Кленовое яблоко

Я успею взлететь. Я смогу

Сделай сказку, мой бог, Сделай сказку, Для себя из садов и дворцов. Посади бересклет и вейгелу, И чтоб лампа в окошке горела, Освещая работу творцов. Посели в своем замке принцессу, Напиши с ней полтысячи книг. Опусти дымовую завесу, Чтобы в сказку никто не проник.

Сделай маску, мой бог, сделай маску. Для меня из металла и лжи, Сделай вид, что дурак и жесток, Зли меня, преподай мне урок, Верно, нечего мной дорожить. Я смотрю через маску, сквозь дым, Сброшу хищнику часть на бегу, Я давно тебя знаю другим. Я успею взлететь. Я смогу.

Тут фиаско, мой бог, тут фиаско. Тот, кто мир создает - не жесток. Кто умеет творить и любить, Кто способен любимой служить, Тот действительно правящий бог. Не обманешь, отдашь, что должно: Морю сеть, солнцу греть, птице петь, Другу грустному смех и вино. Ну а мне - убежать и взлететь.

Хватит спать, душа-государыня, Настоящие ангелы не каменны...

Кленовое яблоко

Печаль моя.

Прости.

За то, что в текст

перенесла, что создавать нельзя.

За то, что пешкою наивною пошла

С уверенностью по пути ферзя.

Я просто клена лист подобрала

И яблоком прилюдно объявила,

В какой момент игра переросла

Во что-то, что мне было не по силам?

Я встала перед замком и рукой

Глаза закрыла. Из стекла звезда

Меня разрезала. Прости.

На твой покой

я посягать не смею никогда.

Я не люблю.

Я одержима.

Всё

неправда, что пишу и знаю.

Я яблоко кленовое грызу,

Я в тексте без сюжета исчезаю.

Твой образ иллюзорный, боль моя,

Всего лишь совпадение с тобою.

Отказываюсь, бог мой, от тебя.

Отказываюсь.

Август.

Полночь.

Море.

Легенда о зеркале из обсидиана

Шепчет он в зеркало, камень подернут дымкой:

- Долго ли будешь терзать меня, сердце-льдинка?

Видишь ты - я убежал аж до края света,

видишь ли - я в жены взял себе Леди Лето,

сколько же будешь манить меня, злая льдинка,

я никогда не любил тебя, невидимка,

я никогда не хотел тебя, не желал,

я бы тобою и даром не обладал.

Что от тебя ни слово - то злая шутка,

мне на тебя и смотреть-то, поверишь - жутко,

ты не тепла, не красива, не то, что Лето,

и мне наплевать, что ты пропадаешь где-то.

Так он шептал день за днем, а его жена

молча ходила вокруг, всё как тень бледна.

Знала она одно - из земли снегов,

елей, речного льда и полубогов -

он только зеркало это с собою взял,

с ним говорил и у сердца его держал.

Зеркало кто дарил, кто полировал,

обсидиан любовью зачаровал,

смотришь в него и видишь себя таким,

каким тебя видит тот, кто тобой любим…

Эхом за мужем шептала и Леди Лето -

ты отпусти иль умри, но забудь про это.

Пусть он увидит в камне твоем проклятом,

что ты не любишь его… В этот день, с закатом,

зеркало в руки взял и упал без силы,

только твердил, что льдинка его в могиле.

Что он увидел там, в зеркале каменном?

Только себя, себя окаянного.

Лишь человека со всеми своими пороками,

слабостью, старостью, в общем, совсем одинокого.

Молча жена посмотрела ему в лицо

и отвернулась, с руки уронив кольцо...

Меня искренне любят

Меня искренне любят

Очень странные добрые люди,

Одержимые котами и кошками.

Идут в мою темноту,

Прикасаются, словно к коту,

Истерзанному жадными блошками.

Гладят ласково, просят не уходить,

Обещают жалеть и кормить,

Никогда не выгонять на улицу.

И я верю добрым рукам,

Ласковым карим или серым глазам,

Ем с благодарностью курицу.

Терплю противоблошиную ванну,

Не прыгаю по дивану,

Стараюсь быть ночью тише...

Но – каждый раз внезапно –

Я снова одна. Непонятно.

На чьей-то поехавшей крыше.

К сказке Оскара Уайльда Соловей и роза

Петь, ощущая, как шип в сердце проходит все дальше -

Это и значит любить. Делает ангела падшим,

Делает бога другим, делает море огнем

Кровоточащее сердце с шипом заточенным в нем.

Но исключительно если вместо агонии крика

Льется прекрасная песня в цикличности этого мига.

Кровью питается роза, болью питается песня,

Шип продвигается в сердце - это рецепт, это честно.

Я соловей, моя роза, пусть я немного фальшива,

Пусть я удачливей в прозе, пусть не настолько красива,

Пусть моя странная песня хрипом в ушах отдается,

Пусть всем неинтересно, стих этот с ритма собьется -

Но я пою во все горло, к шипу прильнула теснее.

Небо становится черным... Только бы роза краснела.

Страница в соцсетях

Когда ты мне не пишешь слишком долго,

и потолок уже в следах от ног,

и головой пробиты стены дома -

тогда иду я на твою страницу,

чтоб посмотреть, как у тебя дела,

и почему, зараза, ты не пишешь.

Увижу снова галочку “друзья” -

и временно становится полегче.

Мы все еще друзья, ты будто рядом...

Вот так же я годами заходила

На старую страницу у подруги,

Которой больше не было в живых.

И ей порой писала: “Я скучаю”...

Стой, мой божественный...

Стой, мой божественный. Больше не буду гнаться.

Ты существуешь, пока я не догнала.

Хищник на самом деле не должен сражаться.

Он лишь обедает, в этом-то все дела.

В вальсе участвуют двое, в охоте двое,

Двое, как минимум, я же была одна.

Это не флирт. Не-до-ра-зу-ме-нье такое.

Мне показалось, я вовсе не влюблена.

Рот раздирает дыхание, воздуха мало.

Я как собака, упавшая на бегу.

Запах твой, крови биенье, я так мечтала

Впиться в тебя, влиться. Но не могу.

Можно себе твердить – виноград-то зелен.

Можно другой взять след. Это все не ново.

Хищник остался голоден и растерян.

Стой, мой божественный.

Больше тебе ни слова.

Ничего я не помню

Если веришь в добро, можно ль плач в темноте не услышать? Так легко сделать вид - это дождь барабанит по крыше. Так легко отвернуться - как будто своих проблем мало. Сколько нас, одиночек, кого еще жизнь не сломала?

Так зачем я бегу каждый раз чью-то душу баюкать, чье-то сердце собрать по кускам, в теплый шарфик укутать? Мне несложно кормить, говорить и лечить, разделить чью-то муку…

Но бродячий котенок кусает испуганно руку.

После были звонки, сообщенья, ужасно, ужасно, я совсем не такой, ты должна все забыть, все напрасно. А потом тишина, только фото домов в Амстердаме, никаких больше слов, только фото и сплин на прощанье.

Не тревожься, дитя моё, спи, ничего я не помню. От жучков-древоточцев мои изнывают ладони, или это дорожки от слез от твоих, я уже не спрошу.

Я об этом уже никогда ничего не пишу.