Даниил Маринов

Конюхиада

А кто бы знал, что глубина сознанья,

Рисующая мир глазам и чувствам,

Что создает блаженства и страданья,

Создаст от жизни пепельные гурты.

И эти гурты, опоясав волю,

Измазав сажей высоту красот,

Нам издают преград ряды на поле,

На поле легких и воздушных нот.

Одним из тысячи в летящей быстроте,

Сменяющей десятки поколений,

Родился злой пример в божественной игре,

Чтобы поддерживать баланс материй.

Доспехами облатанный сиял.

И в черных рукавах ранений:

Истлел безликим образом запал.

В глухие гущи полевых растений.

Об этих гущах, и примере этом,

Пойдёт в дальнейших строках разговор.

Вчитайся, средь убогого сюжета,

Возможно, приласкает что-то взор.

Начать пристойно с громкой единицы,

Хотя и скучен как казалось персонаж:

Родился в нем цветок певучей птицы,

Но всё испортил гадкий эпатаж.

В его руках стреляют пальцы в нити,

Что издают протяжно-гулкий стон.

И он, лишь словоблудством на граните

Искусства и наук, построил песен звон.

В десницах лютня, задан слог в речах,

Он перебранный и лукавый слог.

Его одежды — желтый цвет в очах!

А волосы — огнем горящий стог!

Ухмылка осеняет лик причуды,

Теперь он шут — дорога в пустоту.

Он в голове рождает песен груды.

И груды эти отдает пруду.

А этот пруд – умы живых людей

Они всё это слышат и скрипят,

Не оценив задумок и затей.

Но шут всё дальше – юмор в полымя.

– Слетай колпак! Пляшите ноги разом!

Сыграй рука бесовскую гурьбу!

Танцуйте люди, да помрите сразу!

Все отдохнем на дьявольском пиру! –

С таким распевом пляска на рассвете,

Будила быстро, спящих в деревнях.

И польку буйну, словно дикий ветер,

Танцуют жертвы, позабыв себя.

И много было громких заявлений,

И много устрашающих угроз,

Но песнодел плевал в людски затеи,

И продолжал свой шутовской разнос.

Рифмует он обычность предложений

И каждое воспето им под ритм.

Послушав это — ожидай мигрени,

Вот истый демон слуховых перин!

Однако можно умалить безумье,

Для этого не надо долгих слов.

Вы назовите имя без изюмен.

И чёрт замолкнет немостью волов.

Но в этом вся загвоздка и зарыта —

Названье скрыто шторами времен.

Скажу вам тайны сущность по секрету,

Зовут несчастье Вакхаларион.

За неимением моей подсказки,

Придумал королек другой подход:

"Раз руки у шута с игрой в завязке —

Отправим шею на ужасный эшафот".

И получилось так: в порыве песнопенья,

Глухой палач застиг шута в миру,

И взмахом топорова оперенья,

Окончил музыкальную игру.

Но наш бесенок был не прост уменьем:

Он обогнул летящую беду.

Изящным и проворным уклоненьем,

Певец избегнул скору смерть свою.

Не унывал топор от неудачи,

Ударам следует разящий древопас,

Пришел второй замах в бедро стремящий,

И гибкий стан певца уже не спас.

Открылись внутренние вещи свету,

И кровь поцеловала землю в миг,

На части две распалось красной лентой

Тело, а губы исказил гремячий крик.

Но быстро боль и ужас уметнулись

С лица трагичного, вернулась смеха пьянь.

И на руки вставая между улиц,

Шут побежал пугать собой мирян.

Уж не разбудит нынче на рассвете,

Не пляшут ноги с головой в разлад.

И только сказки в стихотворье эти,

О глупостях заброшенных твердят.

О первом вы услышали, теперь

Пройдемте дальше, чтец немногогласный,

Я покажу вам повести своей

Основу демонических соблазнов.

Его участник, что есть главное лицо,

Огромнее в физических началах.

Жестокое и злое полотно,

Его деяний в жизненных анналах.

Он беспристрастный клин, одернутый в доспехи.

В руке его кровава булава,

Навершие из лиц, их выраженья — вехи.

Их выраженья основные завсегда:

Там вы найдете радость и печаль,

В металле отражённый ликом страх,

Злость, интерес и омерзенье невзначай,

Запрятались в железе, на устах.

Ковалось смертоносное оружье,

Из сотен человеческих смертей.

В аду ловились алчущие души

Для убиения живых людей.

Чело блистало шлемом из металла,

И шелом в форме двух рогов сиял,

И очи призакрыты тканью алой,

Чтобы не видеть смерти карнавал.

Но то, что было до кровавой песни:

Даёт определение всему.

Вернёмся на десяток лет и взвесим,

Поступков человечьих кутерьму.

Его прозвал я рыцарем Невзгоды.

На деле, был он конюхом простым,

Именовался Сфэгом. От погоды –

Враз, как-то заурядностью простыл.

Ему не мнили судьбоносного решенья,

Не ожидали подвигов и славы.

Он сам смирился без пренебреженья

Судьбе. И снял с себя мечтательные лавры.

Но резко так, обыкновенной ночью,

В простецкой жизни конного слуги,

Явился демон и веселья строчку

Засунул в быт всемирности игры.

Внезапно подскочил с кровати конюх,

Его лицо сияло красками войны.

В ту ночь ему напел Вальгаллы отклик

Наш первый претендент, служивый Сатаны.

И в тот же час ковал в подземном царстве

Отродьево оружье — страшну булаву.

Немой Гефест при дьявольском управстве

Скуёт и то, на что наложено табу.

И вверили в ладони бедняка

Бич гневности ужасный существом.

И руки Сфэга жаждали огня,

А разум запылал неверным очагом.

От первой жертвы — лишь пятно кроваво:

Сфэг доброго коня зари лишил.

Немалый сердца уголёк покрылся прахом.

Конь отразил живой печали мир.

Тут пошатнулась вера в правость дела,

Вдруг осознал поступок бледный Сфэг.

Но снова дьявольская воля спела –

Одела очи занавесой нег.

Деяний страх здесь обратился в честность,

Уплыли чувства веры в черну глубь.

И, перекинув булаву за плечи,

Поплёлся конюх в горестную студь.

III

Под занавесью колющих морозов,

За плетью вод из ледяных узоров,

Летит навстречу зимнему простору,

Целуя ветры и вселив раздоры,

В природную гармонию драккар.

Вонзает парус, рассекая небо,

И рвётся ввысь из оковавшей сферы

Воды и снастей, превращаясь в пар.

На сей мираж, облокотившись страшно

Об каменный уступ чернеющего кряжа,

Смотрел сквозь дымку льноволосый воин

И уповал без дрожи на холодну волю.

Но голос разума, в его душе пугливо,

Отводит бедного от края, от обрыва.

И остаётся только грохот льдины,

Нарушившей земной покой.

И обступая ледяной покрой,

Стремится сильной правою рукой

Прикрыть глаза и осмотреть раздолье,

Что кроёт горными расчёсами нагорье:

***

Острейшими пиками шпорили небо

Тринадцать уступов скалистого плева.

От белого марева резало глаз,

На фоне его ковылял тарантас.

Прищурившись так, что уж не было мочи,

Стараясь увидеть, кто держит поводья,

Льновласый заметил горбатого деда;

Тот в рясу монаха и шляпу одетый.

Чрез время, скрипя по замерзшей дороге,

Тащила кобыла уставшие ноги.

За ней волочилась тележка с монахом.

Тот, встав, поклонился и начал похабно:

– Послушай-ка мальчик, а чьи это земли? –

И воин, смутившись, ответил: "мои",

– А город, крестьянки, вино и постели?

– То дальше, полдня по дороге пройти,

Там будет распутье и сломанный знак,

Ливенцы достигнешь направо свернувши.

И правит ей честный наместник, поляк,

Что путников любит пред трапезой слушать.

Монах улыбнувшись, похлопал козлы,

Без слов приглашая проехаться вместе.

Но воин стоял и не двинулся с места.

Старик не предвидел такой немоты:

– Указам твоим не отыщешь цены,

А плата монаха – монашеский сан.

Карманы твои хоть и будут пусты,

Советом своим благодарность отдам,

Блаженство сие обретает конец,

И спину целует ночная метель.

За мной поспешает кровавый делец,

Живых отправляя в свою колыбель.

И честь обязует схватиться за меч,

Однако предвидел я лик убиенный:

Как лён распадался косой с твоих плеч,

А руки безжизненно обняли землю.

Поедем же, сын, отпусти эти долы,

Почувствуй свободу и рясу накинь.

Очисть свою душу смирением добрым,

Почувствуй, как в ней расцветает полынь.

Шалфеевый отблеск хрустального неба,

Тебя позовёт блеском Солнца на юг,

И ветры взлелеют златые посевы,

И радостью рек испарится испуг.

Ульётся лиловыми ливнями лето,

Оставив витражную грязь на лице.

И храм твой откроется влажным рассветом,

Любовь воскресая в отважном юнце.

И слово монаха затронуло воина,

Но буйной души не удастся отвлечь.

Упрямая честь обязала покорно,

Покорно и глупо схватиться за меч.

Пред чёрным закатом явилась беда,

В стальных балахонах, идущая равно.

В руках сбитой твари горит булава

И лик призакрыла повязка багряна.

Льновласый ещё раз взглянул на уступы,

Свой дом не отдаст его сердце никак.

Пусть лучше ложатся на тело разрубы,

Внушают пусть гордость, и думает всяк:

"Вот это был рыцарь, защитник отчизны.

Его не сломали, ни холод, ни страх,

Он меч свой, подняв, превращается в прах,

Сам каменным гробом заткнул укоризны".

А холод вновь рыщет вопящей метелью,

Срывает горящие искры из глаз.

Несутся потоки, взрываются ветви,

Удар за ударом – клинка перифраз.

Вонзается в тело, ломая доспехи,

Целует железо горящую плоть,

И ветры, и ветры лелеют посевы,

Главой льноволосой стремятся вдохнуть.

Удар за ударом. Доспешный отходит,

Его всё лобзает взыскательный меч,

А в юноше только горит средоточье:

Жестокость и гордость, отвага и честь.

Дымящийся снег на ногах, тихий шорох.

Лишь звоном клинка отражается стон.

В глазах человечьих надежды опора

Взвивается в небо, он выстоял, Он!

И слишком отвлёкся умом в миг победы,

Беда появилась, неслышна ему,

И шут полубокий, руками своими,

Под ногу подставил льновласому сук.

***

– Серебристою иглою шьёт и шьёт мою судьбу,

Необхоженной тропою по потёмкам я бреду.

Видит солнце из окраин лазуритового дна:

Я один его встречаю у раскрытого окна.

Как ларцовыми дворцами стелется чужая жизнь:

Я смотрел из-за окраин, не боясь свалиться вниз.

Вот уж древо ногу держит, подтолкнул меня буран,

Я слетаю с этих стержней, в межпространственный вигвам.

Дайте мне рассветных далей, дайте доброго коня,

Ну, а впрочем, не пристало, мне достаточно сполна.

***

И на сим, взорвав сугробы,

Падал бедный льноволос,

Скальной бледностью покоев,

Будет юноше погост.

В тихой и ночной печали

Дышит сонная ладья.

Свечи капают речами,

Всё уходит в никуда.

Над безбожными крестами

Просыпается заря

И желанными плечами

Не обвита жизнь моя.

Чёрным шарканьем подножек

Раздаётся в глухоте,

Светлых пасынков тебе –

Не найти среди дорожек.

Всё в церковной суете.

Всё обкашляно тревожно.

Скука вновь гостит в воротцах,

Ливенцовский ест придел.

Мне, храмовнику, неймётся:

Интересно, что, да где.

Убегаю я ночами,

Поглядеть за створки лет.

Но, однако, не встречаю

Ничего, что лило б свет.

Небеса родной Ливенцы

Застилают облака.

Звёзды только чужеземцам,

Виданы, видать сполна.

Весь мой день молчит молитвой,

В окнах льётся чепуха.

Лишь дождливою палитрой,

Всё рисует жизнь моя.

Изменился мир внезапно,

Бог забил в колокола.

Что-то громыхает ратно –

То повозка прибыла́.

***

Интересом просочился весь храмовный контингент.

Маковки монахов смотрят,

Словно решки у монет,

Каждый думает про Бога, про молитвы и обед.

Все глядят в одну повозку,

Спицы ноют и кряхтят,

Катит гроб кобылка Розка,

Разгоняет поросят.

Что ж, Ливенца – Крепость-город,

Хоть и правит ей поляк.

Здесь народный угол дорог,

Не продаст его земляк.

Понаелись слухом быстро,

Все проходы, каждый дом.

Даже работящим птицам

Дело есть: да кто же он?

Как его сюда пустили?

Раз пустили, то зачем?

Что за дьявольские спицы,

Колесили между стен?

– Сдуру царь открыл беду,

Вона катит, ух, чертовка!

Я ей ночью помогу,

Оторву колёса ловко!

Красные стены доброго замка.

Ночью лепнины горят в потолке,

Явства расселись, все в блюдах, все в златах,

Гость украшеньем сидит при столе.

В центре Мстислав – ливенцовское сердце!

Тронно живёт на вальяже пиров,

Слушает всех, но молчит властедержец,

Мысли хранит под десятком замков.

Вечер стекает по бородам жиром,

Вина краснеют от важных бесед,

Всякий помещик помысливал миром,

Прежде миров – долгожданный обед.

Вдруг, появляется в синих лепнинах

Образ темнеющей, дымной беды,

Мерно спускается фресковый инок.

Дух чародейства коснулся залы́.

– Здравствуй, правитель печальной Ливенцы,

Рад тебя видеть при стольном дворе.

Мне несподручные царские дверцы,

Личный твой страж не пускает к тебе.

Так что прости, я ворвался без стука,

Больно уж важная мысль в языке, –

Тут перебили монашие губы,

Стражи зажали его в тупике.

***

Грозными копьями жалили тело,

Тринадцать концов дорогого железа.

Из чёрной одёжи закапала кровь,

А польский наместник не вскинул и бровь.

***

Монах опустился в багровую лужу,

Мстислав повернувшись, глаголил ему:

– Монахи не сходят от верху на ужин,

Они не рождаются в дымном бреду.

На миг тишина облетела столы,

Народ незаметно купался в поту́.

Послышался шаг легкостопой ноги –

Убитый тотчас растворился в полу.

Раскрылись ворота и в зал красностенный,

Вошёл тот же самый, убитый монах,

Хоть кровь на одеждах совсем незаметна,

Однако гостей опоясывал страх.

Взглянув на толпящийся округ солдат,

Слегка удивившись – вернулся к почину:

– Я ведал задержки своей результат.

Винить призываю сего господина, –

И вытянув палец, монах указал

На груду доспехов, закрывших личину.

Из них наблюдал умудрённый Антал,

Неделю назад возведён в командиры.

– Ей богу, Мстислав, не гневи свои мысли,

Не думал, что боком я выйду хоть раз.

Впервые веленье не сделал по силам,

Ведь сам же ты отдал дружине приказ.

И облик гостей не сказать, что был бледен,

И тихо сношались, шепча языки.

Едва различимо, спокойно ответил,

Мстислав, запрокинув свой взор в потолки:

– Довольно нижений, ты знаешь, что прав,

Тем более, нечисть сюда просочилась,

Не факт, что вошедший по крови наш брат,

А ну ка, Антал, осмотри чертовщину.

– Что ты, правитель, духовен мой чин,

С лепнин не спускал я скитаний стопы́,

Меня бы кроватью свободной почил,

Предвестник я жалкий, с окраин страны.

VII

Рассказ, приведённый второю главой,

Поведал монах в Ливенцовские дали.

Но люди уже заклевав головой,

Словам чужестранца совсем не внимали.

– Я верю монашеской речи, мой лорд,

Пускай этот конюх, хоть демон в обличье.

Однако в отдельности демон помрёт.

У нас же есть армия, стены приличны.

Мы сильной рукою захватим преграду,

Да сталью сожмём на доспешном оскал,

И взмолимся Господу, вставши за правду, –

Потрясши мечом, восклицает Антал.

Монах усадился на крайность скамьи,

Рукою провёл по застойным сединам,

Надежды в него заходить не могли:

Уж младость покинула мусколов силы.

– Однако, мой друг, он явился сквозь крепость –

Пришедший в моём же обличии бес.

В тебе говорит безрассудная смелость,

Она в нашем деле утратит свой вес.

– Утратит монашая роба весомость, –

Прифыркнул, в броню заховавшись, Антал,

– Коль ты бы узнал, что железная совесть

Сразила того лиходея запал.

– Похвально, что копья умело кололи,

Однако не видел я труп во дворце,

Да кровь не видна мне с моей колокольни,

Выходит, что сталь не поможет в конце.

Антал закипал под бронёю своей,

Но гнев его что-то сейчас умалило,

Тут будто проникшая в разум метель,

Расставила мысли, забыла порывы:

– Допустим ты прав, тут мне ясен посыл,

Но что предложить, кроме копий Ливенцы?

Во время ответа монах рассудил,

Что нужно доспешному выправить сердце:

– Его не сразить языком иль рукою,

Мне виделся воин – храбрее всех вас,

Хоть младость его погубила в итоге:

Не нужно растрачивать армий запас.

Общаться с доспешным – пустые дела,

Ты сам во броне, как без слуха, Антал.

И мало, что Сфэг не услышит слова,

Так в душу его демонёнок попал.

Руками он держит злонравную лютню,

Руками и ходит, и прыгает он.

Пусть мелок на вид, да звучащие губы:

Кого захотят завербуют в загон.

– Шута линчевать предлагаешь сначала?

Спокойно в себе вопрошает Мстислав.

– Нет смысла милорд, Сфэг и сам осознает,

Ужасны итоги кровавых расправ.

Без этого он устоит не сражённый,

Сильно́ в нём желанье к убийству других.

Уж много склонилось ладоням тяжёлым:

Твои ж ливенцовцы пойдут после них.

Нам надо ударить его через запах,

Чтоб образ знакомый его остудил:

Он вспомнит течение суток отрадных,

Забыв голоса демонических рыл.

Мы выставим несколько лучших доярок,

Сберём из окрестных лугов всю траву,

Лошадок поставим, коровок десяток.

Наполним пространство эфиром ему.

Другие же чувства оглохли совсем,

И кожа, и слух, и глаза в чёрной пасти.

Чрез нюх мы очистим главу, а затем,

Добьём искушающий след бесовластья.

VIII

Утро дождём разливает бульвары,

Я средь кустов, под дворцом задремав,

Слушал всю ночь разговоры и драмы:

Споры чинов государственных глав.

Поздно глаза продираю от ветра,

Явно замёрзли кости в ночи,

Кто-то подкрался ко мне незаметно –

Палкой по рёбрам меня проучил.

Шляпа под небом нависла пред мною,

Вижу монашье лицо близ себя:

– Доброе утро, господнее горе,

Что же лежишь средь рабочего дня?

Нынче послушники учат законы.

Ты же валяешься в мокрой траве,

Кроме того, возле окон дворцовых,

Где разговор по уму не тебе.

Может, ты дерзость в душе затаивши,

Бросился в дьявольски сонмы людей?

Стать колдуном захотел, сверхвершитель?

Выгонит церковь такого взашей! –

– Прощенья даруй, воспитатель души,

Не мыслил дурного совсем ничего.

Хотелось узнать, что вы к нам привезли,

Из дальних краёв государства сего.

– Так знай, удалец, любопытство – погибель,

Таких я встречал, уж поверь мне, не раз.

И все покидают родную обитель,

Быстрей чем объявит родитель наказ.

Живыми домой возвратитесь всегда,

А мёртвых не спустят из магм огнеполых.

Тоскуете в диких, опасных краях.

И быстро влюбляетесь в мирные долы.

– Возьмите слугою послушным к себе.

– Нужды у монахов в таких никакой.

– Возьмите учиться при вашем уме.

– При нём не научишься, мой дорогой.

– Возьмите хоть другом, хоть псом подколодным,

Нет мочи овёс ливенцовский жевать,

Здесь всё в забытье величайшего рода –

Словами чиновников сбитая стать.

Они обливают Ливенцу обманом,

Речми облекая злословный приказ,

И все засыпают с невиданным храпом,

И дальше живут без умов, напоказ.

– Ну что же, юнец, помогу я стремленью.

Но только свяжу указаньем тебя:

Записывай всё, подвергая сомненьям,

Что встретишь в пути к заповедным краям.

Начни же сейчас, с описанья беседы,

Что слушал ты к вечеру прошлого дня,

Не бойся, тебя я не сдам градоведам,

Теперь под защитой моею всегда.

Сгущалися сумерки средь черных башен,

В скрытных плащах, говоря на стене,

Стояли фигуры, взирая на пашни –

Секущие раны по рыхлой земле:

– И кто же духовен в сей ревностный час?

Неужто рождаться всем нужно попами?

Чтоб к Богу принесть свой душевный запас,

И нужно ли честь отдавать при уставе

Божественной мудрости?

Коль библии все исчитать не рождён ты,

Рождённый мечом охранять и щитом,

Без разума сухости, разве прощённым

Не можешь предстать без церковничьих догм?

Пускай убиваю людей неугодных,

Но в чистом уме, добродетель храня,

В миру сей порок признаю всенародно,

И души убитых храню у себя.

– Не веруй, что церковь помыслья венец,

Однако храмовник не этим полезен.

Хорошим советом святеет отец,

И слово его превосходит поэзий.

Не надобно нам отклоняться от дум:

Меня беспокоит его предложенье.

И всё-таки верю я в крепости круг,

Мне запаходельство – сулит пораженье.

Шаги приближаются, скрипы доспехов,

Проплыло изрытое оспой лицо,

Пустые глазницы – худые прорехи,

Среди говорящих охранник прошёл.

– Быть может, мой лорд, спрячем войско поближе?

Оно подстрахует Ливенцы людей,

Да ваше величество будет не ниже,

Коль станет убийства свершать лиходей.

– Пред сте́нами их схоронить невозможно,

Средь пашен нам воев не спрятать никак,

Лишь в землю их срыть, но того не дай боже.

– Внизу тот охранник поплёлся в кабак.

– Так бочки, милорд, нам же бочки возможно,

Расчистить от мёда и сладостных вин?!

Десяток воителей спрятать несложно,

Естественно копий железных лишим.

***

В зловонной таверне пивные приливы,

Из бочек носились в стеклянные души.

И трезву главу добрым элем поили:

И семьи, и грады, и личности руша.

Среди оголтелых и пьяных метаний,

Вдоль пыльных, заплеванных, старых столов,

Прошёл человек в боевых одеяньях –

Лихой завсегдатай трактирных пиров.

Провалы в глазницах всё ищут кого-то,

Шныряют средь слабых, прокуренных толп.

И в самом углу, скрытый праздным пороком,

Возлёживал шут, не имеющий стоп.

Узнала бесовская воля про планы,

Дворца Ливенцовского тайный собор.

Смекалкою чёрной подумывать стала,

Каким же ей образом сеять раздор.

Лёгкостным войлоком небо покрыто,

Светлые птицы вкушают весну.

Дождь, породив зеркала земляные,

Весело выдал себя за росу.

Крепость из камня средь травных бульваров,

Стяжки дорог зашивают наряд:

Долго не ведали войн, да пожаров.

Искры лишь в душах людей возгорят.

Тихо в дали Ливенцовской стенали,

Отзвуки дольних и грозных шагов.

Трепетом скрытым полнились крестьяне,

Даже солдаты пугались шумов.

Древа качались, да во́ды шальные

Волны сбивали в своих берегах.

Даже вершины церквей золотые

Набожно дрогнули, ведая страх.

Первым явился буран среброкудрый,

Резво сдувая с деревьев листву:

Вмиг испарилось весеннее утро –

Звуки стальные прислали беду.

После, огонь, растопляя сугробы,

Травы, луга́ и людей обжигал.

Пламенный бич прокатился суровый,

Люд ливенцовский сгорал наповал.

Смерть сотворяла стихия хмельная.

Смелый наместник, спасавший народ,

Воев своих защищать направляя,

С запахом двинулся в страшный поход.

Только огонь, хоть немного остывши,

Холодом странным закутанный стал.

Двадцать две бочки, да бабы лихие,

Сзади наместника шли по пятам.

В ёмкостях дышат эфиры из влажных,

Свежеискошенных утренних трав.

Масло, сыры и земля чёрных пашен

В коих воителей спрятал Мстислав.

Выйдя за врат Ливенцовских защиту,

Робко ступая по дымной тропе,

Тянет Мстислав пышногрудую свиту,

Встав возле древа вещает толпе:

***

– Друзья, вы подданы рассвету!

В минуты страшных, чёрных дней,

Вы смело движете Планету!

Умом сердец и душ огней!

Пусть смерть и ужас непривычны,

Пускай мороз нам жжёт чело,

Но мы сейчас неймём отличий!

Мы славной доброты зело!

Пред адским даймоном не дрогнем!

В умнейших думах честных лбов,

Коль нас сразит чужая воля,

Средь памяти народа стольно –

Мы будем жить средь всех веков!

***

О́гни лихие уж канули в лету,

Холодом чистым убиты в лугах.

Князь ливенцовский взобравшись на ветку,

Ловко исчез, ожидая врага.

Бабы стояли, что каменны стены,

Не внявшие смыслам эпической речи,

Чётко все чуяли сладость измены:

Душа всенародная сжала за плечи.

Кажется, мир пошатнулся в мгновенье,

Глас человечий раздался испугом.

Из-за холмов, разметая деревья,

Нёсся взрывным, громыхающим звуком.

Сотнями ссорились молнией тучи,

Грянули сзади громадной беды,

Смешивал пепел и грязь, адски-бьющий,

В землю ныряющий, Вождь всей воды.

"Бойся, Мстислав!", – восклицал Водоводец,

Чёрной брадою окутывал день:

"Движется к башням лихой смертотворец,

В сотнях миров распускается тень".

***

Кровью обласкана чёрна броня,

Стрелы, мечи и осколки в груди.

Дланью сжимается вновь булава.

Сфэг приближается без головы.

Ахнули бабы, бегут кто куда,

Выронил стольный правитель свой меч,

Быстрым замахом, сметая тела,

Людей разрывал обезглавленный смерч.

Правитель оставил спасительно древо,

Руки дрожащие тронули меч,

С бочек низвергнулись быстро и смело

Солдаты, бегущие в смертную сечь.

Грозно сражаются вои из града,

Король и Антал, разрезая броню,

Ранят противника лезвием складным,

Но дьявола силой не взять никому.

Смело уносит он толпы народу,

Вот уж вторые десятки пошли.

Вновь облака размывают погоду,

С кровью мешают рыданья свои.

Множество трупов лежит среди пашен,

Сотни ручьёв алым соком полны,

Стрелы срываются с города башен,

Демон подходит, не слыша мольбы.

Пот проливается с воев уставших,

Раны коптятся безумным огнём,

Каждый мечтает чуть-чуть продержаться,

Взгляд, поднимая на собственный дом.

Тварь безголовая рубит и крошит,

Стражники жутко от боли кричат,

Столько ударов в доспешную кожу –

Но ни один не имел результат.

В стенах сомненья рождаются быстро.

Стали посадники думы рождать,

Вои не справятся с монстром нечистым,

Хитростью действует толстая знать.

Дерзким приказом достать требушеты,

Пыльными тканями заткнутых снов,

Спрятаны грозные стенокрушильни,

Мощны игрушки Ливенцы отцов.

Крах потерпела царёва защита,

Новый удар сей доспех раздробив,

Выпорхнул сердце Мстиславовой жилы,

Кличем последним стал смелый призыв:

"Бойтесь уйти в золотых одеяньях,

В славе порочной пугайтесь пропасть,

Коли вы меч приподнять не пытались –

Вы не живали, хоть жили и всласть!"

Быстро оборвана фраза Мстислава,

Атакой Анталовой в Сфэгову грудь,

Гневом отмщенья рука запылала,

Смертельным ударом желая рвануть.

Огнем возгоревшись, остыли глаза,

Холод в Антале завьюжил пожар,

Тихо его отпускали снега –

Дальних краев одинокий драккар.

***

Средь оплывших людей, умирающих тут,

Экипаж свой монах подгоняет в огонь,

В спину все кличут, кончину рекут.

Он же тащит кобылу, стирая ладонь.

Словом светлым его, обратившим народ,

Воины битву в момент прекратили и ждут,

Сфэг безголовый рванулся вперёд,

А навстречу ладонями прыгает шут.

Шут поёт, подзывает, заводит в разгар,

А доспешный не чувствует звука.

Нет у Сфэга главы, но рождённый в нём дар,

Чует сердцем в кобыле подругу.

Раздавил на ходу он своим сапогом

Песнопенного, рыжего черта,

Бывший конюх бежит до лошадки бегом,

С требушета слетает верёвка.

***

На века распростёртая мраком гроза,

Укрывает зловещие дали,

Окончанье поэмы придумать нельзя,

Лучше скромной и мелкой детали.

Я желаю вам здравствовать здесь и во всём,

Оставайтесь, читатель, с глазами.

Не рискуйте сражаться с глухим палачом,

Да не прыгайте в омут печали.

Псков — Чистоозерный с 2019…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге