Книга тёмных заклинаний

Графская дочь

Я первое имя хоть не люблю, но помню — назвали меня в честь мёртвой сестры отца. Тогда я была заложницей душных комнат, носила смешные белые кружевца, я пахла чернилами, пылью, безмерной скукой — и письма без адресата ложились в стол.

…бежала весной, рубаху украв и брюки — и громко забилось сердце в груди пустой.

Толкуют: живёшь по новой — живи с размахом и имя другое себе выбирай сама. Я стала воровкой, едва избежала плахи: меня пожалел и выручил тёмный маг. Пошла в ученицы сразу, не сомневаясь — старик заявил, что дремлет великий дар.

…минуло лет десять. Я до сих пор живая, а тело его давно унесла вода.

Мне дали в народе прозвище — третье имя, которым ночами стали пугать детей. Я дочерью графа прежде была, а ныне — колдунья, что силы черпает в темноте. Я видела гнев толпы и лучи на стали, я слышала звон — всё громче клинки звенят…

Но даже такой, как я, не суметь в кристалле того разглядеть, кто сможет убить меня.

Два мечника

Когда-то мы были иными, дружили крепче — но всё же ругались яростно, как сейчас. Потом возвращались, зная, что время лечит, и в ножнах узорных покоились два меча, потоком лились и радостный смех, и песни, мы рядом сидели и верили — навсегда.

Увы, «навсегда» — это выдумка, хоть ты тресни…

— Ещё приползёшь!

— Ни шанса тебе не дам!

Поссорились снова — так пролетели годы, обида прожгла до сердца — почти клеймо…

И думал один: «Не я эту дружбу продал».

И думал второй: «Я сделал, увы, что мог».

Мы были вдвоём всю жизнь — и могли вернуться, но время сожгло бесценнейшей связи нить. Где срезанных кос не сбросит вовек Рапунцель, там что-то сломалось — больше не починить. Усталость плитой могильной легла на плечи, и ветер, что мы считали попутным, стих.

— А помнишь, мы знали когда-то, что время лечит? А помнишь, как мы…

— Совсем позабыл, прости.

Добрый сосед

Живу я триста лет — тебе подобных не видал.

Сердечко ускоряет бег, и на порог беда однажды явится, но ты, конечно, не поймёшь. Давно забывшие про стыд, мы принимаем: ложь — всего лишь ладный инструмент, чтоб мирно жить с людьми.

Ты слышишь шепотки во сне?

Прозренья краткий миг тебя настигнет — но, увы, ты скажешь: «Это сон». Нам полюбились мир живых и сладкий алый сок, что брызжет сразу, стоит вас в объятьях крепче сжать.

Как нежно шелестит трава, как сталь блестит ножа!

Я здесь, я — добрый твой сосед, я — танец до утра, рябины ветка в колесе, темнейшая из ран. Я — тот, кто славный даст совет: устал — вина глотни…

…пусть помнит каждый человек: Холмы идут за ним.

Сестра

Сестра, ты говоришь: кругом цветущие сады, а впереди — златой дворец, где ждёт тебя любовь.

Но лишь моргни — и эта ложь растает, точно дым. Во мраке на могилах тут растёт болиголов, утратил замок прежний лоск: одна среди руин, забыта, будешь ты блуждать, покуда не падёшь.

И настоящий дьявол — твой светлейший господин, и полон злобы взгляд его, оскал — что острый нож.

Здесь пышной зелени полно, цветущей на крови, срываешь яблоки с ветвей — и слышен хруст костей. Быть может, только я смогу тебя остановить, ведь ожидает впереди не мягкая постель. Холмы лишь тешатся тобой: устанут — и тогда короткой будет та тропа к кошмарам и гнилью.

Король твердит: его любовь — бесценный редкий дар…

Но я люблю тебя сильней — и я его убью.

О ведьме пустыни

Среди песков не удержал в горсти свой гнев, своё желанье отомстить, последний яркий отголосок воли — всё хлынуло наружу, точно кровь, и словно гнило заживо нутро…

…лишь я случиться этому позволил.

Пустыня убивает не спеша: сперва к пескам потянется душа, затем в лохмотья обратится тело — и ведьма повелит тебе служить, коснётся, усмехаясь, самых жил и выведет бесстрашно за пределы.

И больше уж не будет ничего: глазниц ли тьма, распоротый ль живот — она сочтёт тебя других желанней, упрямая, потащит за собой, и чары на тебя обрушат боль (ты никогда её не ведал граней).

Танцует ведьма, шелестят пески — а я, не помня горя и тоски, тону и вязну здесь, в её обиде, один средь многочисленных могил. Я ведьму крепче жизни полюбил —

и, точно суку-смерть, возненавидел.

Русалочка

Милая, ты принцесса — держи лицо.

Ветер приносит моря солёный запах, сказочка оказалась с плохим концом, выход один — опять дотянуть до завтра. Сёстры скорбят в глубинах который год — ах, ну зачем решила ступить на берег? В замке никто не слышит твоих шагов, в замке никто ни капли тебе не верит.

Море шумит — но тихо внутри тебя, мёртвое сердце не разбудить и буре, пленницей быть, смирившись и не любя, можно и в шёлке розовом, и в гипюре. Давит корона вновь на высокий лоб, принц преподносит жемчуг и просит сына, ты опускаешь голову — прятать злость скоро, должно быть, станет невыносимо.

Милая, ты принцесса — держись, держись.

Замок стоит у берега, тих и вечен, море назад твою забирает жизнь — больше за путь домой расплатиться нечем.

Наемница

Сколь бы долго ни вилась нить, напряжённая, как струна, я иду за тобой в тени и плачу за тебя сполна. В удовольствие мне служить, в удовольствие убивать, если хочешь чужую жизнь — с плеч покатится голова, в нашем мире стальной доспех выше ценится, чем тепло…

И под вечер не тянет петь, и кладёт на холодный лоб смерть мозолистую ладонь — мы союзницы с малых лет.

Позабыла про отчий дом и родных отдала земле — а теперь за тобой иду, сердце заперто на засов, отвожу от тебя беду, стерегу беспокойный сон. Пусть же мимо себе течёт время быстрое как река —

где не властен ни бог, ни чёрт,

нет острей моего клинка.

Монеты

Мать сказала когда-то: «Пусть плещется боль в синем взгляде — в неё ты не верь, смерть хитра и умело играет с тобой, прячет пару ножей в рукаве, смотрит строго насквозь — и никак не забыть, если видел, холодный прищур…»

И тогда я решил: раз любимец судьбы — непременно я смерть разыщу.

Будто родич меня обнимал жаркий юг, север встретил насмешкой и льдом. Не оставил за годы мечту я свою повстречаться с великой бедой, только смерть обходила меня, хоть убей — иронично, не правда ли, друг? Не звала по ночам, улыбаясь, к себе, не вела непростую игру.

Время шло, и я дальше ступал вместе с ним — и однажды мне встретился вор. Я запомнил навек, что шептал он в тени, как делился со мной волшебством: «Вот, приятель, возьми — мне известно, что смерть любит больше, чем за нос водить».

На ладонь мне легла, тихо звякая, медь — и в момент закололо в груди.

Я был счастлив — пусть тело оставила жизнь, ни упрёка вослед не сказал — лишь монеты, которыми так дорожил,

попросил положить на глаза.

Ведьма-императрица

Не дрожи, будто лист на ветру, мой возлюбленный, мой император. твои люди, конечно, умрут — не настолько большая утрата по сравнению с той, что сама я вплела в эту жизнь, точно ленту.

Ты не видишь, как сходишь с ума — и не знаешь, как жду я момента рокового для наших земель: твой навек помутится рассудок, славный воин утонет во тьме и былая забудется удаль.

Я травила тебя так давно, что не помню, когда и решилась…

…Слуги стонут, сбиваются с ног, молят все о спасеньи души, но безумец всё громче кричит — кто позволил такому случиться?!

Ведьма вскоре исчезнет в ночи,

но появится императрица.

Перед казнью

Не заломили рук, не согнули выю — к плахе вели, до дрожи боясь коснуться, гнев растопил мне душу и сердце выел, всё, что найдёшь — смирения пару унций, доски скрипели, люди плевали в спину — после крестились, слышался нервный шёпот:

«Верно, король от ведьминой ласки сгинул».

Ветер трепал рубахи потёртый хлопок; кто-то кричал; привычно кривились губы. срезали косы — сложно суметь короче — и поднесли с водою последний кубок:

«Чёрный свой рот, колдунья, хотя бы смочишь».

Небо темнело невыносимо быстро — и ни один в безумной толпе не видел с пальцев твоих сорвавшейся крохи-искры…

Всё королевство ты утопил в обиде, всех горожан, ничуть не жалея, проклял — каждого здесь до старости ждут несчастья — но поступить иначе, скажи мне, мог ли?

«Переродишься — сразу же возвращайся».

Ведущая в погибель

Где ложь горчит на языке, становишься немой — считай, становишься никем, и лишь одно клеймо тебя, как прежде, выдаёт: «Изгнанница, держи!»

Пора ступить на тонкий лёд, спасти надеясь жизнь.

И ты идёшь — всегда одна, но позади толпа, где песен не поют о нас, там не придётся пасть, другое имя и судьба, и даже цвет волос…

О том, как ты была слаба, забыть не удалось.

Но что до памяти? Никто узнать тебя не смог, где вышел из рабыни толк, былое на замок запри — и век не открывай, других не подпускай, на родине давно мертва, а здесь — кому искать?

Толпится войско за спиной — отверженные, грязь, — на языке горчит вино. и, плача и смеясь, они кричат: «Веди, веди!», швыряют камни, медь…

Беглянка с пустотой в груди отряд ведёт на смерть.

Советник тирана

Ты хотел избавиться от меня, а теперь внимаешь с серьёзным видом, ты, хлебнувший горечи и обиды, повелел бы чашу свою принять всем, кто слишком близок и слишком глуп — только я ни то, ни другое, веришь?

Ты открыл мне в тысячу жизней двери, но заставил в гневе стоять в углу.

Нерадивый сын, нелюбимый муж — ты в моём лице увидал иного, после взяв иллюзию за основу, обернув в насмешку концом всему. Так теперь не смей отводить глаза и смотри, как я превращу в руины всё, что ты, меня полюбив, отринул,

всё, что я легко получил назад.

Вернувшийся из бездны

Ничего не видел там — лгать не стану, только прежний, веришь, как в воду канул, и никто не может меня узнать. я молил: пусть бездна подаст мне знак, пусть в любви и битве я стану лучшим!

Так она мою погубила душу, а взамен оставила пустоту да гнилого сердца неровный стук.

Где ступал я, слышался голос бездны — мне хотелось быть для неё полезным, и тогда вернулся я в отчий дом и пронёсся вмиг по нему бедой. Пел клинок в ладонях моих всё громче — стал я тем, кто миру конец пророчит, тем, кто видел в каждом лице врага, кто сильней чудовищ детей пугал.

А затем, забыв о тепле и ласке, под покровом ночи я в терем царский без труда пробрался — клинок сверкнул, на царя обрушился, на жену, беспощадный даже к чужому сыну, я легко людское в себе отринул…

…говорят, на троне злодей сидит

и уютно бездне в его груди.

Способный ученик

Ты научился читать по звёздам, видеть в огне судьбу, верил, что город спасти не поздно. Вырезанный на лбу, символ горел, насыщаясь, ярче, видимый только мной.

Маг-недоучка давно не плачет — слишком вокруг темно.

Нам приказали дождаться ночи, в тронный явиться зал. Ты королевичу смерть пророчил, глядя ему в глаза, я всё сжимала, дрожа, в ладони пальцы твои — солги!

…Как ни спешили к границе кони, сын короля погиб.

Гнев королевский подобен смерчу — завтра тебя казнят. Путь подмастерья давно очерчен: в перстне припрятан яд. Дверь отворится под утро; стража тело твоё найдёт.

Ты — до смешного правдив, отважен — ляжешь под мягкий дёрн.

«Умер колдун!» — застревает в горле. колокола звенят.

Милый мой мальчик, смешной и гордый,

ставший сильней меня.

Из грязи в князи

Я вырвалась, я вырвалась, я вы…

Стою лицом к стене, вздохнуть не смея, палач мой замер, напряжённый, змеем. Мне не сносить упрямой головы — пусть рубит. Пусть хохочут и кричат — я промолчу, спокойная, прямая.

Того, кто не боится, не сломают, а если и сломают — не сейчас.

Из грязи в князи — сложный долгий путь, я шла босой, и след мой был кровавым, не жаждала ни подвигов, ни славы, и не мечтала повести толпу. Я просто здесь — княгиня без земли, уставшая, израненная, злая, где я стояла, умереть желая,

там розы наконец-то расцвели.

Сделка с дьяволом

«Дай мне свободы, с бурею лишь сравнимой, дай мне любви, что пламени горячей. Стрелы врага пускай пролетают мимо, будто удача спит на моём плече. Дай мне богатств, чтоб слух приласкали звоном сотен монет, браслетов, златых цепей.

Пусть же правитель бросит к ногам корону и повелит горожанам плясать и петь, имя моё пускай не наводит ужас, но вызывает трепет и у бойца. Каждый, кому я прежде бывал не нужен, должен себя случайно проклясть в сердцах и умереть — конечно же, страшной смертью!

Справишься с этим, нечисть? Скорей ответь!»

«О, — отвечала я, — господин, поверьте, каждый мечтал наслать на кого-то смерть! Что же придумать проще? Готов пергамент — лишь распишитесь, миленький, тут и тут».

Кто одержим богатством, борьбой с врагами, тот зачерпнёт ладонями пустоту. Этот глупец, бесспорно, желал того же, что попросили тысячи до него, тьма так легко к нему забралась под кожу, тронула сердце — холодно и мертво.

Наш договор подписан — вступает в силу.

«Ну, каковы желания, господин?»

Если легко людское в себе отринул, будешь отныне жить с пустотой в груди, той, что нутро сжигает и тянет жилы, той, что влечёт к прохладе и темноте. Сколько всего я искренне предложила —

он ничего, бездушный, не захотел.

Самый страшный монстр

Я видела бушующее пламя, что пробудилось в глубине горы, и сердце, ледяное, точно камень, и на погибель выброшенных рыб, и чудищ с голосами слаще мёда, и ненависть, горящую в груди наследницы разграбленного рода, и рыцаря, что выбрал быть один.

Я видела людей, что хуже бесов, и бесов человечнее людей, и косточки похищенной принцессы в болотной застоявшейся воде, и ярость разгорающейся схватки, и тело, рассечённое по шву. Я помню сотни грёз, до боли сладких, и тысячи кошмаров наяву.

Я видела, как в зеркале смеётся создание — покорно и мертво. Под ласковым, привычным коже солнцем оно тебя боялось одного, хоть помнило и голову на блюде, и мрак и ужас пережитых битв.

Нет монстров беспощаднее, чем люди из списка тех, кто нас не полюбил.

Историю пишут победители

Раз бубенчик, два бубенчик — слушай сказку, государь.

Возложили мне на плечи неподъёмный, страшный дар — это я сейчас шутесса, а тогда была бойцом, что в походах землю месит и врагу плюёт в лицо. Шли со мною старый Якке, Рен и Ханья — близнецы, Змей, не раз бывавший в драке…

В общем, не отряд, а цирк.

Твой отец навстречу выслал лучших воинов, смеясь, не атака — меткий выстрел! Мы, конечно, вбили в грязь где-то три десятка, может, или больше — не солгу.

Ханье в грудь всадили ножик да оставили в снегу, Змей улёгся вскоре рядом, Рен, упав, не встал с земли…

Чтобы получить награду, с Якке нас поволокли как трофеи, в лагерь вражий — мол, добычу принимай. В город мы вошли под стражей, а за нами шла зима. Долго я копила силы, оставаясь под замком — и пощады не просила, не скорбела ни по ком, Якке знал, что я сумею нас освободить — и ждал.

Стал дворец ещё темнее. Твой отец в тени блуждать так привык, что не горели лампы в нишах до утра. Меж садовых асфоделей я ждала, отринув страх — я хотела на свободу жизнь чужую обменять…

Якке, дрянь, подругу продал — там и вышли на меня.

Раз бубенчик, два бубенчик — сердце замерло в груди,

если будешь человечен, никогда не победишь.

На этой службе я служу себе

Во дворе расцветала вишня, и дышалось совсем легко.

Я ступала почти неслышно, первым названная клинком, на поклон к королю явилась и приникла к его руке — у тирана просила милость, у убийцы в златом венке. Говорила, что буду рядом, даже если придёт война, ни огня не боясь, ни яда — безупречна, отрешена.

И король мне, конечно, верил — только скалился да кивал.

Открывали любые двери мной подобранные слова, а когда приходила молча, там привычно справлялся меч. Взгляд правителя — хищный, волчий, — не сумел бы его сберечь, ведь за ним не таилась сила — лишь простой и понятный гнев.

…смерть бывает такой красивой, коль прикажут клинку звенеть.

Милость победителя

Ты явился за мной — «поднимайся, пора» — не оставив исчезнуть ни шанса, после вывел под вопли толпы из шатра.

Люд кричал, но никто не вмешался — все боялись и ждали, когда наконец сталь коснётся заточенной стали, и смотрели, как меч, обнажаясь, звенел, в плоть доспехи всё крепче врастали.

Каждый год мы сходились — неистовый юг, отрешённый, задумчивый север. Каждый год я ловила улыбку твою, и бурлили азарт и веселье в ледяной, будто вечность застывшей крови, был клинок продолженьем ладони…

Ты как будто подначивал — ну, оживи! — разговорчив, смешлив, непреклонен.

Длилась битва три дня и три ночи; затем я ушла по кровавому следу за врагом, растворившись легко в темноте, уступив без раздумий победу. Долг вперёд меня гнал, точно хищная плеть — я же выдала бремя за милость.

…мне хотелось, чтоб ты не успел пожалеть о мгновеньи, где я появилась.

Убивший дракона

Когда почувствовал жар металла и в горле пламя заклокотало, вошло под рёбра стальное шило, тогда-то поняли все:

свершилось.

«Дракон вернулся! Ведите жертву!» — не ведал проще мой край сюжета, я знал, конечно, что так и будет. Вокруг всё громче шумели люди, тащили девку в лохмотьях с воем — а рядом гасло ещё живое.

Исчезли когти, клыки и крылья, и чешуя, что прочнее рыбьей, а после вмиг испарился гребень. Багровый месяц взошёл на небе и ослепил колдовскою вспышкой…

Ничком недвижный лежал мальчишка — дракон, которого я прикончил. Признаться честно, ещё дракончик.

Народ с восторгом встречал героя — мол, новый как-то получше скроен, острее зубы, глаза поярче.

…А я всё думал:

сейчас заплачу.

Неизбранная

Эта ноша вовсе и не моя — за тебя глотаю, не морщась, яд, за тебя на плечи взвалю вину,

за тебя отправилась на войну. Там смеялись: девка, куда тебе, испугалась, верно — аж волос бел, погляди, ладони твои дрожат — не держала, что ли, в руках ножа?

Я, седая с детства, всё дальше шла. На стальном доспехе моём зола, не осталось больше ни слёз, ни слов — помню только воина ремесло, и шептались в лагере по ночам:

«Дали б мне развеять её печаль — я б её любимой назвал женой, только ей, безумице, всё одно!»

Меч остёр и поступь моя легка, я смеюсь — а значит, жива пока, где царят отныне лишь боль и жуть, я к твоим победу ногам сложу, так возьми и чашу до дна испей. Ты принёс бы в жертву меня толпе и сожрать позволил бы, не жуя…

…эта ноша вовсе и не моя.

Проблема с миром

…но не было ни криков, ни наград. Никто отряд не встретил с поля боя и не забрал ни хромоты, ни боли — нам только сухо бросили: «Пора».

Я верила, что заслужила мир — но кто-то вновь толкнул врагу навстречу, здесь время убивает, а не лечит. Да, мы искали мира в нас самих и не нашли — и бросились вперёд, готовые, как прежде, насмерть биться.

Зачем ты обратил меня в убийцу? Зачем, смеясь, на тонкий вывел лёд?

Мне был доспех истерзанный велик — кому-то лат и вовсе не досталось. Я чувствовала горечь и усталость, и тлели вновь под рёбрами угли, и меч казался тяжестью веков.

К чему же из бойцов ты тянешь жилы?

Я верила! Я точно заслужила!

«Ты думала, всё будет так легко?..»

Тварь под маской

Эта маска снимется вместе с кожей — до того привыкший ты быть убийцей, знаю, мы с тобой, безусловно, схожи, только я ещё не меняла лица. Ты один мог зваться мне старшим братом, говорить: «Без маски ты — лишь пустышка».

Ты смеялся; близился день расплаты — был один из нас безрассуден слишком.

В королевстве люди тебя страшились: ты не ведал совести и пощады, в ход пускал умело стальное шило и порой не брезговал хитрым ядом, и богаты были твои одежды из шелков, из бархата и атласа, ты смешлив для монстра, до боли вежлив…

Эту маску срежу я вместе с мясом.

Верность/подлость

Да, я с тобой. чего же тебе ещё?

Краска моих вовек не коснётся щёк, сердце моё не дрогнет, не разобьётся. Предана господину, пока жива — вмиг подберу оружие и слова, раз для меня ты сделался ярче солнца, буду в бою стоять за твоей спиной, буду светить, коль станет кругом темно.

Так обо мне, прекрасный, тебе напели?

Да, я с тобой — покуда желаю так, стану в глазах друзей и врагов свята, буду как тень, пока не достигну цели. Имя моё всё чаще начнёт звучать — «Дай избежать мне дьявол её меча!», «Дай мне судьба не встретиться снова с нею!».

Ярче пылает камень в моей груди — ложь, сквозь года растущая, победит,

так твой народ полюбит меня сильнее.

Завистливая сестра

Я кричала ей вслед: «Уродина, потанцуй!» — и корона была чудовищу не к лицу, но приказ короля исполнить велели точно, оттого-то она и села тогда на трон и укрыла своё гнилое насквозь нутро за доспехом стальным, простецким, однако прочным.

И зажала всю власть уродина в кулаке — рядом с ней мне пришлось как будто бы стать никем, словно мы не родные сёстры и кровь не та же. И боялись её повсюду — и чернь, и знать, и горели костры, и пухла её казна, и дежурила днём и ночью в покоях стража.

Я пришла к ней, укрыв под юбкой резной кинжал — если так ненавидишь, руки не задрожат и удар нанесут смертельный быстрее ветра. Я сказала: «Сестра, будь смелой, не прячь лицо, расскажи, как смогла управиться ты с отцом? наступила пора убийцу призвать к ответу».

Хохотала сестра — нежней скрежетал металл: «Ты готова услышать правду? Да будет так! Лгать не стану тебе — свела короля в могилу. Я травила его годами, копился яд — все кувшины с вином из погреба смерть таят. Всё равно ты его, прекрасная, не любила».

В этот проклятый миг я вспомнила, что она угощала меня нередко — и дотемна мы сидели с ней в тронном зале, за кубком кубок осушая; и зло горели её глаза, мне казался чужим и страшным знакомый зал…

Я качнулась;

она в усмешке скривила губы.

Тот, кем я стал

…и шёпот стих, как прибыл ко двору сумевший лишь одним касаньем рук заставить смерть разжать свои объятья. Одетый просто, в белое и лён, склонился в тишине пред королём.

«Как смерть ты победил, хотели знать мы».

Он фыркнул и отбросил прядь со лба: «Я знал, что такова моя судьба — и всё же почему-то ждал иного. Да, смерть пришла, надеявшись забрать, уверенная: я — обычный раб, — и ночь спустя ко мне вернулась снова.

Она желала только говорить о том, какими красками горит рассвет в горах, о том, какой бывает река, не побеждённая никем, как луч танцует на моём клинке. Она была… живая.

Да, живая».

Король примолк, нахмурился сильней.

«Будь ты мудрей — разделался бы с ней! К чему, скажи, довольствоваться малым?»

«Обманывать не буду — смерть грозна. Но, думаю, то был хороший знак,

когда она меня поцеловала».

Он встал с колен, дотронулся до губ.

«Правитель, я не спорю — ты могуч, но смерть берёт любовью, а не страхом».

И он ушёл, и за его спиной летела смерть — холодная, как ночь,

и на полу осталась горстка праха.

Кошмар палача

Были мы, точно семья, близки — не позабыть никак.

Ты, оставлявшая мастерски всякого в дураках, князева дочка — меха и сталь, кольца с камнями, шёлк. Там, где разящий клинок блистал, люд за тобою шёл, там полюбил он тебя сильней, чем твоего отца.

…жалко, что дело всегда в цене, сколько ни отрицай.

Я — палача нелюбимый сын, в будущем — сам палач, с детства усвоил: держись косы, чувства подальше спрячь. Смерть милосердна — не станет лгать, в спину не ткнёт ножом, будет улыбчива, но строга.

…сердце сильнее жжёт.

Годы промчались, и твой отец видит в тебе врага. хищницей, запертой в темноте, стали детей пугать, стены темницы твоей прочны — крепче любых ворот, шепчут: во благо родной страны завтра прольётся кровь.

Князю дороже ребёнка власть, я исполняю долг. Меч, раскалившийся добела, кажется всем бедой — там, где обрушится он на нас, князь повелит: «Убей!»

…хоть бы о ком-то другом, княжна — только не о тебе.

Будь на моей стороне

Нещадно жмёт корсет, в покоях нет покоя, и если яд в вине, тогда плесни ещё, годами под ребром не бьётся и не колет, корона тяжела, закрыт последний счёт. Так хочется отдать престол, не пререкаясь, бесславно уступить, не обнажив меча, и век не помнить лиц, что всё вокруг мелькали, когда меня вели сюда —

а ты молчал.

Корона тяжела — но как была желанна! Я думала, что здесь хоть что-то обрету, и сделалась сильней, и затянулись раны. Я в зеркало смотрю — и вижу пустоту. В поклонах спины гнут послушно незнакомцы, прикажешь им скорбеть — внимают и скорбят, а в темноте тоска шипит, смыкая кольца. На этой стороне есть всё —

но нет тебя.

Брат и сестра

Я пришла с востока, дикого и злого — просто оборванка с пустотой в глазах, что брала годами верность за основу, но о ней ни разу не могла сказать, там, где мы расстались, от тебя на память мне остался с прядкой чёрной медальон.

Я пришла с востока, пожелав исправить всё, чего коснулось лжи твоей гнильё.

***

«В городе убийца, дверь запри покрепче! говорят, что это князева сестра…» — вот о чём всё чаще горожане шепчут, в глубине зрачков их оживает страх. Сердце стало пылью и давно не бьётся, я смотрю на замок, голову подняв.

Ты хотел, прекрасный, воссиять, как солнце, но решил, что сможешь позабыть меня?

В городе убийца, закрывайте двери — только замок полон потайных ходов. Если бы сумел ты в месть мою поверить, знал бы, что однажды будет взыскан долг.

***

Были мы как будто стороны монеты — ненависть и радость, злоба и любовь. В замке, что не ведал солнечного света, слышала я только звук твоих шагов, двинувшись навстречу, ты смотрел с усмешкой, чудилась в знакомом взгляде теплота.

«Если ты желаешь отомстить — не мешкай!»

Что ж, не тот мой братец, да и я не та. Выдох, взмах и росчерк — песенка допета, плащ набряк от крови синий с серебром…

Были мы как будто стороны монеты,

в сотый раз упрямо вставшей на ребро.

История не про меня

Повстречались мы на севере, где век пахло порохом, несчастьем и гнильём. Там и выложил я козырь в рукаве — ну, историю.

Конечно, про неё.

Я служил в её отряде в том году — помню, парни говорили: «Повезло! Уж она-то из любого выбьет дурь — у неё дела вперёд красивых слов!». Да, завидовали, что ещё сказать — только зависти не стоил этот бой…

Войску шёл навстречу маг, глядел в глаза — и волною нас захлёстывала боль, и хотелось мне бросаться на своих, я и ей бы под ребро вонзил кинжал!

Только чары отступили, маг затих, и услышал я:

«Держаться! Не дрожать!»

Мы забрали пару сотен, не солгу — все под нашими клинками полегли, но улыбка не касалась тонких губ, и она не танцевала в той пыли — победителей в столицу повела, не смеясь и не беседуя ни с кем, чтобы замок королевский сжечь дотла…

Посох мага и теперь в её руке.

Его бывшая тень

Лишиться тени просто до смешного — проводишь быстрый, небольшой обряд, спустя две ночи повторяешь снова…

…то было на исходе ноября. Зажглась свеча, во мраке прозвучали под рёбра проскользнувшие слова, и захлестнуло злостью и печалью, и связь хозяин тени разорвал.

Где я скиталась, там меня не вспомнят ни короли, ни воины, ни чернь, где я блуждала в лабиринтах комнат, мечтая гибель мести предпочесть, там гнев легко одерживал победу. Я имя обрела, девиз и цель.

Я знала, что меня хозяин предал, и видела усмешку на лице.

Тень обернулась духом, полным злобы, и возвратилась в город, не боясь, не ведая ни жара, ни озноба, отбросив ложь и слабости, и грязь. когда мы повстречались на закате, я знала, что останется один.

Я помнила слова «умри» и «хватит»,

но напрочь позабыла «пощади».

На балу

Веер до хруста в тонких сжимая пальцах, смысл о неслучившемся горевать?

Хочется выйти, не дожидаясь танцев, в горле застряли колким комком слова, воздух пропах отчаяньем и корицей, в сторону шаг — а юбки шуршат, шуршат…

Нет ничего, что сможет помочь забыться, если от страха рвётся в груди душа.

Платье длиннее, чем бы того хотелось, алый как будто вовсе и не к лицу. Шёпот чужой — награда твоя за смелость: «Прочь беспокойство, девочка, потанцуй». Взмах, пируэт — к себе приковала взгляды, словно огни, чужие горят глаза, ты ко всему готова, не ждёшь пощады — но до чего же тесен огромный зал…

Веер до хруста в тонких сжимая пальцах, сможешь к чужому сердцу найти ключи?

…полуулыбкой ломая незримый панцирь, он на тебя посмотрит — и промолчит.

Русалочка

Сердце алеет на рукаве, кто б ни украл его.

Если разлюбишь меня — развей пепел над гладью вод, море, как прежде, тебе поёт — только не обо мне, в твари, украшенной чешуёй, больше ни капли нет от человека, что был с тобой.

Только не плачь, мой принц.

Пена морская приглушит боль; нечего говорить — так помолчи у воды, прошу, рядом в последний раз. Ночью стихают и страх, и шум, звёзды из серебра вновь засияют для нас двоих, станет в душе легко…

Принцу — иную судьбу кроить,

мне — обретать покой.

Омут

Помнишь девок двоих, утопших минувшей осенью? Говорили тогда: злодеи их в омут бросили.

Сожрала их вода, а нынче вернула мёртвыми, погляди-ка, Любаша крутит, как прежде, бёдрами, только сердце её не бьётся — гнилушка склизкая.

Подойди, не боись, обнимешься с Василискою!

Холодна и мокра — так ты не растаешь вроде бы, раньше страсть как хотел, теперь же зовёшь уродиной, что случилось, родной? Алеет пятно на вороте…

Скольких ты погубил — мы всех повстречали в омуте.

Император и ведьма

Не дрожи, будто лист на ветру, мой возлюбленный, мой император. Твои люди, конечно, умрут — не настолько большая утрата по сравнению с той, что сама я вплела в эту жизнь, точно ленту.

Ты не видишь, как сходишь с ума — и не знаешь, как жду я момента рокового для наших земель: твой навек помутится рассудок, славный воин утонет во тьме и былая забудется удаль.

Я травила тебя так давно, что не помню, когда и решилась…

…слуги стонут, сбиваются с ног, молят все о спасеньи души, но безумец всё громче кричит — кто позволил такому случиться?!

Ведьма вскоре исчезнет в ночи,

но появится императрица.

Эвридика

Вот ты идёшь, и льётся потоком речь, души дрожат от зависти и обиды. «Ей, — говоришь, — прекраснейшей, на заре солнце ловить, не в логове у Аида». Ты замолкаешь; сухо кивает бог, тронутый словом вплоть до гнилого сердца.

«Может, ещё не вышел девчонкин срок. Может, ей дать подняться да отогреться?»

Вот ты идёшь с улыбкою на лице — скоро сплетутся крепче родные судьбы, славься, герой, бескровно сразивший цель, нет никого, кто наглость его осудит. Солнечный луч танцует в конце пути, но не хватает храбрости пары унций.

Вот я иду — шаг мёртвой до боли тих — зная, что ты

осмелишься обернуться.

Меч и Мор — сталь

Я видел сон — мне снилась сталь,

лишь сталь в чужой руке. Моя история проста — как сделаться никем; стирает память имена (а в их ряду моё), жизнь бесконечна и темна, пропахшая гнильём.

Что было дальше? Хмурый вождь сжимает рукоять, и льётся кровь, и льётся ложь — и страшно потерять всё то, чего давно лишён (как горько и смешно!).

Накинув плотный капюшон, судьба уходит в ночь.

Она вернётся — но с тобой — и приведёт ко мне, тогда-то и отступит боль — клинку пора звенеть. Я видел сон — мне снилась сталь, что впитывала яд...

Меча история проста —

им обернулся я.

По роману Дары Ронан "Меч и Мор"

Меч и Мор — плоть

Куда б меня проклятье ни вело, дорога упирается в тупик.

Касание сильнее тысяч слов и горячей расплавленной цепи, и, если не позволят мне уйти, подохнут в муках прямо на тропе, далёк и тяжек путь, а голос тих, и в смерть я облачилась, как в доспех.

Мы встретимся однажды — сталь и плоть, в нём жизни будет больше, чем во мне, накопленное выплесну тепло, покуда он не остаётся нем. Пусть нити судеб рассечёт клинок — я перережу сотни, раз должна.

И вновь в пути, и вновь кругом темно — никто не станет горевать по нам.

Куда б меня проклятье ни вело, дорога упирается в тупик. Я улыбаюсь — весело и зло, проклятье спит — до первых ши, но спит, а он идёт со мною, не боясь, во взгляде сталь — в потёртых ножнах сталь.

И странная, причудливая связь даёт забыть, что жизнь моя пуста.

Ведьмина сестрица

Топор блестит, наточенный донельзя.

— Живее, ведьма. Будет что сказать?

В толпу гляжу — моя сестрица Эльза вблизи стоит, боясь поднять глаза. Она лгала всю жизнь — лгала умело. Конечно, ей поверили, не мне…

Да, ведьма я — но дар мой с детства белый, вступить я не посмела в круг теней.

Она молчит — и двинуться страшится, лишь губы чуть в ухмылке изогнув. В овечьей шкуре прячется волчица, и ждёт, когда же я пойду ко дну. Но вот качнулась Эльза — и на нежном лице румянец вспыхнул, как рассвет…

Я знаю, как цепляться за надежду, пускай и позабыв о волшебстве.

Она молчит — и держится пока что, но скоро, вновь качнувшись, упадёт, рассыплется песчаной хрупкой башней, осядет на травой заросший дёрн. Я не была к предательству готова — но представляла, сколько в ней гнилья…

Толпа роптала, ожидая слова.

Моим последним словом будет яд.

Гостья Холмов

Сестра, ты говоришь: кругом цветущие сады, а впереди — златой дворец, где ждёт тебя любовь.

Но лишь моргни — и эта ложь растает, точно дым. Во мраке на могилах тут растёт болиголов, утратил замок прежний лоск: одна среди руин, забыта, будешь ты блуждать, покуда не падёшь.

И настоящий дьявол — твой светлейший господин, и полон злобы взгляд его, оскал — что острый нож.

Здесь пышной зелени полно, цветущей на крови, срываешь яблоки с ветвей — и слышен хруст костей. Быть может, только я смогу тебя остановить, ведь ожидает впереди не мягкая постель. Холмы лишь тешатся тобой: устанут — и тогда короткой будет та тропа к кошмарам и гнилью.

Король твердит: его любовь — бесценный редкий дар…

Но я люблю тебя сильней — и я его убью.