Колокольное дерево

Вступление к книге

«Слушай времени счёт…»

Я совсем недавно познакомилась со стихами Андрея Земскова, да и с ним самим. Ветер перемен занёс его с Дальнего Востока в Харьков, и мы возрадовались: в кругу поэтов прибавление, да ещё поэт, исполняющий свои стихи под гитару. Но оказалось, что Харьков – это лишь остановка в его пути. Уже из Иерусалима Андрей обратился ко мне с просьбой написать предисловие к этой книге. Думаю, что здесь сыграла роль моя причастность к поэту Борису Чичибабину, к которому он относится с большим пиететом. Книга мне понравилась поэтическим кругозором автора, нравственной нотой, звучащей в стихах, литературными пристрастиями. Самые пронзительные стихи посвящены дальневосточной тематике, городам, где прошли его детство и юность, где он состоялся как поэт и бард. Так и хочется побродить с ним по берегу океана, по таинственным улочкам Владивостока, вдохнуть морского воздуха. У Андрея есть такое напутствие: «Слушай времени счёт…». Вот он слушает и воплощает в стихах. У меня такое ощущение, что если бы Андрей неожиданно появился в наших застольях 80-90-х годов, он был бы очень уместен. Хочу пожелать ему дальнейших творческих успехов.

Лилия Карась-Чичибабина

Из переписки

Андрей, я рад знакомству с твоими стихами и песнями. Ещё раз повторюсь, ты талантлив. Да ты и сам это знаешь, ведь не сдаёшься же, продолжаешь петь и писать. Потому что чувствуешь: есть ради чего биться и что людям показать. Замечательный стих и песня «Колокольное дерево».

Игорь Царёв (1955 – 2013), поэт. Москва.

Колокольное дерево

Всё-то мнится – сердце сквозь даль и лёд

Колокольным деревом прорастёт…

Бахыт Кенжеев

Как отрежется всё то, что отмерено,

Припаркуется машина к обочине.

Там растёт на склоне старое дерево,

Вместо листьев у него – колокольчики.

Забредёт ли в те края чудо-облако,

Дунет ветер, – не беда, мол, что листьев нет.

На вершине закачается колокол,

Что постарше остальных, побасистее.

Загудит-заговорит медь зелёная,

Золотые колокольца ответят ей –

И взовьётся к небу песнь перелётная,

Словно стая певчих птиц, из густых ветвей.

Бродит осень по дорогам растерянно,

Тучи тянутся по небу тяжёлые,

Задевают колокольное дерево,

Обрывают колокольчики жёлтые.

И летят они с ветвей, словно с глаз долой.

Но идущий по дождю, аки посуху,

Подберёт их пешеход, оботрёт полой

Да приладит к почерневшему посоху.

А когда устанет по свету Божьему

Ковылять да с ветром силами меряться,

Он поставит посох в пыль придорожную.

Может, пустит корни новое деревце?

Июль 1999

Забытая речь

Далеко до царя и до Бога

В неприкаянной этой стране.

Мы – затопленный город Молога.

Мы лежим, словно рыбы, на дне.

Наши улицы скользки, покаты,

Зарастают лиловой травой,

А по крышам шумят перекаты,

Словно грозы, волна за волной.

Воды тёмные в церковке волглой

Говорят на немом языке.

Лишь одна колокольня над Волгой

Ржавый крест поднимает в руке.

Кто мы были?

Какими ветрами

Мы дышали на кручах своих,

И с какими молитвами в храме

Мы роднили языческий стих?

Стали вязкой бессмысленной глиной

Невесомые прежде слова,

Пыль дорожная – грязью и тиной,

Серым илом – степная трава.

Что ж, прощайте.

Гудит пароходик.

Может статься, до будущих встреч

Мы уходим, уходим, уходим –

Зыбь речная, забытая речь.

Сентябрь 2014

Крылья

Понимай, как хочешь, – а было так:

Много лет назад (а верней – веков)

Влез на колокольню один чудак,

Крылья привязал да и был таков.

Чудакам не писан земной закон,

Притяженье неба всегда сильней.

Он расправил крылья и вышел вон.

Радуга над полем, звезда над ней.

Колокол качался, гудел набат,

Кулаками било в лицо Добро,

Шёл войной-изменой на брата брат,

Медяки меняя на серебро.

Ставни мироточили на ветру,

Хлопали по стёклам, что было сил,

Пили, пели, плакали поутру.

Много было всякого на Руси…

…Осень, тучи серые, тёмный лес.

Ворон подустал, на осину сел.

Кажется, не будет уже чудес…

Кажется, и не было их совсем…

Только ты уже смастерил крыла,

Влез на колокольню и сделал шаг.

Высоту набрать – вот и все дела.

А что дальше – вспомнит твоя душа.

Ноябрь 2011

Странник

Развесёлые нынче песни.

Отчего же я сам не весел?

Я тащу на себе груз «двести» –

Двести грустных и разных песен.

Для эстрады они негожи,

Для богемы они безвестны.

И живу я вот так – без кожи,

И на рёбрах таскаю песни.

Вдох – кольнуло осколком ржавым,

Что с войны ветерана мучит.

Выдох – общий разгул державы,

Где мой крик – только частный случай.

Вдох – шаламовский серый стланик

Да моряцкий солёный тельник.

Выдох – путь, на который странник

Вышел без посошка, без денег.

Он шагает себе тихонько,

Он бормочет себе чего-то.

И возможно, лишь в этом только

Вся его – и моя – работа.

Август 2012

Поэт

Постигая азы

Векового молчанья,

Слушай времени счёт ну хотя бы вполуха.

Если вырван язык

У поэта – печально.

Хуже, если вокруг все лишаются слуха,

Между злом и добром

Размывают границы

И возводят шутов под небесные своды.

Зря старинным пером

Ты мараешь страницы:

Снова средневековье – ни книг, ни свободы…

Только ты никаких

Гастролёров не слушай,

Похвалу и хулу пропускай без оглядки.

Если жжётся твой стих,

Если рвёт чью-то душу

Твоя песня – то значит, ты в полном порядке.

Пой для Бога, вари ты

Шаманское зелье

И живи голышом, раз родился в исподнем.

Суеты фавориты

Уходят под землю,

Только вечности слуги на небо восходят.

2005 - 2013

Погостили

Погостили – и в путь обратный.

В жизни всё до предела просто:

Вход свободный, а выход платный.

Дело только в цене вопроса.

Сколько света ты в песню вложишь,

Столько ей и бродить по свету.

Если выпало жить без кожи,

Не надейся скопить монету.

Дело в шляпе – и не иначе.

Больше этого – не по чину.

Верь судьбе, доверяй удаче

И ни в чём не ищи причину

Уклониться, не удержаться,

Отступить за пределы ринга.

Если нет на победу шанса,

Не сворачивай поединка.

На канатах на миг провисни –

И вперёд, будь они неладны,

Все невзгоды!

Ведь в этой жизни

Вход свободный, а выход – платный.

Сентябрь 2013

За облака

Что бы ни пел и что б ни говорил я –

Ответа нет, ветра со всех сторон.

За облака уходит эскадрилья,

За горизонт уходит эскадрон.

Там всё не так, там нет ни тьмы, ни смерти,

Там живы все, кого любили мы.

А здесь – обратный адрес на конверте

Да на столе настой из белены.

Что будет завтра, если будет завтра?

Какой мажорный прозвучит аккорд?

За океан ушла моя эскадра,

За ней умчался чаячий эскорт.

Герои в бронзе, руки их в железе.

Уходит жизнь с листа черновика.

И если здесь не слышат наших песен,

Есть выход: петь туда – за облака.

Когда-нибудь умолкнет говорильня,

Фальшивый блеск уже не ослепит.

И вот тогда вернётся эскадрилья

И эскадрон проскачет по степи.

Как мы шумели, как звала дорога,

Как не умели говорить «прости»...

А песен было, в сущности, немного.

Если собрать – уместятся в горсти.

Март 2013

Синица

В стране, где пахнет краденым рыжьём

И машут кулаками после драки,

Где пять мужчин, танцующих сиртаки,

И одинокий человек с ружьём

Скульптурной группой около ДК

Застыли в гипсе, крашенном под бронзу,

Стихи внезапно вытесняют прозу.

Вот парадокс родного языка.

Парадоксальна станция Семхоз.

Выходишь из московской электрички

И сразу слышишь пение синички

Отважное – в отчаянный мороз.

Дорогою на Сергиев Посад

Бредут неспешно в Лавру богомольцы.

И тройка золотые колокольцы

На полтысячелетия назад

Со звоном рассыпает.

На пруду

У полыньи – три зябнущие утки.

Оглянешься всего на полминутки

И не поймёшь – в каком теперь году.

И в храм зайдёшь.

Какая это блажь?

Блажен, кто изгнан горькой правды ради.

Подумаешь о прожитом некстати

И трижды прочитаешь «Отче наш».

А, выйдя, вновь увидишь вдалеке

Постройки современные, а справа –

Культурный центр с названием «Дубрава»

И Галича с гитарою в руке,

Идущего по лёгкому снежку

Туда, где в прошлом будущее снится.

Пой веселей, отважная синица,

Пока на небе звёзды не зажгут.

Ноябрь 2016

Пражский рыцарь

Бледнолицый страж над плеском века.

Рыцарь, рыцарь, стерегущий реку…

М. И. Цветаева*

Прислонясь к пятнадцатому веку,

Мы, туристы, выглядим нелепо.

Пражский рыцарь, стерегущий реку, –

Брат Марины, улетевшей в небо, –

Обнаживший меч не ради битвы –

Ради мира в этом старом граде,

Подскажите нам слова молитвы,

Бога ради.

Покажите, где живая рана

Горячит под мёртвою водою.

Зла в себе не держит Злата Прага

И врачует строгой красотою.

Мы спешим послушною оравой

Вслед за гидом. Промедленье – роскошь.

И гудит над медленною Влтавой

Карлов мост Ваш.

Рыцарь Брунсвик – одинокий воин

В стороне от мира и от Праги, –

Он свободен, светел и спокоен,

Как Марина над листком бумаги.

Может быть, в осенней круговерти

Не сберечь и этого листочка.

Может быть, всей жизни после смерти –

Только строчка…

Объектив освобождён от кофра,

Субъективен к цвету чёрный камень,

Увлечённо щёлкает фотограф,

А у нас – как бездна под ногами.

К Староместской площади мы вышли

Чуть другими – странная картина.

А с небес на нас глядел Всевышний –

И Марина.

Февраль 2016

*Марина Ивановна Цветаева ассоциировала себя со статуей пражского рыцаря Брунсвика. «Если у меня есть ангел-хранитель, то с его лицом, его львом и его мечом», – писала она.

Игорю Царёву

Весь апрель никому не верь,

Да не верится в ту примету.

За поэтом закрылась дверь.

Светлым был – и ушёл по свету.

Несусветная наша жизнь,

Суета, маета, работа...

Вспоминаем опять кого-то,

Лишь споткнувшись о край межи.

В сотый раз – тот же самый ход,

Не убавить и не прибавить.

Верный рыцарству Дон Кихот

Был всегда равнодушен к славе.

И – взаимно.

Она к нему

Тоже нежности не питала,

Потому что ничтожно мало

Её блеска – рассеять тьму.

Нужен свет – не слепящий, нет.

Мы и так, как щенки, слепые.

Нужен тихий, спокойный свет, –

Отряхнуть от чердачной пыли

Наши души, заштопать их,

Сердцу певчему дать свободу

И, как будто живую воду,

Пить пригоршнями чистый стих.

Но часы на стене – тик-так,

Волос бел и спина сутула.

Позабытый его пиджак

Остаётся на спинке стула.

Стали светлыми небеса,

Принимая легко поэта.

В этот день было столько света,

Что слезились у всех глаза.

Апрель 2013

Игорь Царёв (1955-2013), поэт, писатель, журналист. Лауреат премии «Поэт года – 2012». Один из самых ярких современных лириков. Родился на Дальнем Востоке, жил в Москве.

Борису Чичибабину

По ранней позёмке, по лужам

Шагает, одетый тепло,

Борис Алексеич Полушин –

Бухгалтер в трамвайном депо.

Рукой прикрывая зевоту,

Сморкаясь в линялый платок,

Торопится он на работу.

Скользит под ногами ледок.

Друг друга толкают плечами,

Штурмуя трамвайный вагон,

Его земляки-харьковчане,

Такие же с виду, как он.

И общей толкучке послушен,

Сжимает казённый билет

Борис Алексеич Полушин –

Без права на Слово поэт.

«На ты» с нелюдимой судьбою,

Он права достиг одного:

Жить в мире с людьми и с собою –

И быть не от мира сего.

Заветные строки до срока

Под спудом тяжёлым лежат.

Терниста к свободе дорога,

Непреодолима межа.

И всё же, и всё же, и всё же

Не выпита чаша до дна.

Ударит морозом по коже

Звенящая строчка одна,

Заставит рыдать и смеяться,

Зажжётся свечой на окне, –

И мысли о том, чтобы сдаться,

Сгорят в её чистом огне.

Взойдёт, говорят, что посеешь.

Захочешь свернуть – да нельзя.

Не Вам ли, Борис Алексеич,

Дарована эта стезя?

Октябрь 2013

Чичибабин (Полушин) Борис Алексеевич (1923-1994), поэт, один из классиков поэзии ХХ века, жил в Харькове.

Время

1

Время всё чаще приносит печальные вести,

Не прибавляя ни песен, ни встреч, ни улыбок.

Кружку по кругу не пустишь: собравшимся вместе

Не за что выпить.

И круг этот зябок и зыбок.

Выйдешь из дома за хлебом – вернёшься не скоро.

Хлеб нынче горек – а сладким он, в сущности, не был.

Выйдешь – с холма обернись и запомни свой город.

Просто запомни, что вышел ты просто за хлебом.

Нет, не бывает разлук на минуту, на вечер.

Если разлука – навечно.

И даже при встрече,

Руку пожав, ощущаешь – расстались навечно,

Встретились поздно, другими, остались далече.

Время подкинет козырные новые карты.

Время обманет, но честно, – ты знал, что обманет.

Что ж ты стремился в поэты, в художники, в барды?

Все эти песни, картины растают в тумане.

Вот и стоишь ты на старой разбитой дороге,

Вот и не в силах шагнуть.

Где найти эти силы?

Надо идти.

Подгоняют пропетые строки,

Гонят мазки на холсте: будь уверенней, милый.

Ты же так смело писал о любви и о смерти,

Ты же всё знал о расплате за смелость такую.

Что же – иди и не бойся земной круговерти.

Время подарит тебе круговерть неземную.

2

Всё меньше нас на этом берегу,

Всё крепче держат нити Гулливера.

Подчинена иным понятьям вера.

Я ничего поделать не могу.

Писать и петь бессмысленно уже,

Кричать или шептать нет смысла тоже.

Дешевле стала жизнь, а смерть дороже,

И мира нет ни в мире, ни в душе.

Повремени, мой ангел, посиди

Вдвоём со мной на старой доброй кухне.

Пока над головой снаряд не ухнет,

Свети, моя коптилочка, свети.

Всё горше человеческий исход.

Во сне тревожно вздрагивают дети.

Блокадная зима на всей планете,

Стремительно стареет Новый год.

Всё меньше нас.

И всё же – не грусти,

И всё же улыбнись, взмахни крылами,

Мой ангел, – ты всегда был между нами

Посредником и светом на пути.

Стикс подо льдом.

А где-то в глубине

Горит свеча упавшею звездою.

Когда я стану дымом над водою,

Лишь ты, быть может, вспомнишь обо мне.

Январь-февраль 2015

Слишком остро...

Слишком остро, конечно же, всё это слишком остро –

Белизна снеговых широт, синева высот.

Мы с тобой полетим на какой-нибудь дальний остров,

Где нет сотовой связи, где вязью пчелиных сот

Разукрашено солнце смешнючее, в конопушках,

Где подёрнута влагой старинных дубов кора,

Где из форта над гаванью в полдень стреляет пушка,

А к полуночи входит в гавань большой корабль.

Это лето, конечно же, всё это наше лето.

Это мы предъявляем разлукам закрытый счёт.

Слишком много зелёных листьев, тепла и света

Никогда не бывает.

Всё время – ещё, ещё!

Ночь в окошках небесных уже зажигает свечи.

Ни о чём не жалеть – это всё для себя решить.

Слишком просто шагнуть синеве и ветрам навстречу

И остаться на краешке мира, и просто жить.

Февраль 2012

Островок

Вот и стало хорошо, где нас нет.

Стёрли память в порошок жернова.

Сколько зим, ты говоришь, сколько лет?

Между строчек проросла трын-трава.

Ни проехать, ни пройти…

Что с того,

Что нам выпало летать между звёзд?

В океане есть один островок,

На который путь один – звёздный мост.

Там, на острове зима – не зима.

Там в ночи всё те же песни звучат.

Там шиповник, резеда, бузина,

И рассветом край земли не почат.

Там тропа тебя ведёт, как сестра,

Крепко за руку держа, – не споткнись.

Там ушедшие друзья у костра

Вечерами пьют, как прежде, за жизнь.

С ними холодно-тепло-горячо

Нам на этом берегу тишины.

Но внезапно тронет ночь за плечо:

Там, где нет нас, – хорошо.

Где же мы?

Всё пройдёт, ты говоришь, всё пройдёт,

И рассвет перехлестнёт через край.

Мост качнётся – и звезда упадёт.

Загадай вернуться в срок, загадай.

Июнь 2015

Колыбельная маяка

Шторма утихают.

Она закрывает глаза.

Из рук её, выскользнув, падает на пол тетрадь.

Ведь должен же быть кто-то «против», где все – только «за».

Ведь должен же кто-то огонь маяка зажигать.

В портовой таверне гуляет фартовый народ.

Всевышний беспечно следит за вращеньем планет.

А рында рыдает в ночи и на помощь зовёт.

На помощь зовёт, – и как будто спасения нет.

Зажала в тиски нашу Землю холодная тьма,

И колет шипами штурвальная роза ветров.

Но должен быть кто-то ещё не сошедший с ума

В тоске сумасшедшей, в безумии шумных пиров.

Она открывает глаза.

Здесь никто никому

Не должен, конечно.

Но кто-то стоит у руля.

И тоненький луч прорезает кромешную тьму,

И радостный крик раздаётся: «По курсу – земля!»

Всё верно, всё правильно.

Делай, что должно, – и пусть

Рассвет будет ярким, а море – спокойным.

Пока

Она видит сны, тот корабль отправляется в путь,

На крыльях своих унося свет её маяка.

Март 2015

Птица

Елене Касьян

Парящей над бездной, живущей у самого края,

Не спящей в ночи от внезапно возникшей тревоги

Господь зажигает свечу.

И она, догорая,

Сияет звездой путеводной тому, кто в дороге.

Тому, кто, как лист, оторвался от ветки однажды

И, ветром гонимый, летит над землёю осенней,

Тому, кто, упав у ручья, умирает от жажды,

Небесной свечи маячок дарит веру в спасенье.

Не сложно пройти по черте, нарисованной мелом.

Не просто понять за чертой, как мы все одиноки.

Летящая птица не властна над собственным телом,

Когда оперение рвут вихревые потоки.

И падает птица – но, кажется, будто взлетает.

И пламя всё ярче, и небо всё ближе и ближе.

И тьма отступает, и над горизонтом светает.

И ветер, стихая, полынные волны колышет.

Декабрь 2018

Елена Касьян (1970-2019), поющий поэт, один из самых ярких современных лириков. Родилась во Львове, в последние годы жила в Харькове.

На красных скалах

На красных скалах, брат мой «Пересвет»*,

Мы посидим – две раненые птицы –

Там, где размыты времени границы:

Ни прошлого, ни будущего нет.

Там только море, небо и ещё

В закатный цвет окрашенные камни.

И может быть, я поживу, пока мне

Ты подставляешь ржавое плечо.

Десятки ран в твоей стальной груди:

Ты был мишенью для морских орудий.

Тебя на отмель выбросили люди,

В тумане сбившись с верного пути.

Теперь мы оба, брат мой, на мели.

Наш порт приписки – адмиральский остров,

Где якоря крестами над погостом

И траверсом над морем – край земли.

На красных скалах, брат мой «Пересвет»,

Вся наша жизнь – кочующее лето.

По золотым полянам первоцвета,

По радуге давно минувших лет

Я к силуэту твоему бегу.

Стать ветром и волной – судьба такая.

И может быть, ты поживёшь, пока я

Ещё пою на этом берегу.

Сентябрь 2018

*Старый корабль «Пересвет» в 70-х годах сел на рифы у острова Рейнеке в Японском море (недалеко от Владивостока) и с тех пор находится там.

О белом ирисе

Утренний остров Рейнеке, кофе на костерке. Если во что и верится – в здешнюю тишину. Если о чём и помнится – только о пустяке, Только о белом ирисе и о тропе к нему.

Мы поспешили с возрастом резко уйти вперёд К лучшему или к худшему – выяснится в конце. Крылья даются каждому – важно начать полёт, Выстроить ноты правильно и отыграть концерт.

Важно понять мелодию, строчку не упустить, Важно вернуться вовремя и перестроить шаг. Жизнь на запястье фенечкой вяжет простую нить, Память о белом ирисе вечно хранит душа.

Вечное лето острова, красных его камней, Лодочка перевозчика через пролив Ликандр*. Если однажды сбудется, мы поплывём на ней. Остров. Тропа. История. Белый цветок. Стоп-кадр.

Июль 2019

*Правильное название – пролив Ликандера.

По проходным дворам Владивостока

1

Духи города, где вы, хранители старых подъездов?

Ключ под ковриком, ящик для писем, цветы во дворе…

Духи города, где вы, весёлые ангелы детства?

С кем играть в новом веке родившейся здесь детворе?

Всюду офисы, двери железные, джипы у входа…

Где театрик-мансарда со сказкой, закутанной в плед?

Я хожу по осколкам старинного Нового Года,

Я пытаюсь нащупать оставленный временем след.

2

По проходным дворам Владивостока

ткёт осень золотую паутину,

И отступают вечные туманы,

и чайки ошалелые кричат.

Сентябрь-художник школьной акварелью

дописывает в сумерках картину,

Где в парусах Летучего Голландца

горит звезда, как эльмова свеча.

По проходным дворам Владивостока

между камней сырых и молчаливых

По лестницам скрипящим, словно трапы

причаливших навеки кораблей,

Проходит осень. И восточный ветер,

соединяя воды двух заливов,

За островами пожинает бурю,

как злаки с колосящихся полей.

Я прохожу сквозь выгнутые арки,

дворы проходят сквозь меня, как кадры

Отснятого когда-то кинофильма

о детстве и о сказочных морях.

Но в полночь в бухте Золотого Рога

возникнут мачты призрачной эскадры,

И задымит на рейде «Петропавловск»,

а рядом с ним не сдавшийся «Варяг».

И я увижу сквозь дымы Цусиму,

позор и пораженье Порт-Артура,

И красные знамёна над Сучаном,

и триколор, простреленный свинцом,

И в Спасске паровозной топки пламя.

И то, что пуля – всё-таки не дура,

Докажет мне конвой на пересылке

и новый век с ухоженным лицом.

По проходным дворам Владивостока

домохозяек греет бабье лето,

На бельевых верёвках сохнут вещи,

попавшие недавно под тайфун,

И школьники поют о бригантине, –

и очень обнадёживает это,

Поскольку доброта неизмерима,

а лиха, как известно, только фунт.

Июнь 2003

Миллионка

Кем ты бредишь, с кем ты бродишь –

Брюки клёш, душа навыпуск?

В рейс уходит старый кореш.

Бог – не фраер, он не выдаст

Город мой, давно открытый,

Сторона моя, сторонка.

У разбитого корыта

Коротает Миллионка*

Век двадцатый, двадцать первый.

Только б не остановиться,

Только б выдержали нервы.

Перевёрнута страница:

Стен кирпичных обветшалость,

Паровоза голос звонкий.

Никому – какая жалость –

Дела нет до Миллионки.

Как портовая девчонка –

Глаз-алмаз, губа не дура –

Привечала Миллионка

Комсомольца Баневура.

Миллионов не водилось

У шпаны в карманах рваных,

Но в подвалах находилось

От «лимонки» до нагана.

И ножи за голенища,

Тесаки японцев пленных

Для разбора-толковища

Во дворах послевоенных.

Но звала уже дорога

В небо стаей голубиной,

И почтовые до срока

Улетали на чужбину.

На чужбине много света,

А своя душа – потёмки.

Зеленеет надпись «ГЕТТО»

На руинах Миллионки,

Где ни чёрта нет, ни Бога, –

Остров Робинзона Крузо.

В бухте Золотого Рога

Грузно сохнут сухогрузы

И грустят об океане:

«Ну-ка, ветер, в порт повей нам!»

Солнце плавает в стакане

С трёхсемёрочным портвейном.

Вот бы времени разбег дать!

Но – вразвалочку походка –

С Океанского проспекта

Прочь уходит Миллионка...

Апрель 2001

*Миллионка – старый район Владивостока, городские трущобы.

Дома под снос

Дома без досок мемориальных,

Где из великих никто не жил,

Под снос уходят.

В районах спальных

Пустеют быстро их этажи.

Ещё немного – и беспощадно

Ударит молот стене под дых.

И словно птицы, над стройплощадкой

Взовьются души их домовых.

Там, где недавно ступеньки пели,

Скрипели ставни, цвела сирень, –

Грохочет стройка.

И в самом деле,

Кому он нужен – вчерашний день?

Казалось, дому не будет сноса,

И я несносным бывал порой.

Теперь, как чайки, летим с откоса,

Оставив место под новострой.

Затихнут скрипы, растают тени,

Огни рекламы разрежут ночь.

Уложит скрипку сверчок столетний

И с Миллионки уедет прочь.

Так постепенно, ни с кем не споря,

Меняет город своё лицо.

А неизменно одно лишь море.

В него уйдём мы, в конце концов.

2005 - 2018

Зимние ангелы

Дымное солнце над Владивостоком, Снега на грош, третий день декабря, В пробках машины.

А в небе высоком Ангелы наши незримо парят.

Город портовый они охраняют,

Как только могут, от стылых ветров,

И простывают, и слёзы роняют.

Жалко, для ангелов нет докторов.

Где-то в мансарде старинного дома

Около тёплой каминной трубы

С медным ковшом капитанского рома

Пишут нам ангелы Книгу Судьбы.

Радость и горе, прощанья и встречи –

Всё предусмотрено в ней наперёд.

Ангелы гасят оплывшие свечи, –

Утром опять подниматься в полёт,

Чтобы дорога была безопасна,

Чтоб не запутались наши следы.

Ангелы справятся, ангелам ясно –

С нами в пути не случится беды.

Тихая бухта вздыхает о лете, Вьётся над Угольной серая гарь, А на Окатовой и на Столетье Пишет по стёклам картины декабрь.

Вечером город огнями украшен.

В небо мы смотрим и машем рукой:

Спите спокойно, хранители наши,

Ангелам тоже положен покой.

2002 - 2013

Портовый шум

За стеною посудой гремит сосед,

Бьёт капель в жестяной карниз.

Выходя из себя, выключаю свет,

По перилам съезжаю вниз.

Я съезжаю с ума, как фартовый шут,

Подшутивший сам над собой.

Я съезжаю туда, где портовый шум

И весна, что ушла в запой.

Боцман – старый прокуренный контрабас –

Прогудит на ходу: «Салют!»

Это город мне дарит последний шанс

К тем вернуться, кого люблю:

К переулкам, мостам, проходным дворам,

К белым чайкам над головой

И к туманам, густеющим по утрам

Над Светланской и Луговой.

Это я, мой друг, двадцать лет назад

Открывающий все пути.

Это я – твой выбывший адресат,

Ты меня в толчее найди.

Я стою у аптеки, ловлю такси.

А что будет со мной не так –

Ты, портовый город, меня спаси

И подай мне при встрече знак.

Скажет город в ответ: «Оглянись давай!

Вот он, знак, не проспи его:

У «Зелёной лампы» свернул трамвай.

Рельсов нет?

Ну, и что с того!

Зря ли вечно, сумеркам вопреки,

Ищешь ты в облаках просвет?

Посмотри: сквозь пальцы твоей руки

Океанский течёт проспект».

Я стою, улыбаясь.

Спасибо, друг,

Что о жизни напомнил мне!

Вот афишка полощется на ветру –

Мой сигнальный флажок весне.

Я по старым сходням с ума схожу

В синий ветреный окоём.

И меня обнимает портовый шум,

И я вмиг растворяюсь в нём.

1998 - 2015

Пушкинская улица

Горожане спрятали зонты, Океан объятья распростёр. С шумного проспекта Красоты Вниз меня везёт фуникулёр.

А внизу в неброской красоте, Как из фильма памяти стоп-кадр, Проплывает университет И старинный Пушкинский театр.

Календарь кленовый в октябре

Обрывает за листком листок

И пелёнки сохнут во дворе.

Это старый мой Владивосток.

Там пацан в тельняшке смотрит вдаль,

Треплет ветерок его вихры.

Годы пролетели – и едва ль

Я найду приметы той поры.

Новости гремят со всех сторон,

Тянет из-за острова грозу.

Я на тротуар, как на перрон,

Выйду из вагончика внизу.

И как будто не было тех лет,

И как будто нет ещё моста.

И склонился бронзовый поэт.

Шаг – и он покинет пьедестал.

Шаг – и где-то на другом конце

Города звучат его слова.

И Высоцкий, отыграв концерт,

Курит возле каменного льва.

И в мансарде снова до утра

Светится окошко, как маяк.

Не грусти!

Всему своя пора,

Пушкинская улица моя.

2002 - 2015

Элеонора

…Нигде мне не будет так хорошо, как в этом неухоженном, но прекрасном месте. Ибо именно здесь прошла лучшая часть моей жизни.

Элеонора Прей, Владивосток

Не грусти, что кораблик уплыл

И обратно вернётся не скоро.

Не грусти, – не хватает чернил…

И над письмами Элеонора

Проливает слезу, – и слеза

В волны строки её обращает.

Поднимает корабль паруса

И прощается с ней.

И прощает

Ей разлуку – почтовый конверт –

Остающийся дом с мезонином

И тот город, стремящийся вверх,

В облака над Амурским заливом.

Как давно – Боже мой, как давно

Били склянки на старом корвете, –

И она открывала окно,

И трепал её волосы ветер.

Жизнь прожить – не перо обмакнуть

В синеву, – не хватает простора.

По волнам отправляется в путь

На кораблике Элеонора.

Не грусти!

Запечатай конверт,

Обучайся у чаек отваге

Жить без дома, как старый корвет

С парусами из тонкой бумаги.

Октябрь 2016

Элеонора Прей (1868-1954), американка, с 1894 по 1930 годы жившая во Владивостоке. Описала городскую жизнь в письмах, получивших известность в 21 веке. Во Владивостоке ей установлен памятник.

Колокола

По ком на родине звонят колокола –

Морские рынды затонувших кораблей?

Душа застирана от соли добела, –

Не разглядеть полоски тёмные на ней.

Как чайка белая, над городом парит

И растворяется в тумане навсегда.

Прощай-прощай от Эгершельда до Зари.

Погода лётная, солёная вода.

Прощай-прощай, наш музыкальный чердачок –

Шкатулка с песнями, окошко на залив.

Оплачен гамбургский, но не кабацкий счёт.

Уходим, ни гроша с собой не захватив.

Мигают бакены созвездьями в ночи,

Мерцают свечки в кельях маленьких кают.

О ком-то близком в небе колокол молчит.

О ком-то дальнем склянки на море поют.

Январь 2016

Гостинка

Как хорошо мы плохо жили…

Борис Рыжий

Тюремный коридор малосемейки, Седьмой этаж и нерабочий лифт. Мы в этих стенах сотворить сумели Весёлый мир с окном не на залив, А лишь на крыши, на кольцо трамвая. Баляева, а дальше Луговая, Ветра и чайки, чайки да ветра, И разговор за чаем до утра.

Наш мир обогащался не деньгами, А песенками, коим грош цена, Весенним гололёдом под ногами, Стаканчиком дешёвого вина, Десятком верных зрителей в подвале, Что гордо мы «аншлагом» называли, Хватая жизнь буквально за обшлаг. Нам дорог был наш маленький «аншлаг».

Итог закономерен и печален: В руках журавль, синица в небесах, Швартовный кнехт на островном причале И первые снежинки в волосах. Проигран мир, как старая пластинка. Мы выключаем свет.

Прощай, гостинка! Пусть будет здесь уютнее другим. Маршрутка ходит на «Ородруин».

Март 2019

Между небом и волной

Ни воды морской, ни лиха я

Не хлебнул ещё пока.

До свиданья, бухта Тихая,

За окошком облака.

Задрожала стрелка компаса

Там, где нас уже не ждут,

Тридцать первого автобуса

Закругляется маршрут.

Там над морем скалы высятся

И ступенями дома.

Там под утро лечь, не выспаться

Проще, чем сойти с ума

От потерянного образа,

Недописанной строки

И тоски, что душу год назад

Разрывала в лоскутки,

А теперь, тихонько тикая,

Чуть пульсирует в груди.

До свиданья, бухта Тихая, –

До того, что впереди

Нам обещано дорогою,

Возвращающей домой, –

Бесконечной и высокою

Между небом и волной.

Декабрь 2016

Город солёных ветров

На пограничье неназванных стран,

Неисчислимых миров,

Словно подлодка, уходит в туман

Город солёных ветров.

Там я однажды покину вагон

И, растворяясь в тиши,

Щепочку тела подкину в огонь,

В море – щепотку души.

Кончится время в песочных часах,

Чтобы начаться с нуля:

Небо в глазах, седина в волосах,

Вечное «право руля»,

Вечное лето, по курсу маяк,

Синяя гладь и восторг,

Чайки над городом, радость моя,

Солнечный Владивосток.

Всё возвращается – только поверь

В силу своих парусов.

Время находок и время потерь

В колбе песочных часов

Перемешалось – и живы все те,

Кто не бросал якорей.

И субмариной скользит по воде

Город свободы моей.

Июль 2019

Когда-нибудь...

Когда-нибудь, тяжёлый на подъём, я поднимусь легко

Над мостовой, над струнами моста, звенящими под ветром.

И город мой, благословив меня, проводит далеко.

Расстаться с ним – бродяге со своим сто первым километром.

Как много здесь оставлено следов, исхожено дорог!

Словно гимнаст под ярмарочный гул по проволоке тонкой,

По проходным дворам я прохожу.

И делает виток

Душа моя, как чайка в облаках над старой Миллионкой.

Владивосток – туманы и дожди над Рогом Золотым.

Литой трубач под знаменем застыл, всегда вперёдсмотрящий.

Сквозь времена, сквозь ветры перемен и паровозный дым

Он видит вновь седые крейсера и парусник летящий.

Когда-нибудь я возвращусь туда, где было всё не зря –

Портовый шум, трамвайные звонки, ненайденные клады, –

Где, как бы ни тянули вниз меня стальные якоря,

Всегда поднимут в небо паруса «Надежды» и «Паллады».

Февраль 2012

За Великой Дугой

Писателю Ивану Антоновичу Ефремову

Там, где древние стены

Исчезают за миг,

На краю Ойкумены

Не кончается мир.

Из простого сюжета

Вырастает роман –

И корабль Баурджеда

Держит курс в океан.

Где огромные звёзды

Выше всех пирамид,

А Земля – только остров,

Продолжается мир.

Где папирусный парус

Разрывают ветра,

Мореходу осталось

Верить в силу пера.

У творца под рукою

Только шорох страниц.

За Великой Дугою –

Ни царей, ни границ.

Как Вселенной ужиться

С теснотою квартир?

Книга в руки ложится –

И рождается мир.

Октябрь 2018

Лодочка

Навстречу ветру полусонному

Плывёт, качаясь, наша лодочка,

И впереди обозначается

Скалистый берег островка.

Когда мы жили по-особому,

У нас легка была походочка,

Как у пера, когда случается

Невыразимая строка.

Когда б мы жили только звуками,

Дружили с рыбами летучими, –

Быть может, реже провожали бы

Друг друга в дальние миры.

Но голова полна науками,

Что бесполезны там, за тучами.

Своих задач не дорешали мы

И отложили до поры.

А не отложенные практики

И неотложные теории

Нас обучали ложным правилам

Не открывать ни рта, ни глаз.

Но мы, пройдя снегами Арктики,

Спускались по камням истории.

Нас огранила жизнь, оправила,

Но не отправила в запас.

И вот на лодочке двухвёсельной,

Что так смешно зовётся яликом,

Плывём всё дальше мы – и просто вам

Наш век с улыбкой вспоминать.

А кто там, на пороге осени

Сигналит солнечным фонариком

И что там, за скалистым островом, –

Нам предстоит ещё узнать.

Октябрь 2016

Ладони Крыма

Легко, как бабочка с татарского клинка,

Душа взлетает.

А чтобы жизнь была безоблачно-легка –

Так не бывает.

И часто мелочи нам кажутся сильней

В миру бескрылом...

Но, слава Богу, нам дано на восемь дней

Свиданье с Крымом.

Мы на камнях неопалимой купиной

Под вечным солнцем

Сгорали так, что нам казалась ледяной

Вода в колодце

И молоко – вкусней и слаще крымских вин.

И жаркий ветер

Легко рассеивал наш многолетний сплин –

Тоску о лете.

А лето весело махало с катерка

Пиратским флагом,

Мерцало рыжим огонёчком костерка

Под Аю-Дагом

И не жалело наших плеч – и мы в его

Прибой бросались,

Из долгих зим не вспоминая ничего,

Себе на зависть.

Нам будет сниться этот солнечный Гурзуф

Неодолимо.

Нас восемь дней легко держали на весу

Ладони Крыма,

Нам тихо пела черноморская волна

Или шептала.

И крылья бабочки дрожали, но она

Не улетала.

Июль 2012

Южный путь

Винил и магнитные ленты сменились на цифру,

Не сядешь без паспорта в поезд, билет не дадут.

И новая церковь пристроена к старому цирку,

Для старых проблем двери заперты в Новом году.

Диспетчер путей сообщения пойман на взятке,

Перрон опустел, электричка вильнула хвостом.

Менять города поздновато на пятом десятке,

На гривны рубли обменяв и на запад – восток.

Машина – не птица совсем, а поди ж ты – взлетает!

Качаются над облаками два вечных крыла.

Янтарно-серебряной розой весна расцветает

На наших руках, чтобы доброю встреча была.

Но что б ни горело, ни ухало в этих моторах,

Без хрупких каких-то вещей мир не объединить.

На магах стихийных он держится, на волонтёрах,

На людях, которые тянут незримую нить.

Ах, тёплый виниловый шорох из восьмидесятых,

Где первую песенку я в три аккорда сложил,

Где торт на пятнадцать республик и нас вместе взятых

Творцы перестройки тихонечко взяли в ножи…

Январь 2010

Киевская зарисовка

Ещё осенний Киев и немного Румяных яблок на цветном Подоле, И золото Печерских куполов В голубизне днепровского порога Отражено. И каждому по доле Назначено с высоких облаков,

Из высших сфер, где голоса иные, О прошлом и о будущем печалясь, Поют на непонятном языке. И подпевают им ветра степные, И вдаль плывёт, как лодочка, качаясь, Простреленная кобза по реке.

Апрель 2019

Львовская зарисовка

В кафешке на площади Рынок мы ели лазанью,

По скользкой брусчатке мела за окном метель.

Город был верен всегда своему названью –

И не менял он имени, даже когда с петель

Ворота срывала война в близлежащей Польше,

Или когда с востока неслись ветра.

Мы были на пару дней гостями его, не больше.

И циферблат на ратуше напоминал: «Пора!»

Мы за руки брались, боясь упустить всё это:

Порхающий снег, в тиши колокольный звон,

Двенадцать ступеней вверх по строкам сонета

И камень средневековый со всех сторон.

В январское утро запомни ты нас такими

Беспечными серыми птицами, старый Львов.

Как этому городу, нам ни язык, ни имя

Дай Бог не менять в эпоху больших снегов.

Февраль 2012

Скрипач над Харьковом

Снова стали дни короткими, морозными,

Дышат паром на вокзале поезда.

Собирались посмотреть на паровозы мы,

Да уехали надолго, навсегда.

Укатало лето нас крутыми горками,

Принесла пургу сорока на хвосте.

Стынут новые скамейки в парке Горького –

В парке горького вина и новостей.

На Сумской скользит брусчатка под колёсами,

На Бурсацком спуске снега – завались.

Собирались в Новый год войти тверёзыми,

Только праздники опять не задались.

Дым сгоревшего отечества отхаркивать,

Может быть, придётся много лет потом.

Но склонился в тишине скрипач над Харьковом.

Нам услышать бы, о чём играет он.

Декабрь 2018

Хабаровск-Харьков

Между городом Ха и городом Ха –

Вся страна изо льна и мха,

Из дощатых сараев и пьяных рож,

Из полей, где овёс да рожь.

Где густеет в ночи грозовая мгла,

Невесомо несут крыла

Из далёкого города Ха – в город Ха

Пару строк моего стиха.

Я вчера был неправ, а сегодня прав,

Но едва ли я стал другим.

Сколько будут ещё нас хватать за рукав,

Сколько раз перепишут гимн?

Сколько будет Левше крутить потроха

Неподкованная блоха?

У меня на востоке лежит город Ха

И на западе – город Ха.

На востоке Амур потерял берега,

Репетируя новый потоп.

А на западе тихая Лопань-река

По-осеннему морщит лоб,

И по городу Ха под крик петуха

Разлетаются миражи.

Обнимает рассвет оба города Ха,

Где мне выпала честь пожить.

Что там, в писаной торбе? Дешёвый товар –

Пара сотен стихов, пустяк.

Мне по Рымарской на Уссурийский бульвар

Не спуститься, увы, никак.

Но когда небеса на удачу скупы

И погода весь день плоха,

Остаётся в ответ на причуды судьбы

Усмехаться тихонько: «Ха!»

Сентябрь 2013

Кораблик

Возвратился стойко выдержавший бури

Мой кораблик из тетрадного листа.

Я родился в Комсомольске-на-Амуре, –

Значит, буду комсомольцем лет до ста.

Город детства, оглянуться не успел ты, –

Птичья стая твой покинула порог.

Было тесно, но широкие проспекты

Выводили к камню между трёх дорог.

Три дороги – это три мои стихии:

Ветер, волны и земная круговерть.

Над страною годы пронеслись лихие,

Обрекая на свободу или смерть

Наши песни.

Всё, чем жили мы когда-то,

Стало хрупким, ненадёжным и смешным.

Разлетелись комсомольские ребята,

Путь обратный стал опасно-затяжным…

По теченью речки Силинки кораблик

Мчится-мчится.

Знать бы, кто там у руля...

Возвратиться хоть на пару дней пора мне

К синим сопкам, где везде своя земля,

И по Дзёмгам, перестроенным за годы,

Но всё тем же, прогуляться налегке.

Память – пристань, где ни смерти, ни свободы.

Лишь кораблик в детской маленькой руке.

Сентябрь 2014

Переходный возраст

Родному городу Комсомольску-на-Амуре

В приоткрытые форточки

на горящие лампочки

Мошкара налетает сквозь

марлю тонкого ситечка,

И соседские косточки

промывают на лавочке

Вероника Маврикьевна

и Авдотья Никитична.

Ты веди меня, улица,

от Лазо до Орехова,

Через двор с голубятнею

и с эстрадой-ракушкою.

Одноклассница-умница

никуда не уехала.

Только я всё лечу, как мяч,

подгоняемый клюшкою.

Всё бренчу на гитаре я

и кормлюсь побасёнками.

А ракета дворовая

всё взлететь не отважится

Над заводом Гагарина,

над весенними Дзёмгами.

Там лишь голуби кружатся,

или это мне кажется?

Нагоняя родню, достиг

переходного возраста:

В пятьдесят начинается

тоже много хорошего.

Ты меня, город юности,

проводи до того моста,

Где у Силинки хватит сил

камень вынуть из прошлого.

Ноябрь 2017

Перевал

На туманном перевале выну камень из реки, Дотянусь до дна шершавою ладонью. Изреки, река, хоть слово, берегами сбереги, – И даст Бог, мы снова свидимся с тобою.

На туманном перевале между сопок – облака, На грунтовке тает след автомобиля. Отзовётся тихим эхом нелюдимая тайга По седым отрогам Сихотэ-Алиня.

И усталый мой товарищ, дальнобойщик пожилой Точно так же окунёт ладони в реку, Словно из ковша, напьётся ледяной воды живой И промолвит: «Много ль надо человеку?»

Что оставил позади я?

Что там будет впереди? Бездорожья тьма, но и дорог немало. И река тихонько вынет камень из моей груди, И вдохнёт морозный воздух перевала.

Июль 1999

Время жить настоящим

Чтобы век до срока не сгорбил,

Надо постоять, оглядеться.

Обмелело озеро Хорпи,

Где моё таёжное детство

Вдаль бежало речкой Хорпинкой

К величавым водам Амура.

Я бреду знакомой тропинкой

В зарослях ореха-маньчжура

По камням, горячим от солнца,

Ящерок зелёных пугая,

И звезду достав из колодца,

Ей шепчу: лети, дорогая,

В небеса, где в солнечном свете

Радость перемешана с болью,

Где шумит над сопками ветер

И гремит гроза над Шарголью.

Озеро совсем обмелело,

Рыбаки костров не разводят.

Стало пеплом то, что болело.

Завертела жизнь в хороводе.

Но теперь ищу я всё чаще

Ту звезду на небе высоком.

Осень.

Время жить настоящим.

Время возвращаться к истокам.

Октябрь 2013

Откуковало лето жаркое...

Откуковало лето жаркое,

Отбарабанили дожди,

Прошел сентябрь по полю жатвою

И сжался жалобно в груди.

Пожухли краски поздней осени,

Застыло зарево зари.

И только там, на дальнем озере

Костры не гасят рыбари.

Я не умею ждать и мучиться –

Авось, когда-то повезёт.

Махну рукой, куда получится

Сорвусь, уеду – вот и всё.

Не стану ставни заколачивать –

Мне это, право, ни к чему.

Быть может, кто-нибудь удачливый

В моём поселится дому.

Пусть приведёт его распутица,

Лишь бы дорогу он нашёл.

Пусть у него всё образуется,

Пусть ему будет хорошо.

Из печки искорка не выстрелит,

Зима не вломится в окно.

А кто, когда дом этот выстроил –

Не всё ли, в сущности, равно?..

Ноябрь 1999

Сретенка

А нужны ли нам посредники,

Что галдят из телевизора,

Чебуречная на Сретенке

В двух шагах от дома Визбора?

Здесь гудит по-настоящему

Говорок Москвы всамделишной –

Той, которую по «ящику»

Не увидишь, но поверишь ей.

Здесь покуривают, чокаясь,

Академики и дворники,

И глядят через плечо, таясь,

Нашей трезвости поборники.

Времена не календарные

Над кольцом Садовым кружатся –

Волейбольные, гитарные

И голодные – до ужаса.

Эти запахи из прошлого

Как ты сохранила, Сретенка?

Ну, всего тебе хорошего!

Доживём до понедельника.

Да хотя б до воскресения…

А метель не унимается,

И вослед нам чуть рассеянно

Юрий Визбор улыбается.

Январь 2017

Юрию Визбору

Спой нам, Визбор, что-нибудь старенькое, сочинённое тобой ли одним,

вместе ли с кем – всё равно это в первую очередь твой голос,

твоя гитара, твоя интонация…

Юлий Ким

1

Вечереет в зелёных горах, Тают в сумерках старые ели. Как на школьной смешной акварели, Расплывается пламя костра.

Ночь приходит, неслышно ступая. И со взмахом волшебной руки Исчезают вершины Домбая И изгиб безымянной реки.

Непривычно стоять у руля Уцелевшего чудом корвета. Словно птица, в сети интернета Бьётся сердце планеты Земля.

Мы судьбы отбиваем удары, Изменяем течения рек. Но твоей семиструнной гитары Не заменит компьютерный век.

Пароходик тихонько отчалит, Белой свечкой в ночи поплывёт. Спой нам, Визбор!

Сквозь наши печали Улыбнись с перевала времён.

2

А у Визбора снова поездка куда-то

По делам «Кругозора».

Он пакует рюкзак

И смеётся:

«Работа такая, ребята.

Регистрация в девять.

Отдохнём в небесах».

Та же кухня, гитара, – а век двадцать первый.

Дым из форточки вьётся в небесную высь.

«В марте я – на Домбай, восстанавливать нервы.

Что-то стала, старик, слишком нервная жизнь».

Круг пластиночки гибкой, тридцать три оборота.

А на главном куплете вдруг споткнётся игла –

И лыжня оборвётся, и в Волчьи ворота

Постучится беды беспросветная мгла.

Что же делать, старик?

Может быть, эта осень

Заплутает в снегах и не станет весной.

Может быть.

А пока спой нам, Юрий Иосич,

Сочинённое с кем-то, одним ли тобой.

Эти песенки станут нам с годами дороже.

Спой про синие горы, про скальный чертог.

Но нахмурится Визбор, гитару отложит

И тихонечко скажет:

«Плесни-ка чуток...»

Вот и всё.

Посошок.

Нет ни гор, ни чертога.

Только старенькой кухни неброский уют,

Горстка пепла в стакане, рюкзак у порога.

Самолёт в десять-тридцать.

До встречи.

Салют!

Сентябрь 1999

Арбатская песня

Эй, Москва-подружка, может, сходим в кино?

Я свободен, да и ты не так занята.

Старого Арбата нет в помине давно,

Улица, что нынче так зовётся, – не та.

Дворик Окуджавы прогревает весна,

Несмотря на холод от рекламных щитов.

Помнишь, как бродили мы с тобой допоздна,

Не сводя с зимою прошлогодних счетов?

Девочка в беретке – из массовки актриса,

Ей до главной роли двадцать жизней пока.

Угол на Полянке, – и судьба-биссектриса

Делит пополам его, – а к ней два звонка.

Эй, Москва-товарка, развесенний галдёж,

Воробьи да голуби, старьёвщика крик.

Лишнего билетика и с рук не найдёшь:

На премьеру загодя билеты, старик.

Талою водою убегают года,

Лодочку бумажную несут в водосток,

Словно телеграмму «Приезжай навсегда»

Провода уносят за Урал, на восток.

Стройотряд столичный – боевые ребята:

Дом из брезентухи, целый мир за душой.

Неужели с нами это было когда-то?

Оказалось, шар земной совсем небольшой.

Эй, Москва-старушка, угости куличом!

Выбивая пух из тополиных перин,

Негде порезвиться с волейбольным мячом:

Джипы во дворах, а выше – пластик витрин.

Но ещё чуть-чуть повыше – синяя даль.

Значит, всё вернётся на подмостки свои,

И актриса с блеском отыграет спектакль,

А потом напомнит: «Непременно звони!»

Вот и созвонились.

Нам бы встретиться надо,

Хоть на вечер выпасть из своей суеты.

Но Булат уходит в переулки Арбата,

И весенний дождь его смывает следы…

Март 2012

Актриса

Людмиле Марковне Гурченко

Как была пленительна актёров игра

В чёрно-белом фильме довоенной поры!

Девочке семь лет, и ей бы в школу пора,

Но в войну не до учёбы, не до игры.

На Сумской немецкая танкетка стоит,

У кинотеатра полицейский патруль.

В Харькове враги, и далеко до своих,

На экране – дыры от пуль.

За пять минут

на полстолетия вперёд

Промчится жизнь.

Для дубля плёнки больше нет.

За пять минут

перед глазами промелькнёт

Всё, что сбылось.

В конце тоннеля – рампы свет

И полный зал,

и новогодний карнавал.

А позади –

года бессонниц и потерь.

Но если Бог

на эту роль короновал,

Не доиграть её никак нельзя, поверь.

Потеплело в мире, отгремела война,

Распахнулись окна, словно к солнцу сезам.

Девочке – семнадцать, и она влюблена

В город, что не верит ни словам, ни слезам.

В городе огромном все огни зажжены

Для неё одной, казалось, – только держись.

Выпало держаться – и среди тишины

Невпопад озвучивать жизнь.

На пять минут

ей бы вернуться в детский сон,

Где в октябре

каштаны падают к ногам, –

И полететь

за опалённый горизонт,

И песни петь

листве, ветрам и облакам.

На пять минут

стать снова девочкой простой,

В свой старый двор,

как будто в мир, открыть окно

И, замерев,

следить за яркою звездой,

Летящей с неба, как в замедленном кино.

Август 2015

Ирине Балашовой

Над городом пели ветра,

Как трубы, весну предвещая,

На крышах кружа флюгера

И в парке качели качая.

Сирены трубили отбой

Тревоги, объявленной ложно.

И женщина шла осторожно

По льдистой дорожке домой.

И так год за годом – дела,

И жизнь как у всех – не подарок.

Но, к общему счастью, была

У женщины в доме гитара.

Стихали ветра у окна,

Когда она пела тихонько.

Они не мешали нисколько,

И в мире была тишина.

Не верится в худший итог,

Что нам предвещает нежданно

С экрана новейший пророк –

Актёр разговорного жанра.

Но хочется верить в весну,

В её приближенье, покуда

Творит эта женщина чудо,

Касаясь нейлоновых струн.

Февраль 1998

Ирина Балашова - дальневосточный исполнитель авторской песни. Живёт во Владивостоке.

Московская зарисовка

Стала зелень медною.

Зелено – не молодо.

Все скамейки заняты: знамо – выходной.

Разлетелись листьями по аллее Воланда

Снимки чёрно-белые памяти цветной.

Голова садовая на Садовой улице

Обронила пёрышко.

Бронная, прости.

Оперенье новое на двуглавой курице,

Отопленье старое – дров не запасти.

На Садово-Кудринской, словно потерпевшая,

Голосит сиренами сонная Москва.

Конная милиция нынче стала пешая,

От Калужской площади пробка до моста.

Плёнка чёрно-белая, небо светло-синее,

Пресня многоцветностью преображена.

Клёны на Ваганьково прихватило инеем.

Церковь Воскресения.

Осень.

Тишина.

Ноябрь 2008

Жар-птица

Город просыпается, пьёт кофе и спешит на метро.

Город спотыкается спросонья и под ноги глядит.

Там на эскалаторе Жар-птица обронила перо,

Выпорхнув из клеткичьей-то запертой не крепко груди.

Может, ей, Жар-птице, показалось очень жарко вот так

Жить под батареей сердца, греться да не греть никого?

Может, разменяла золотник на неразменный пятак?

Счастье на двоих – оно сильнее счастья на одного.

Бьют ветра и дожди в упор,

Не спасают зонты и куртки.

Поднимаются птицы в бой,

Ты теперь не один.

Воробьи с Воробьёвых гор

И с прудов Патриарших утки,

Мы обветренный город свой

Никому не сдадим.

Глупая Жар-птица, что ты будешь делать в наших краях?

Ветры из тоннелей треплют перья золотые твои.

Платье королевское портняги из купонов кроят,

А от Купидонов не дождёшься ни стрелы, ни любви.

Наша ли столица в бутиках да в суете за деньгой?

Отовсюду слышится нерусская какая-то речь,

Шарфиком трёхцветным размахался то ли гей, то ли гой.

Но столица – наша.

Значит, нам её по-птичьи беречь.

Люди – странные существа.

Прожил день и нырнул в подземку.

Как не часто они глядят

В небо из-под руки.

Там десантом кружит листва –

Кто на берег, а кто на реку,

А на помощь уже летят

Наших душ «ястребки».

Город просыпается.

Воздушная тревога, отбой.

Город очень хочет быть крылатым, но признаться – ни-ни.

Ты остановился, оглянулся, – что, приятель, с тобой?

Вот перо Жар-птицы, – значит, с нею вы на свете одни.

Вспомни про неё, найди её или хотя б загадай,

Чтоб она сама тебя нашла, – и будет всё хорошо.

Отстояв столицу, птицы снова возвращаются в рай

На седьмое небо, – и архангел опускает рожок.

Ноябрь 2011

Поэты Победы

Поэты Победы, не все до Победы дошли вы,

В стихи переплавив суровую прозу войны:

Окопное братство, октябрь подмосковный дождливый,

Снега Сталинграда, ветра черноморской весны.

Романтики мало.

Ремни натирают ключицы,

В нагрудном кармане – блокнот и простой карандаш.

Уходят в атаку Гудзенко, Сурков и Кульчицкий,

Твардовский и Симонов свой покидают блиндаж.

Блокадная вьюга врывается в двери парадных,

Лучи пробивают ревущее небо насквозь.

Но жив Ленинград, несмотря на потери и раны.

Ни ноты отчаянья в голосе Ольги Берггольц.

На фронт медсестрой добровольно и после раненья

Поэт Юля Друнина рвётся, – война есть война.

Неведомо ей, что наступит в стране безвременье

Полвека спустя, – и уйдёт добровольно она.

Самойлов и Слуцкий, Старшинов и Межиров будут

В стихах возвращаться туда, где их бой не затих,

Где гирями глина порой нарастала по пуду

На сорок-растоптанных кирзовых, не щегольских.

Мерцает экран.

Чёрно-белая кинокартина

Цвета обретает со временем – вот парадокс.

Поэт Павел Коган погиб, но его бригантина

И в новом столетии так же плывёт между звёзд.

Поэты Победы, романтики мало и ныне.

Война где-то рядом: протянешь ладонь – обожжёт.

И держится связь наших песен с годами иными,

Пока твой товарищ строку для тебя бережёт.

Май 2015

Баллада о солдате

Когда подступаешь к воротам рая, мобилу – в карман штанов.

Так бомбу в карман галифе совал лихой комиссар Жухрай.

На вахте тебя тормознут и спросят: «Эй, паря, ты кто таков?»

А ты в амбразуру швырнёшь мобильник и сразу ворвёшься в рай.

Какое их, в сущности, дело собачье – кто ты и зачем идёшь?

Когда все сюда, только ты – отсюда, по рваному льду скользя,

Где против законов природы рая хреначит и снег, и дождь.

А в эти врата можно только войти, а выйти уже нельзя.

Проскочил – и до кучи привет!

Хорошо, что попутчиков нет.

Хорошо, что ни с кем не делить,

Не молчать третий тост.

Райский плац – для разбитых сапог,

Для того, кто теперь одинок.

По краям подорожник в пыли

Да бурьян в полный рост.

Когда оторвёшься, Мухтару в зубы полпачки отдав махры,

Когда отобьёшься на ржавой шконке за сорок шальных секунд,

Матрос из «Курска» придёт и сбреет седые твои вихры,

Ворча тихонько: «Ещё салага, а разблатовался тут».

И будет тебе не море сниться, не сказочный Херсонес.

Туманный колокол тоже будет звонить не по снам твоим.

Приснится старый вагон-теплушка и мимо летящий лес,

И рядом с тобою – в платке девчушка, и вам хорошо двоим.

А в оставленной жизни не так:

На окоп надвигается танк.

И не выдержав, ты побежишь

По сожжённой стерне.

Эх, таких вот зелёных салаг

Объезжал в Гиндукуше Саланг,

Но они поднимались – и шиш

Вам гашиш на броне!

Наутро с подъёма в раю поверка, оправка и марш-бросок,

И вспышка слева, и маршал справа на белом коне своём,

Политбеседа и бой неравный, и в каску свинца кусок.

И вновь с мобилой в кармане к раю, и снова с утра подъём.

Но когда-нибудь грянет звонок

Для того, кто всегда одинок.

И «приём» удивлённо нажав

Перед шагом за край,

Ты услышишь: «Я жду, приходи.

Всё в порядке, война позади».

И отпустит тебя ни на шаг

Не покинутый рай.

Декабрь 2009

Она его вещи задумчиво перебирает...

Она его вещи задумчиво перебирает.

Когда он вернётся, как раз это будет впору.

Она зажигает свет – и лампочка перегорает.

Нужно идти за стремянкой по коридору.

Там в коридоре темно – и шаги, и шорох,

Тени в углах, и страшно, как будто в детстве.

Когда он вернётся, он ей привезёт большого

Лохматого мишку и улыбнётся: «Грейся!»

И мишка её обнимет, и ей сразу станет жарко

И вовсе не страшно.

Он лампочку тут же вкрутит.

Пусть он там кого-то любит, – ведь ей не жалко.

Пусть редко звонит.

Только главное – где-то будет.

Она опускает ноги с дивана и ищет тапки.

Никак не находит.

Прибраться бы надо, что ли…

Он часто ругался, что в доме всё в беспорядке,

И ел цитрамон горстями от всякой боли.

Когда он вернётся, в квартире всё будет чисто.

Вот вещи его, – он придёт, и никак иначе!

Она теребит серебряное монисто,

В окошко глядит – и не плачет, совсем не плачет.

…В далёких предгорьях чужих громыхает эхо.

…От чёрного дыма и днём не увидеть солнца.

Зачем он уехал?

Зачем он туда уехал?

Он должен вернуться.

Вот вещи…

Пусть он вернётся.

Август 2012

Звонок

Как и десять лет назад, она где-то бродит:

То не может усидеть четверти часа,

То влюбляется в того, кто сидит напротив.

Золотистый у неё ветер в волосах.

Как и десять лет назад – вытертые джинсы

И улыбка до ушей, несмотря на всё,

Что ей вынести пришлось в бестолковой жизни,

По которой без креста крест она несёт.

И не зная, как тернист этот путь и долог,

Умудряясь не черстветь лёгкою душой,

Засыпает на руках приамурских ёлок,

Просыпается одна в комнате чужой.

Десять лет назад она чёлкою махнула, –

И он был готов за ней к чёрту на рога.

А она сама себя, дура, обманула,

А потом из года в год всё ждала звонка.

Ей бы ошибиться в нём, а она расшиблась

О десяток этих лет, как о край стола.

А сегодня вдруг сама позвонить решилась –

Просто, чтоб услышать, как у него дела,

И сидеть потом одной перед телефоном,

И глядеть, как за окном крупный снег идёт,

Как и десять лет назад, над микрорайоном,

Где она ждала звонка.

А теперь не ждёт.

Август 2007

Из любви...

Из любви постепенно уходит сладость,

Остаётся только терпкая горечь разлук.

По скрипящей лестнице поднимается старость,

Но ещё до её прихода вдруг перо выпадает из рук.

В этот миг захочется вырваться в детство,

Плюнуть на всё и уехать, усталости через край.

Но никогда не болевшее вдруг разорвётся сердце.

Что это, что это, мальчик?

Это последний трамвай.

Ну, давай торопись, ты ещё успеваешь

Вскочить на его подножку, протягивай свой пятак!..

Кондуктор заснул, а двери и окна раскрыты настежь,

И снег по проходу вьюжит, вагон шкандыбает в парк.

А тебе так хотелось лета, совсем немного,

Постоянно его не хватало, откладывал на потом…

А теперь только снежный ветер, заметена дорога.

Но уже ни капли не холодно, небо покрыто льдом.

Это твой нелогичный выбор.

В доме хлеба ещё осталось,

В доме много ещё уюта, и никто не торопит, поверь.

Но помни одно, мальчик, – из любви постепенно уходит сладость.

Привыкай находить её в горечи безвозвратных потерь.

Февраль 2012

Ходики

Ещё была любовь, была весна, и не было печали.

И если он куда-то уходил, она его ждала.

И гирька на цепочке вниз ползла, и ходики стучали,

Но времени никто не замечал.

Обычные дела.

А дальше то ли ветер перемен, то ль ветер с океана

Ворвался, все бумаги раскидал, устроил кавардак.

Она окно закрыла, прибралась.

Но, как это ни странно,

С тех пор часы неправильно пошли.

И всё пошло не так.

В июне наступили холода, в июле потеплело.

Он улетел куда-то по делам, вернулся к сентябрю.

Проснулся ночью – сердце так и жжёт, а раньше не болело.

К утру остался только уголёк от прошлого «люблю»…

Никто не знал, как зябко было ей по осени, как часто

Хотелось разрыдаться, от детей на кухне запершись.

Но ходики стучали на стене, и маятник качался,

И гирька неуклонно вниз ползла.

И продолжалась жизнь.

Июнь 2017

Вера ветру...

Вера ветру – закон дороги.

В нищем рубище – стать княжны.

Мои песни нужны немногим,

И немногие мне нужны.

Мне бы только одну такую,

Для которой порвать струну –

Это счастье.

Да не могу я

Отыскать её – ту, одну.

Паганини, – смычок да скрипка

Твою душу сожгут дотла.

И качнутся над бездной зыбко

И печально колокола.

Голоса их – твоя тревога,

Генуэзец, шаман, скрипач.

Дунет ветер – и вновь дорога.

Песня – шагом, а кони – вскачь.

Не догнать её, песню эту

С колокольной тоской в груди.

Музыканту, певцу, поэту

Век за веком за ней идти.

А она рассмеётся звонко

И растает во тьме пруда,

Словно в памяти – та девчонка,

Что любимой была всегда.

Февраль 2010

Хранящая огонь

Я меч под твоею рукой, свеча на столе.

Мы жили когда-то давно, ловили ветра,

В ночи зажигали огонь на чёрной скале

И пили густое вино со дна серебра.

Ты помнишь, как приняли мы последний тот бой?

Спиною к спине – два клинка да чёрный утёс.

Два хлёстких удара из тьмы пришлись нам с тобой

Под сердце – и под облака нас ветер унёс.

С тех пор мы рождались не раз бродить по земле,

Друг друга искать и во сне шептать: «Обернись!»

Но кто-то разбрасывал нас, как угли в золе,

Чтоб ветки сухие к весне гореть не взялись.

Шепни мне однажды: «Пора!» на зимнем дворе

И с места мохнатых коней тихонечко тронь.

Мы память двух колотых ран: ты – свет в фонаре,

Я – меч под рукою твоей, хранящей огонь.

Декабрь 2009

Письмо в осень

До начала разлук оставалось немного,

И свеча-светлячок в изголовье горела.

Поутру уводила нас в осень дорога,

И трава во дворе незаметно желтела.

Я всё песню искал, словно ключик на связке,

Только струны пока бормотали невнятно.

Ты взглянула тогда, словно птица из сказки,

Ничего не сказав, но всё стало понятно.

До начала зимы неурочное время

Развлекало в пути нас дождливой программой.

Рассыпалась листва, засыпали деревья,

Мы брели наугад над застывшею Камой.

Птичий клин ледяным выбивается клином.

Неслучайности встреч мы поверили сразу.

А когда мой вагон это время покинул,

Ты из этого времени вышла на трассу.

Нету логики здесь.

Путь у каждого торный,

И за каждым свои, за которых в ответе.

Но когда мы уйдём без плаща и без торбы,

Кто замолвит за нас?

Только пламя и ветер.

Июнь 2010

Между нами...

Между нами дороги, снега, Байкал,

Между нами солнца слепой накал,

Деревянные плюсы в пустых лесах,

Паруса в небесах.

Между нами молнии белый шар.

Перехватит горло шершавый шарф,

Руку тихо высвободит рука,

И небрежно – «Пока!».

И беспечно будет кружиться снег

Над камнями города чёрных рек,

Будет виться кружево, рваться нить

И фонарик светить.

Мы друг друга вспомним, себя едва ль.

Что декабрь не сможет – решит февраль,

Всё в порядок, ветреный, приведёт.

Переломится лёд –

И весна рванётся на абордаж.

Корабельный, якорный город наш

Вновь услышит в шуме чужих шагов

Стук твоих каблуков.

А пока – зима, на вокзале гвалт,

Словно здесь командует Центробалт,

Словно год семнадцатый недалёк,

Снова залп, недолёт.

Полно! Век наш суров, да мороз не лют.

У метро толпится весёлый люд.

И не вьюга – всего-то сырой снежок

Между нами, дружок.

Декабрь 2009

На пересылке во Владивостоке

Звёздный луч – как соль на топоре…

О. Э. Мандельштам

Через семьдесят лет здесь от кладбища нет ни креста,

И от зоны транзитной – ни вышек уже, ни развалин*.

Новый микрорайон, мокрый снег, и аллея пуста.

Возле школы торчит снеговик, словно гипсовый Сталин.

По словам очевидца, вот здесь находился тот ров.

Когда строили школу – играли в футбол черепами,

Матерились, водярою грелись у едких костров

И не знали совсем о поэте таком – Мандельштаме.

А тогда ведь ещё оставался тот самый карьер,

Где для стройки киркой вырубали из сопки по камню

В Колыму не попавшие зеки с печатью «каэр»,

В протоколах допросов оставив чернильную каплю.

Оставалось кирпичное здание с тех же времён,

На огрызках забора колючая ржавчина тлела.

Нынче улица здесь Вострецова и микрорайон

Востроглазых домов.

Им какое до прошлого дело?

Только в полночь сырую, в декабрьскую полночь – услышь:

То ли ветер с залива ударит по пластику окон,

То ли где-то за стенкой заплачет соседский малыш,

То ли всхлипнет морская звезда в океане глубоком.

Это мы – фотокарточки жёлтые в профиль, анфас.

Это мы – восемь строк на обёрточной серой бумаге.

Это мы – через семьдесят лет – вспоминаем о вас

До морозной зари, до подъёма в тифозном бараке.

Ничего, ничего, всё проходит – и это пройдёт,

Сдует вешки-былинки и смоет былинные вехи.

И опять звёздный луч на солёный топор упадёт,

И воробушек вновь зазимует под сенью застрехи.

27 декабря 2008

*О. Э. Мандельштам погиб в пересыльном лагере во Владивостоке в декабре 1938 года. На месте лагерных захоронений (Моргородок, ул. Вострецова) памятного знака нет. Памятник Мандельштаму установлен на территории ВГУЭС.

Свеча

И спичка серная меня б согреть могла…

О. Э. Мандельштам

За речку Стикс и за Вторую речку –

Умора-городок –

Запеленай копеечную свечку

В коричневый платок,

Не зажигай, прибереги до срока, –

Придёт её черёд.

Весна тяжёлым ломом у порога

Раскалывает лёд.

А ты усни, кусочек воска спрятав

Во внутренний карман.

Случайно оказавшиеся рядом,

Плывущие в туман

В огромной лодке атеист и выкрест,

Священник и поэт

От тесноты и страха за борт выпасть

Цепляются за свет,

Не видя света, словно сельди в бочке.

Но уходя во тьму,

Ты береги свою свечу в платочке

И ближе будь к тому,

Кто в нужный час поднимется над скверной

И, стоя на краю,

Такой же сбережённой спичкой серной

Зажжёт свечу твою.

Январь 2018

Шаламов

Не от сказов, не от старых былин –

От дороги набираюсь ума.

Лесовоз прогрохотал, пропылил.

Скоро осень, а за нею зима.

Скоро осень, а за ней санный след

По сибирским трактам вычертит путь

В край далёкий, где меня больше нет, –

И по юности тоска сдавит грудь.

Это память – а быть может, в бреду

Между тьмой и светом бродит душа.

Я на лапник вниз лицом упаду

И засну, морозной хвоей дыша.

Крепким сном засну – так дверь на засов

Запирают от чужих кержаки,

Чтоб не выдернули из тёплых снов

Фары в окна да ночные шаги.

Жив ли я ещё? – понятно одним

Санитарам, что отняли стило.

Шконка справа у окна, а за ним

Ветка рыжая стучит о стекло.

Вологодская мне чудится речь,

Да Колымская мерещится ночь…

Дай Бог в памяти былое сберечь,

Чтобы в будущем кому-то помочь.

Октябрь 2012

Дата Туташхиа

Дата Туташхиа* смотрит, как движутся белые облака.

Ветер их гонит к абрису древних непокорённых гор.

Дата Туташхиа спит, но сжимает крепко его рука

Ложе винтовки, как предок сжимал вытесанный топор.

Дата Туташхиа видит всё тот же детский старинный сон:

Домик на склоне, кисть винограда и над дорогой пыль

После арбы прогромыхавшей, брошенное колесо,

Сводного брата, с лёгкою чачей качающего бутыль.

«Спи, мой любимый Дата, родное сердце моё навек.

Спи, я твой сон сберегу, я ведь твой сводный, но старший брат.

Вырастет из тебя невиданный в наших краях человек.

Болью своей души искупишь всю нашу боль сто крат.

Спи, мой любимый Дата, как горы в полдень спокойно спят».

Чача в бутыли плещется, птицы в ветках айвы поют,

Пыль оседает. Видно, как скачет конный жандарм-отряд

Берегом речки, возле обрыва, на самом его краю.

Дата Туташхиа бурку кладёт на камни, ложится сам.

Двадцать один патрон да седой валун, что его прикрыл.

Дата Туташхиа смотрит вверх, прокладывая к небесам

Тропку себе, из бурки кроя пару небесных крыл.

Двадцать патронов – двадцать врагов в серой пыли лежат.

Бросил винтовку Дата, как предок бросил наземь топор.

Ведь двадцать первым кровным врагом был его сводный брат.

Даже абреку в брата стрелять – не по закону гор.

Выстрелил брат, два газыря вбил между рёбер он.

Время, вперёд, новый закон будет отныне здесь.

Спи, мой товарищ, брат мой!

Из сказки, выписанной пером,

Вырезать сложно будет слова «братство», «любовь» и «честь».

Апрель 2013

*Дата Туташхиа – персонаж книги грузинского писателя Чабуа Амирэджиби.

Баллада о Владимире Высоцком

Вот опять поэта кличут бардом

За его простой гитарный строй.

Он свой путь заканчивает стартом,

А стартует с финишной прямой.

И сладкоголосая эстрада

С хриплым его криком – на ножах.

Жизнь, как скоростная автострада,

Проверяет нас на виражах.

Всё не так, конечно же, как надо,

Кодексам и визам вопреки.

И шумит в Москве Олимпиада,

И следят с Олимпа старики:

Всем раздали сёстрам по серьгам ли?

На сто первый – и дела с концом.

А на сцене умирает Гамлет

С незагримированным лицом.

И нелепа мысль о лицедействе

Там, где фарс с трагедией «на ты».

Но нарушен распорядок действий,

И сметает занавес цветы.

Где бродили сплетни по базарам:

Мол, сидел, мол, снова водку пьёт,

Мол, жена – француженка недаром,

Мол, не даром – за деньгу поёт, –

Там от Магадана до Парижа

Из раскрытых форточек неслись

Песни, что бывали к жизни ближе,

Чем сама расхристанная жизнь.

Улеглись молва и кривотолки:

Хочешь – пей, а хочешь – песни пой.

Но опять на волю рвутся волки,

Сыновья опять уходят в бой.

Пусто место не бывает свято.

И кричит он, крик свой унося:

«Я вернусь! Мы встретимся, ребята!»

Место встречи изменить нельзя.

Июнь 1999

Без Высоцкого

В этом мире, где запросто могут убить,

Как за песню, за волчий вой,

Есть такая простая работа – ходить

С гордо поднятой головой.

Там, где первые робкие делал шажки

Твой волчонок, а нынче – вожак,

Как и прежде, алеют повсюду флажки,

А над ними – один общий флаг.

Только яростный голос упасть не даёт

Влёт подрубленной кем-то стране.

Не осталось волков, но охота идёт, –

Видно, скучно стрелкам в тишине.

Наши ангелы, брат мой, заждались в раю,

Подсыпая нам порох в табак,

Ведь великая страсть – постоять на краю –

Никому не даётся за так.

Приглашала чума на изысканный пир,

Предвкушая падение ниц.

Сколько было отравленных ею рапир

И пожатий гранитных десниц,

Сколько было друзей и заклятых врагов!

Дай им, Боже, по чаше вина.

Только жаль, что в лесах не осталось волков.

Тишина над страной, тишина…

25 июля 2005

На экране – «Высоцкий»

Зима.

Фонари не включили.

Темно.

Шансона слышны из машин отголоски.

И чёрным на красном – реклама кино:

Знакомый портрет.

На экране – «Высоцкий»*.

Но так ли знакомый?

И он, и не он…

И нам, и ему – только год до развязки…

Мерцает подсветки рекламной неон

В застывших глазах силиконовой маски.

Сегодня – как в джунглях: кто съел – тот и смел.

А только вчера над безликим и плоским

С катушек сорвавшийся голос гремел, –

И каждый из нас был немного Высоцким.

Сбивая в стихи разговорную речь

И тратясь по-честному снова и снова,

Он дал нам свободу не согнутых плеч,

Весёлого взгляда и твёрдого слова.

Сегодня иная свобода.

Покой

Нам снится скорее уже по привычке.

И вот на экране «Высоцкий» – такой,

Которого правильно взяли в кавычки.

Декабрь 2011

*К премьере фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой».

Степь

«Далече ли до крепости?» - спросил я у своего ямщика.

«Недалече,- отвечал он.- Вон уж видна»…

А. С. Пушкин «Капитанская дочка»

Лошадей бока лупит ветра плеть.

На сто вёрст кругом – ни души живой.

Провожатый наш, кто таков, ответь –

Вольный ты казак али волк степной?

Кандалы тебе, если вор, скуют:

Плаха – трон тебе, царство – каторга.

Эй, гони, ямщик, в Белогорскую!

Час неровен, путь заметёт пурга.

Время доброе.

Место Лобное.

В рай от удали, а от страха в ад.

И пускай горит благородная

Шапка на воре – Мономахова.

Только посвист сабель, башкирцев крик.

Оренбург падёт – и Москва твоя.

Нету сил терпеть!

Закипел Яик,

Задышал Яик – ноздри рваные.

Колокольцев звон в снеговой тиши –

То ль девичий смех, то ли вдовий плач.

Провожатый наш, кто таков, скажи –

Неужели сам государь Пугач?

Погоняй, ямщик, не жалей кнута!

Надломилось небо над головой.

Белизна слепит, а слепым – куда?

Не дай Бог пропасть.

Погоняй, родной!

Ноябрь 1991

Заиграево

На сопки опустились облака,

И солнце заплутало в лапах сосен.

Зелёная бурятская тайга

Встречает тишиной бродягу-осень.

Завязанный на память узелок –

Посёлок Заиграево таёжный –

Лежит в сплетенье судеб и дорог

Передо мною, словно на ладошке.

Лишь трасса нарушает тишину,

Вращается Земля, как школьный глобус:

Проносятся «БелАЗы» в Кижингу,

Пылит в Улан-Удэ толстяк-автобус.

А я – двадцатилетний рядовой –

Ловлю попутку до военной части.

Ещё не скоро дембель – и домой,

Ещё и увольнение – за счастье.

Армейские два года – две главы,

Две серии в моём кино нелепом,

Я помню вас.

Но рукопись, увы,

Утеряна под забайкальским небом.

И всё же осень сотню раз права,

Мне возвращая, словно на экране,

Дорог теченья, сопок острова

Да вечный штиль в сосновом океане.

Декабрь 1988, Бурятия, армия

Ты припомни...

Ты припомни тот мотив да заиграй его,

Чтобы вспомнилось в прокуренном ненастье,

Как попутки до райцентра Заиграево

Мы ловили на улан-удинской трассе.

А в Бурятии с условьями погодными

Перебои, как запои у комбата.

Чем не рай шинелька с чёрными погонами

Рядового из советского стройбата?

Кирзачи месили грязь в отрытых рытвинах, –

Нам была она, как море по колено.

Кипятильничек из пары лезвий бритвенных

Банку чифиря заваривал мгновенно.

За два года хмарь сосновая, смолёная

Горьким ветром наши души пропитала.

За два года нас тоска вечнозелёная

Лучше всяких замполитов воспитала.

Телевизор – в нём побольше раза в два ума –

Вечерами жёг «Прожектор перестройки».

А мы дружно пели песни Розенбаума

Под гитару фантастической настройки.

Ты припомни тот мотив да ближе к теме спой,

А потом найди потрёпанный листочек –

Адреса своих друзей в тетрадке дембельской,

И черкни кому-нибудь хоть пару строчек.

Октябрь 1997

Армейскому другу

Закружила за окнами вьюга,

Словно кадры немого кино. Я в гостях у армейского друга, Каюсь, не был ужасно давно.

Сам себе говорю, что нельзя так.

Стыдно, брат, забывать про своих. Этой осенью пятый десяток Разменяли мы с ним на двоих.

Наши годы не очень спешили. От амурских проток вдалеке Мы с приятелем вместе служили В Забайкалье, в стройбате, в тайге.

Этот воздух, пропахший сосною, Мы делили всегда пополам И мечтали, как выйдет весною Нам заветный Приказ – по домам!

Ах ты, юность! ремень старый, кожаный –

Миновала лихая пора его. Костерок у дороги нехоженой И далёкий райцентр Заиграево.

Склоны сопок, поляны брусничные,

Тропы заячьи, сны беспокойные.

Времена не сказать, что отличные,

Но уже – и ещё! – не застойные.

Вроде только что шли по бетонке

В сапогах ВСО на объект,

И в кармане письмо от девчонки

Прожигало почтовый конверт.

Вроде только что после работы

Мы валились на шконки, устав.

На гитаре блатные аккорды

Я заучивал, словно устав.

А теперь еду в поезде с юга

Мимо этих затерянных мест.

За окном забайкальская вьюга

Рвёт и мечет снегами окрест.

Здесь бы выйти, добраться до «точки», –

Может быть, и найду невзначай

Там строительный круглый вагончик,

Где ребята поставили чай,

Где мы вместе от вьюг отогреемся

И чем дышим – друг другу поведаем.

Пережить все невзгоды надеемся, –

Как и прежде, не светит победа им.

И по старой армейской традиции Третий тост мы поднимем, не чокаясь. И года перелётными птицами Вновь помчатся, сбивая со счёта нас.

1999 - 2013

Фотоснимок

Конец забайкальского лета,

Вторая армейская осень.

Уазик по кличке «Таблетка»

Ржавеет в заброшенном боксе.

В кювете катушка под кабель

Рассохлась, как винная бочка,

В которой росинок пять капель.

А в небе дождя – ни глоточка.

На хвойных полянах – маслята,

По сопкам краснеет брусника.

Не вычесть из видеоряда

Любительского фотоснимка,

Где в ношеных мы "вэсэошках"

Идём по разбитой бетонке,

И сосенки в рыжих сапожках

Вальсируют, ломки и тонки.

Ах, как догадаться, что будет,

Когда отсчитает кукушка

Два года стройбатовских будней, –

И старой катушки кадушка

Наполнится влагой до края, –

Такая у неба работа.

И наш костерок, догорая,

Ещё обогреет кого-то.

Декабрь 2016

Стрелочник

Ты идёшь, как идётся тебе,

Ты ведом, как ведётся, судьбой,

Рвёшь растяжки на горней тропе,

Оставляя следы за собой.

Чем их больше, тем ближе привал.

Но в земле прорастает зерно,

Мчат составы по рельсам, где клал

Ты своё Золотое Звено.

Ты на стрелки пенять не привык.

«Вечный стрелочник» – твой позывной,

Ветер северный – твой проводник.

И повис на струне разрывной

Тот байкало-амурский мотив,

Комариный туман у реки

И Гилюя весенний разлив:

Тында, Новый Ургал, Беркакит,

Перелётною птицей вокзал,

Серый угольный Тындинский снег

И якутские рысьи глаза,

И составов тяжёлый разбег…

А ещё – это так, между строк –

Нет путей, что проложены зря.

Все дороги ведут на восток,

И бросает вагон якоря.

Сняли памятник – пуст пьедестал,

Фестивальная дремлет гора.

Если ангел-хранитель устал,

Ты храни его сон до утра.

Июль 2007, БАМ

Иркутская зарисовка

Снова в Иркутске прошла полосой пурга,

Над Ангарою клубится морозный дым.

Но, слава Богу, на ветви легли снега.

На белый свет их иду я из темноты.

Спит Ушаковка и Знаменский монастырь,

Крест адмиральский виднеется за мостом.

В прошлом остались бревенчатые мосты.

Город попросит прощенья перед Постом

У деревянных старинных резных ворот,

У новостроек в Студенческом городке,

У остановки, к которой спешит народ,

Возле Лисихи толкаясь накоротке.

Рельсы Транссиба легли на Московский тракт.

Зелье разлуки – какое оно на вкус?

Я возвращаюсь.

Я встрече с тобою рад,

Зимний мой город, мой брат по строке – Иркутск.

Январь 2006

Бурхан

Байкальский берег, костерок и в котелке уха.

А я под грузным рюкзаком идти сквозь ночь устал.

Позволь присесть у твоего огня, старик Бурхан*.

Я тоже знаю, что такое одиночество.

Я не забыл на твой Ольхон дорогу ровную

Через Байкал по солнцу, скрытому за тучами,

И белых чаек, и девчонку чернобровую

И море малое в глазах её задумчивых.

Мне бы не сглазить, не спугнуть на зорьке палевой

Свою удачу посреди угодий брошенных.

Так наливай, старик Бурхан, спирт неразбавленный,

И не серчай ты на гостей своих непрошеных.

Вот и рассвет на два ствола ложится инеем,

И за пустую флягу день предъявит вряд ли счёт.

А что осталось в моей кружке алюминиевой,

Я с угольками разделю, – пусть погорят ещё.

Сентябрь 2000

*Бурхан – монголо-бурятское божество, хранитель Прибайкалья.

В туман

Выдохну слово, передохну.

Всё по старинке, всё наугад.

Жмётся туман к моему окну,

Плавно в рассвет перетёк закат.

В дальних норвежских морях звенит

Медная рында на корабле,

Клотик пронзает чужой зенит.

Помни, матрос, о своей земле.

Помни, матрос, чабрецовый чай,

Чаек байкальских печальный клич.

Камень с души – не рюкзак с плеча.

Местная речь – иноземцу дичь.

Тысячи вёрст – всё пешком, пешком,

Всё по старинке, по старине –

Посуху с посохом, с посошком…

Помни, матрос, о своей стране.

Самое время струну сменить

Ту, что протёрлась давным-давно.

Всё между нами не рвётся нить,

Смотрит луна сквозь туман в окно.

Северный город, восточный край…

Сердце внезапно останови,

Но перед этим ещё сыграй

Песню, матрос, о чужой любви.

Июль 2010

Диптих

1

Морочишься, ходишь в дорожном свитере, Как будто бы держишь себя в узде. Здесь небо такое же, как и в Питере. Здесь небо тяжёлое, как везде.

«Зелёнка» полезла тихонько, нехотя. Тасуешь колоду – сдавай на всех. Родился бы первоапрельским – смеху-то! А так – первомайским. Какой тут смех?

Мелькают за окнами чудо-станции, Домов развалившихся чехарда. А Бог не рассматривает кассации, Его не касается наш бардак.

Он в тамбуре дышит табачным выхлопом: Вдохнул, а вот выдохнуть – нет, никак. А небо такое же, как над Выборгом, И в цвет Кармадонского ледника.

Да полно тебе горевать о сбывшемся. Горюй о несбывшемся, будь как все. Удачи! Лети!

По е-мейлу спишемся. И – море в глазах, седина в косе.

Обычное дело – дорога дальняя. Корзину почистил – из сердца вон. А небо стальное, почти хрустальное, И ветры сырые со всех сторон...

2

Я боюсь безденежья и темноты, И борюсь с безденежьем и темнотой. Город мой выстраивает мосты. Он сырой и ветреный, город мой.

На Светланской «пробка», япона мать, Трудно, как на палубе, разойтись. Я боюсь нечаянно поломать Парой слов отчаянных эту жизнь.

Её город ветреный и сырой, И мостов полно – да в коня ли корм? Где подорван был Александр Второй, Храм стоит, и ангел целует горн.

Ангел мой – горнист, Грибканал – вода, Катерок усталый, скользи-скользи. Я чуть-чуть боюсь за неё всегда –

Слишком сыро-ветрено на Руси.

Ей одной идти от своих огней, Не делить ни с кем серебро дорог. Всё её богатство – рюкзак на ней. Зверь её – упрямый единорог.

Я борюсь со словом.

Я знаю, что Невпопад скажу – перережу нить. Город мой – бродяга в сыром пальто, И у ног его океан шумит.

Апрель 2010

Путь на север

У подруги моей серебро на руках

И в косе расплетённой – ветер.

Её лето пока на других берегах,

На её берегу – снегопад.

И в конце декабря, ни на что не смотря,

Она держит свой путь на север

В город Осло, где бросил свои якоря

На стоянке красавец-фрегат.

У норвежской зимы слишком коротки дни,

Акерсхус в небо смотрит гордо.

Так смотреть могут лишь скандинавы одни:

Гордость викинга крепче меча.

И рекламы горят, и тихонько скрипят

На ветру с полусонного фьорда

Серебристые мачты фрегата «Штандарт»,

И мелодии Грига звучат.

У подруги моей двадцать пятниц одних

На неделе – поспеть везде бы.

До отъезда ещё недописанный стих

Отдавать не спешит Петербург.

Стынут возле Невы африканские львы,

Их не греют чужие стены.

С этим городом вечно мы будем «на Вы».

Старый год замыкается в круг.

Декабрь 2009

Васька

Васька*, Васька, крыши ржавые,

Если сверху посмотреть.

Над Петровскою державою

Катерининская медь

Из казны небесной сыплется –

А кого за то казнить?

Ни напиться, ни насытиться,

Ни обновы прикупить

На монетки эти жалкие,

На небесные гроши.

Васька, Васька, крыши ржавые,

Ни одной живой души

Нет на Стрелке, время позднее.

Мечет карты до утра

На сукно старинной осени

Достоевская хандра.

Проигрался барин дочиста,

До колодезного дна.

Белой ночи одиночество,

Медный грош тебе цена.

Жду моста да вдоль Невы брожу.

Васька, Васька, что за грусть?

Я монетку в небо выброшу.

Я сюда ещё вернусь.

Апрель 2013

*Васька – Васильевский остров в Санкт-Петербурге.

Петроградская зарисовка

Крашенный масляной краской Столик в унылом дворе На стороне Петроградской В цвет листопадной поре - Мокрый, забросанный листьями Клёнов, как в старом кино, Помнит он лето, неистовый Стук домино.

Я ухожу без вопросов В полном событий году И на Васильевский остров Жить никогда не приду. Но, может быть, если в будущем Встретиться нам повезёт, Сторож моста возле будочки Нас не спасёт.

Город простуженный дремлет, Дышит не в полную грудь. Стрелки на зимнее время Перевести не забудь. И не прощай - до свидания, Как я тебе и сказал. Лиговский, площадь Восстания, Полночь, вокзал.

Октябрь 2009, Санкт-Петербург

Александру Башлачёву

1

Кто певец, кто пропойца –

Я судить не берусь

О твоих колокольцах,

Башлачёвская Русь.

Облетают до срока,

Словно слётки-птенцы,

С веток русского рока

Голоса-бубенцы…

2

Закрутило, понесло перекати-поле

То ль случайно, то ль назло, по недоброй воле.

Веселись, гуляй, чудак.

В нашем доме всё не так.

Скучно в доме нашем – не поём, не пляшем.

Только пьём по-чёрному до горячки белой.

Души прокопчённые, да не в этом дело.

Просто снова темнота отворяет ворота

Для друзей сердечных – мастеров заплечных…

Вот и вышла гладь да тишь, сирые заплаты.

Отчего же ты молчишь, скоморох патлатый?

Не вином тоску глуша, отказалась петь душа:

Просто больше нету выхода куплету.

Пусть тому, кто не оглох, станет не до смеху.

В рай уходит скоморох босиком по снегу.

Вот и весь недолгий сказ, перезвон да свистопляс.

Только нашей сказке долго до развязки.

3

Подними меня, ветер, как корочку хлеба. Не губи меня, ветер, я тебе пригожусь. Отпусти меня с миром в высокое небо, Собери меня с духом, – я еле держусь.

Вокруг пальца обводит дорожка кривая, Водит за нос.

Со знаком таким я знаком. Ведь у нас без грехов не добраться до рая. Кровь на Млечном Пути – как роса с молоком.

Снова дело десятое числится в первых. Слово было в начале, в конце – анекдот. Поиграй на гитарных расстроенных нервах – Может, лопнет терпенье изнеженных нот.

Окуни меня, ветер, в бездонное небо. Я от старого света не в раз отрешусь. Разлепи мои веки.

Я слеплен нелепо. Не губи меня, ветер.

Я тебе пригожусь.

4

Как трудно подняться, когда на душе валуны – Холодные камни, покрытые мхом золотым… В икону окна со светящимся ликом луны Попробуй вписаться – и будешь причислен к святым.

Легко ли ступить за порог, если там пустота, Отчаянной чайкой разрезать солёный туман? А кто-то поёт не за деньги, а за просто так О том, что своя ноша, в общем-то, тянет карман.

Пуд соли не съешь, а фунт лиха узнаешь почём. Во тьму уплывает похожий на остров перрон. Ты вышел за грань, ты почувствовал там, за плечом Жаль-Птицу, что метит в тебя своим острым пером.

Снимая углы, не заметишь, как в красном углу

Разместятся месяцы-братья весёлой семьёй –

Двенадцать колков на берёзовом остром колу.

Проломлена дека сырой Ковалёвской землёй,

Мензура нарушена.

Скатертью небо стели!

Бранит самобранка непрошенных, ранних гостей.

Бескрайнее поле, свисток электрички вдали,

«Чего он добился?» – вопрос на сорочьем хвосте.

Над Чёрною речкой звучит иностранная речь,

Но где-то внутри ленинградский стучит метроном, Миря в наших душах голландку и русскую печь,

Браслет с бубенцами – и стылый февраль за окном.

1995 - 2008

Слово

Пропылённый мой Боже, продымленный,

Пропитой в кабаках ни за грош,

Под безвестным живущий под именем

В мире нищих, святош и вельмож,

Босиком ли – по северным стланикам,

В башмаках ли – по южной тропе, –

Где Ты бродишь, каким серым странником?

Как узнать Тебя, Боже, в толпе?

Оглох мир от злого

Веселья на долгом пиру.

Мой Бог – это Слово,

Пропетое на ветру.

Дует ветер за Нарвской заставою,

Опустел Александровский сад.

Было так – уходили за славою,

Да никто не вернулся назад.

Волны Балтики – бездна гранёная.

Гильзой стрелянной звякнул стакан.

Птица-слава, не в масть воронёная,

Ковыляет всегда по пятам.

Дороги на Север –

Торосы да каменный лес.

Мой Бог – это ветер,

Срывающий листья с небес.

Ни пером, ни струной в этой саге я

Изменить ничего не смогу.

В «Англетере» напротив Исакия

Об колено сломали строку.

Перепахана жизнь, поле пройдено,

Два крыла за спиной в рюкзаке.

А поэту – ему там и родина,

Где поют на родном языке.

Вновь город мне снится

Гранитный, седой, золотой.

Мой Бог – это птица

Над Адмиралтейской иглой.

Оглох мир от злого

Веселья на долгом пиру.

Мой Бог – это Слово,

Пропетое на ветру.

Октябрь 2008

Одуванчик

Нас вырубают из жизни, а мы не успели

Важное дело доделать, услышать друг друга.

Время не ждёт, по проспектам беснуется вьюга,

Спит под застрехой грядущее время капели.

Нас высекают из камня, как будто мы – искры,

И отливают в металле, как будто мы – пули.

Всем говорили мы правду, себя обманули.

Встречи стремительны были, прощанья – небыстры.

Только что с девочкой ты целовался в подъезде,

Не приглашённый домой, убегал без оглядки.

И вот – смотри-ка – наводит иные порядки

Новое время – и сын дарит розы невесте.

К старости плата за страсти – лишь время метели.

Что ж ты от счастья бежишь, недогадливый мальчик?

Дунул нечаянный норд – облетел одуванчик.

Вновь его золота мы разглядеть не успели.

Январь 2010

Баркас

Анатолию Бакланову

Не то нарочно, не то случайно

Нас бьёт волнами – только держись.

То чёрной белкой, то белой чайкой

Летит по ветру вся наша жизнь.

Мы маякуем, предупреждаем

Других: не стоит за нами вслед!

Но сами прочих сопровождаем,

По курсу видя их тёплый свет.

В разгаре лето, сотка до приказа,

Мотает море на винты траву,

И надо срочно уходить с баркаса,

А мы так точно рулим в синеву.

Наш гордый флагман разбит о скалы,

Идём в корыте без парусов.

Механик трезвый, движок усталый.

Кукует время в дупле часов.

И всё же что-то есть, хоть ты тресни,

В простых аккордах, в простых словах:

Поют беспечные наши песни

Аборигены на островах.

Товар не штучный, бросовые цены,

Кусок фанеры – «курский соловей».

И значит, надо уходить со сцены,

Да только кто останется на ней?

Стакан, пиратским напитком полный, –

Спасенье наше и наш балласт.

Мы на баркасе, нас треплют волны.

Радист не выдаст и SOS подаст.

Огромный лайнер, конечно, мимо

Пройдёт, не слыша радио-клик.

Но все фелюги и шлюпки мира

На зов наш тихий слетятся вмиг.

Нам, тихоходам, пропуск не заказан

В большие порты, к пирсу выше мачт.

И мы не будем уходить с баркаса, –

Пускай запомнят смех наш, а не плач.

Июль 2008

Разведка

Слетел скворец с высокой райской ветки, –

Вчера птенец, сегодня – сын полка.

Двум ангелам из полковой разведки

Пришёл приказ – доставить «языка».

Спуститься вниз, вернуться до рассвета.

Спорхнув на землю с вечности моста,

Они решили взять живым поэта:

Он знает всё и речь вести мастак.

Зима на стёклах рисовала фрески,

А у поэта не слагался стих.

Ему банально было выпить не с кем:

Пить в одного – не то, что на троих.

Стереотип стандартного мышленья:

«Поэт в России – водочный маньяк».

А он был трезвым, и со дня рожденья

В шкафу держал нетронутым коньяк.

Он ждал от музы образов крылатых,

Когда к нему в квартиру – вот дела! –

Влетели двое в белых маскхалатах

(Дверь на балкон не заперта была).

Присели кротко, объяснили кратко:

«В небесном штабе ждут тебя на чай.

Поговоришь с кем надо – и обратно.

Что спать накрылось – тут уж не серчай».

А что поэт? – поёт он только Богу,

По камешку выстраивает храм.

«Раз так, давайте выпьем – и в дорогу!

На посошок – наркомовских сто грамм».

Что было дальше там – никто не знает.

Гроза рванула, фронт ушёл вперёд.

Запел скворец, – не за горой весна ведь.

Над головами раскололся лёд.

Поэт остался в списке неизвестных.

Но помнит снег ничейной полосы,

Как на себе тащил друзей нетрезвых

Великий и могучий наш «язык».

Декабрь 2016

Сергею Денисенко

Сбила кошка кресты с собора, Чёрной тенью метнулась крыса, Под зубчатую тень забора Завалился луны огрызок.

Я в избушке на козьих рожках Вырезаю звезду на лацкан. Серой тенью подкралась кошка: Дескать, «вискаса» дай, будь ласка!

Комиссарша с душой задиры, На двоих нам – одна котлета. А по стенам висят мундиры. Я примерю мундир поэта.

Рифмы-воины встанут в цепи, С перебором пальба начнётся. Тень поруганной кошкой церкви Над моей головой качнётся.

Крылья в золоте эполетов,

Поле боя – листок бумаги.

Бой не выигран у поэтов.

Где взять силы для контратаки?

Где взять силы подняться выше

На полтакта и на полслова?

Но антенны-кресты на крыше

Принимают сигналы снова.

Кошка пьёт молоко из блюдца. Не до славы, – и слава Богу! – Мои песни всё бьются, бьются И разбиться никак не могут.

В поле бродит с гармошкой где-то Скоморох, на битла похожий. Я снимаю мундир поэта. Ненадолго.

И вместе с кожей.

Декабрь 2008

Сергей Денисенко (1962-2016), дальневосточный поющий поэт, мастер по изготовлению военных мундиров исторических эпох и миниатюрной резьбе по дереву.

Сентябрь

На душе сентябрь, на плече сума,

А дорог вокруг – и не счесть.

По всему видать, мир сошёл с ума,

Но и в нём Добро всё же есть.

Я взмахну крылом, соберу ветра.

Ты меня, беда, не зови.

Я ещё спою, а придёт пора –

И построю Храм на Любви.

Будет он звенеть и в ночи светить,

Как маяк, для всех кораблей.

И опять, даст Бог, не прервётся нить,

Станет мир мудрей и светлей.

Я смахну со лба золотую прядь.

Опадёт листва, стихнет медь.

А моим церквам сотни лет стоять,

А моим ветрам – вольно петь.

Август 2013

На ветру

Что, калика, стоишь на ветру?..

Сергей Булгаков

Поднял ветер птичью стаю на крыло.

По-осеннему гудят колокола.

Вот и лето улетело-утекло.

Вот и жизнь моя была как не была.

Далеко за речкой плотники стучат.

Вот затихли на минуту – перекур.

Там весной сгорела церковь, как свеча,

Три столетья простояв на берегу…

Да и сам-то человеческий наш век

Разве долог?

Даже сотня лет – пустяк,

Если кони взяли с юности разбег,

И поводья их до старости внатяг.

Я стою, поднявши ворот, на ветру.

Поле голое, как стол после гульбы.

Что мы делим, что мы делаем в миру,

Нитки-петельки на спицах у судьбы...

Август 2018

Обол

Харон ворчит: «Всё суета,

Всё тлен, старик, иди работай»…

Олег Кабалик

Без посошка и без котомки Стою на пирсе босиком. Харон в китайской плоскодонке Дымит дешёвым табаком.

Не видно берега в тумане. На остров – или материк? – Перевези за три юаня Через пролив меня, старик.

Харон садится в позу лотос, Ворчит: «Понятно и ежу, Что здесь обол в ходу, оболтус. Я за юани не вожу».

И с неприкрытою зевотой Он добавляет в тишине: «Иди оболов заработай, Тогда и явишься ко мне».

Я побреду по белу свету. Куда ни плюнь – кругом Китай. И где искать валюту эту, Попробуй сходу угадай.

Везде расчёт не за оболы – Юани, доллары, рубли... А возле пирса плещут волны И лодка чахнет на мели.

Октябрь 2018

Берег Грина

Ветошь цветных афиш, старые брюки-клёш,

В будке возле ворот дремлет полкан седой.

Что ж ты, дружок, молчишь, голос не подаёшь?

Надо бы глоткой нам хлеб отработать свой.

Надо бы кровлей кров перекроить, когда

В трюме повис туман, будто бы на гвоздях.

В бухте семи ветров замерли все суда.

Вместо муссона в док тянет сырой сквозняк.

Видно, не по штормам время пришло, дружок.

Крутится календарь – сутки за полчаса.

Только скрипит штурвал, боцман свистит в рожок,

Рвутся с высоких мачт алые паруса.

Синим по сентябрю в лоции жёлтый лист

Вписан наш добрый путь, видимый лишь для глаз

Самых прекрасных дам – тех, что не дождались,

Самых крутых штормов, что не коснутся нас.

Сентябрь 1999

Сон

Мне снится сон: я выхожу на сцену,

А в зале пусто.

Я уже привык

За пустоту платить большую цену

И в пустоте развязывать язык.

Вчера аншлаг, сегодня – не до жиру,

Вчера богат, сегодня – ни гроша.

Легко по небу ехать пассажиру,

Коль весь багаж его – одна душа.

Мне снится сон, которым наказали,

Должно быть, за гордыню и за лень...

И вдруг проходит и садится в зале

Владимира Семёновича тень.

А я пою о пустяковом чём-то.

Сквозь рампу вижу – заполняют зал

Тень Галича, тень Саши Башлачёва,

А дальше те, кого не знаю сам:

Бойцы с передовой зашли погреться –

В окопах сорок первого метель.

И мужики-старатели от сердца

Кричат: «Давай сибирскую, земель!»

Сержант-афганец и казак-амурец,

Моряк Владивостока и поэт

Передо мною – то смеясь, то хмурясь –

В набитом зале.

И допев куплет,

Я рву струну и просыпаюсь тяжко.

В начале тьма.

Да будет свет в конце.

Я просыпаюсь.

На спине тельняшка

Мокра от пота.

Трудный был концерт.

Май 2013

Чудаки

Без права переписки

Уходим по-английски

Назад в подвалы и на чердаки.

Бог даст, а чёрт отнимет.

Но ветер нас обнимет

И скажет: «Чудаки вы, чудаки!»

Всё пели о свободе, –

Она опять не в моде, –

Извечное вставание с колен…

Чем дохнуть в этой сваре,

Давай глинтвейна сварим

И доживём до лучших перемен.

Они придут, конечно,

Поскольку зло не вечно,

И есть резон стучать о стену лбом.

Разгонит ветер тучи,

Наш островок летучий

Растает в океане голубом.

Мы полетим, как чайки,

Крича: «Друзья, встречайте,

Ведь были все мы общею страной!

Дай Бог нам счастья, братцы,

Почаще улыбаться,

Даже когда причины ни одной».

Июнь 2015

Время последних песен

1

Не всё, что поётся, – поётся вслух,

Не всё продаётся влёт.

Ты выйдешь из дома, а воздух сух,

На лужицах – первый лёд.

На листьях вчерашнего сентября –

Серебряный холодок.

Здесь даже ошибочный шаг не зря.

Ошибка – наука впрок.

2

Время последних песен, глохнущего металла…

Выше себя не прыгнешь.

Надо итожить путь.

Сколько ты шёл к вершине, ближе она не стала,

Но повернуть обратно – думать о том забудь.

Время последних песен.

Нет никакого дела

Ни у тебя к тусовке, ни у неё к тебе.

Ты дошагал, допелся до своего предела.

Дальше попробуй молча вторить своей судьбе.

Стих, как топор, за пояс, музыку – в рукавицу,

Шарфом потуже горло – наглухо – затяни

И театральной рампы перешагни границу,

Чтобы не ослепили злые её огни.

Ты же теперь свободен, этим и интересен

Листьям, летящим с веток, птицам и облакам.

С осенью наступает время последних песен.

Их напевает ветер, вторя твоим шагам.

Октябрь 2012

Ушедшим

Машу рукой друзьям-товарищам,

Листва клубится под ногами.

Смерть раскидает нас по кладбищам,

Но соберёт за облаками.

Кому-то двадцать восемь выпало,

Кому отмерено до ста лет.

Нас, как породу, время выбрало,

А золотник всё не достанет…

Мы – стая вольная, крылатая –

В дыму над вечным пепелищем

Летим – и даже в землю падая,

Глазами лучик солнца ищем –

Тот золотой, с окна чердачного

Скользнувший зайчиком в ладони

Двора осеннего, невзрачного

На полувздохе, полутоне.

Зима его засыплет крошевом,

А слиток превратится в слепок.

Дай Бог не пожалеть о прожитом

И улыбнуться напоследок

Золотнику упрямой озими,

Что ввысь вытягивает всходы

Навстречу солнцу поздней осени

Из нашей выбранной породы.

Октябрь 2016

След

При каждом шаге куриный бог отбивает ритм,

Стучится в грудь, на шнурке болтаясь, твой амулет.

Собачий бог – он намного тише, он там, внутри

Не отвечает на стук снаружи, молчит в ответ.

Вот так однажды весенним утром через порог

Перешагнёшь и увидишь радугу в небесах.

С неё тебе улыбнётся добрый кошачий бог

С лукавой искрой в чеширских рыжих больших глазах.

И ты помчишься навстречу ветру с горы к реке.

Куриный бог всё сильнее будет стучаться в такт.

И бог собачий с лохматым солнцем на поводке

Ему ответит весёлым лаем за всех собак.

Все боги – дети.

Все дети – боги.

За много лет

Мы почему-то забыли это.

Но иногда,

Увидев к радуге уходящий знакомый след,

Мы понимаем, что все разлуки не навсегда.

Февраль 2018

Спи, Добро

Спи, Добро, подложи кулаки под голову.

Ещё рано спешить, словно в баню голому,

Райских яблок отведать в саду колхозном.

После драки дубиной махать не стоило.

Золотого Тельца – за рога и в стойло:

Приковали архангелы цепью к звёздам.

Спи, Добро.

В этом мире всё слишком зыбко.

Зло поёт колыбельную.

Мчится зыбка

По кисельному берегу, как салазки,

Вылетает на лёд неокрепший радостно.

Чем тонуть в молоке, лучше так барахтаться,

Чтобы масло сбилось.

Ты веришь в сказки?

Спи, Добро.

Нет валькирий с крылами мрачными:

Зодиак развесил огни над мачтами,

Освещая воинам путь к Валгалле.

Завтра ветры с юга и ветры с севера

Шквал такой поднимут – держите семеро.

Дай-то Бог, чтоб руны опять солгали.

Спи, Добро.

Погремушки твоей не слышно.

За белёной печкой скребётся мышка.

Сладко тесто дышит опарой тёплой.

Спи, Добро.

Твоё Зло подушку тебе поправит.

К снам твоим прикоснуться оно не в праве,

Но, как верный пёс, охраняет порою тёмной.

Май 2013

Стансы к Марине Цветаевой

По страницам книги Марии Белкиной «Скрещение судеб»

1

За горою кричит печально

Пароходик-калика.

На горе – на горе – молчанье

Громче всякого крика.

Белый свет прокляну – и всё же

От себя не отрину.

Я прошу – ты слышишь, прохожий? –

Помолись за Марину.

2

Осень в огонь замела букет

Поздних сухих цветов.

На колокольне в Елабуге

Нету колоколов.

На берегу паромщики

Картошку пекут в золе.

Блеклые колокольчики

Катятся по земле.

3

Ветер, ветер, бродяга-ветер,

Что ж ты стал холоднее стали?

Неуютно на этом свете,

А на тот нас пока не звали.

Ветер, ветер, усталый странник,

Нелегко быть незваным гостем.

Где мы память свою оставим,

В чьём дому и на чьём погосте?

4

Вольною быть – верною стать,

Сильною быть – грозной,

Пере-любить, пере-листать,

Пере-бороть – поздно.

Вера моя – воля,

Лики озёр – мои образа,

Певчие – ветры в поле,

Сила моя – гроза.

5

Не изменит река течение,

Лёд, как шапку с чела, – долой.

Возвращение, возвращение

Из чужбины – к себе – домой.

Ностальгии – ни капли. Только лишь

Гляну в омут – темным-темно…

Всё равно – то ли Прага, то ль Париж?

Возвращение – всё равно!

6

Что ж, в дорогу, сынок, в дорогу.

Знать бы, долго ль наш путь продлится?

Тело – дьяволу, душу – Богу,

Людям – выцветшие страницы.

То ли тройка в дорожной пыли,

То ли крест в ледяной купели…

Так ли мы безрассудно жили?

Так ли петь и любить умели?

7

Польша – полымя, факел – Франция,

Тень от чёрных паучьих лап.

Эмиграция, эвакуация…

Хорошо ещё – не этап.

Да и здесь жернова вращение

Не замедлят, гормя горя.

Не ко времени возвращение –

По записке секретаря.

8

С каждым днём труднее к коммуне путь, –

Значит, больше в пути потерь.

Каждой ночью беда к кому-нибудь

Сапогами стучится в дверь.

Кайтесь, грешники! Индульгенция –

Только пуля в затылок.

Профессура, интеллигенция,

Чернозём пересылок.

9

Тиран – узколобый демон,

В усах копошится мгла.

Где дом твой, Марина? Где он?

На родине – без угла.

Лампа коптит в подвале,

Выцвела зелень глаз.

Ася, Серёжа, Аля,

Как докричаться до вас?

10

Письма – от случая к случаю –

Редкие, жданные гости.

Проволокой колючею

Заборы на Княж-Погосте

В землю вросли мёрзлую,

За камни цепляясь, за горы.

По северам – вёрстами –

Заборы, заборы, заборы…

11

В очереди к окошку

Дочка, невеста, брат

Вытоптали дорожку

Возле тюремных врат.

Крестного этот горше путь

Всеми кругами ада.

Но пере-жить, пере-шагнуть,

Пере-бороть – надо.

12

И снова – к столу, и вновь на слуху

Межа между строчками.

Поэту до сумерек, как на духу,

Дышать над подстрочником.

Он вещего слова не вымолвит зря, –

И только поэтому

Во все времена царёво – царям,

Поэту – поэтово.

13

Что выдаст в поэте – Поэта?

Зелёный – рассеянный – взгляд.

Парит тополиное лето,

В Сокольниках липы шумят,

И жизнь начинается заново…

Но взорвана тишина.

На западе – злое зарево,

И страшное слово – война!

14

Стёкла мутные, словно лёд,

Самолёты в прожекторах,

Рёв сирены, первый налёт,

Облака на длинных шнурах.

И ладонь прижимая к виску,

Ты гадаешь по сводкам сухим:

Неужели их пустят – в Москву?

Неужели сдадут её – им?..

15

На беду и вода кругами,

Как от брошенной хлебной корки.

Пароходик ползёт по Каме,

Город Чистополь на пригорке.

Может, сбудется наконец-то

Правота вместо фальши?

Но и здесь не найдётся места.

Вам в Елабугу – дальше.

16

Точки над i расставляет рассвет,

Зеркало смотрит в дверной проём…

Не состоится у нас дуэт –

Слишком по-разному мы поём.

Что же, опять, как всегда, одна?

Всяк отмахнётся, глаза отведёт.

Не до поэзии, если – война…

И судомойкой никто не возьмёт.

17

Склянка чернил – вот она.

Столик возле стены.

Предана – но не продана:

Нету такой цены.

Нету цены отчаянью –

Платою за побег.

Там, за волной причальною

Скрылся Серебряный Век.

18

Уголья в печи – чужие –

В Чехии, в Польше…

Где ещё жить, скажите?

Некому больше

Над Рильке корпеть, над Лоркой, –

Спи, баркарола.

Горенка – надвое – переборкой.

Пере-борола.

19

Остаться одной, остаться –

Не всё ли равно, когда!

Потерянным иностранцам

И родина – лебеда.

На сердце – сплошные раны,

Счастье – забытый гость.

А в балке – четырёхгранный,

Крепкий, старинный гвоздь.

20

Слово – как склянку – оземь,

Чтобы и смерть – не зря.

Завтра наступит осень,

Первое сентября.

Правда – страшнее вымысла,

Когда никому не нужен.

Мурлыга! Прости! Не вынесла.

Дальше было бы хуже.

21

В платье лилового ситца,

Вскользь – через душу – трещина.

Кто это? Это царица?

Нет, это просто женщина.

Верёвкой – внахлёст – по вере.

На нитке, скоба, держись,

Чтоб не ломали двери

Те, что сломали жизнь.

22

Отныне себе, как и вам, одна,

Забытая – где – Бог весть,

Простите, Марина Ивановна,

Что Ваша могила – здесь.

Под сенью осенних трав она,

Вдали от досужих мест.

Простите, Марина Ивановна,

Потерянный – нами – крест.

Март 2001