…

Но твёрд и уверен твой взгляд.

Снарядом взорвали упрямый

Фрегат, что с Тортуги приплыл,

Вкус пороха – горький и пряный

Тебя к пораженьям привил.

Куда же отправишься, путник?

«В трактир за винишком пойду,

С ним, знаешь, смеяться уютней,

Глядишь, смысл жизни найду».

Чумное чувство

В избе, поросшей мхом, за долом,

Под сенью старых мрачных ив

Смеется череп с частокола,

А ворон грает злой мотив.

Полынь цветет, чеснок и рута,

А на окне – чертополох.

«Зачем пришел?» «Да бес попутал»

«Входи уж», – слышу тяжкий вздох.

Меня как будто вдруг сломили,

Я рухнул на пол и завыл:

«Прошу, как многие молили...»

«…И домолились до могил».

Она смеялась, ворожея,

А зубы гнилью все рябят.

По взгляду вижу – не жалеет,

Потопит жертву как котят.

«Ты раны окропи слезами,

Затем уста зашей дратвой!» –

Мощь вспыхнула в глазах кострами,

А я смотрел, и взгляд хмельной.

В котле ее тонули листья,

Мелькнул – крысиный, что ли? – хвост.

«Хочу взаимно я влюбиться».

«Ты тоже рвешься на погост?

Готов расстаться с душой, волей,

А сердце вырвать как сорняк?

Ну что ж, могу это устроить».

Но я не струсил, не обмяк.

Я выпил молоко с росою,

Вкусил с колдуньей черствый хлеб,

Чтобы она, махнув рукою,

Послала в села сорок бед.

«Цена сурова, – и смеется, –

А совесть ночью не сгрызет?»

«А что еще мне остается,

Коль возжелал запретный мед?»

Для ней подобное – рутина,

Аж зубы крошатся с тоски,

Лицо не дряхло, но в морщинах,

Работа для нее – тиски.

Вербеной лечит и дурманом,

Не гонит глупых от крыльца

И просит платы злом, обманом,

С усмешкой злобной ждет конца

Деревни, тягот, чуждой хвори…

Не знаю, не спросил ее,

Смотрел на нитинг на заборе,

На гнившее за ним жнивье…

Дороги наши разделились,

Моя ведет в дом на холме,

Там – мое сердце и причина,

Похода к ведьме по луне.

Я с ним сгореть хочу от страсти,

С ума сходить, душой и телом.

Он – туз моей любимой масти,

И я хочу быть с ним. Всецело.

Пусть сами черти ему служат,

А ночью он уходит – дым,

Туда, где шабаш леса кружит,

Вернется он – полуживым.

Колдунство – ноша непростая,

Я разделю дар темный с ним.

Уж отдал годы урожая,

Чтоб не остался он один.

Пусть голодом накроет села,

Рожают кони – мертвецов,

Погаснет светоч у костела,

Зверей пусть ловят на живцов.

А нас проклятье не коснется,

Мы прокляты давно – собой,

И чем судьба не обернется:

Скользнет в окно косой стрелой.

Возможно, ведьму ту он знает,

И наша встреча – часть игры,

Ведь их обоих дар терзает,

Но люди не были добры.

В ученики боялись двинуть,

Оставить дом свой и родных.

«Пусть лучше в поле ломит спину,

Чем мы коснемся чар дурных».

В избушке старой на пригорке,

За перетоптанной тропой,

Где злобно скалят зубы волки,

А садик весь зарос травой,

Там ворожба вершилась ночью,

А днем – стонал усталый дом,

Тела – как будто рвет на клочья,

И дышится уже с трудом.

Дрожат испуганно ресницы:

«Не уходи, побудь со мной».

Ответ, похожий на жар-птицу:

«Я заберу тебя. С собой».

затравленная песнь

выбор венцом, что терновый и жгучий,

был мне богами в насмешку обещан,

слышу я голос – надменный, певучий:

«дух твой смирен да обидой обвешан.

слава тебя не коснется и мигом,

колкий металл просочится дымком,

чувства сгреби, растопчи – и на выгон.

нет тебя в них, каждый всплеск о другом».

солью по носу – волглой и дерзкой –

горечь резвится. злобно-алчный огонь

сохнет на коже отметиной зверской.

сможешь теперь протянуть им ладонь?

«на, подавись! жри обиды, девчонка!»

боги не вечны в своих пожеланьях,

бросят в опалу – с отвесной скалы.

«смогут ли крыльями стать те деянья,

что на устах не звучат – так кислы?»

и не ответить, давиться лишь влагой,

вкус ее – жесткий, под сгинувший путь.

хватит ли сил вознестись до отваги,

ежели чувства друг другом стянуть?

выбор венцом, что терновый и жгучий,

был очевиден как солнечный лик.

я не взлечу сквозь соленые тучи.

и не спущусь я на винный родник.

«ну же! давись! не упрямься ребенком!»

«смерти хотите? я покорюсь,

волю берите – не откажусь.

только сыграйте, молю, для несчастной

песнь, от которой глаза зальет красным»