Калейдоскоп

Феникс

Я проснулась, и мир загорелся огнём –

Невероятным, безумным, зелёным,

Что пролетел, будто смех над землёй,

Над головами смиренными клёнов.

Мир утопал в шелестящей тиши.

Полон со дна всколыхнувшихся красок,

Он каждой гранью ожившей души

Рвался за грани пустующих масок.

Вместе с собой он хотел разбудить

Улицы гул и прохладу окна,

Фениксом между мирами парить,

Выпив пред тем хмель апреля до дна.

Мир загорался, сжигая себя,

Неподражаемый в буйном цветенье,

Сброшенный с борта календаря

Новой весны и творец, и творенье.

Когда земля придёт в себя...

Когда земля придёт в себя

От долгой, тёмной зимней комы,

Я буду звать и ждать тебя,

Так, будто мы давно знакомы.

Я разыщу тебя в толпе,

Промёрзшей, обморочной, зимней.

Я буду ждать тебя везде:

В очередях и в магазинах,

На остановках, где трамвай

Не появлялся уже сутки.

Он не дурак – ушёл в свой рай,

Где мы меж строк лишь промежутки.

Я буду ждать тебя везде

И в темноте забытых станций

Схвачу за горло тишину,

Чтоб наконец с ней поквитаться.

Я буду ждать тебя везде

И, вглядываясь в светофоры,

И в их бессмысленных глазах

Искать поддержки и опоры...

Но светофоры

На нашей улице в слезах.

Я буду ждать тебя везде,

И в ветре слышать твоё имя,

И ждать, пока надежда стынет,

Как прах.

На перекрёстках, в переулках,

Где ветер отдаётся гулко,

Сводя с ума,

Я буду ждать,

Пока не стану ветром

Сама.

Моя жизнь тосклива

Моя жизнь тосклива,

Как салат из брюквы.

Выйти, что ли, в поле

Потоптать горох,

Где луна, как слива,

Горька и червива,

И запить на воле

Мою грусть и горе

Водкою из клюквы,

Закурить полынью,

Чтоб душа не ныла,

Подавив невольный

И тяжёлый вздох?

Жизнь – как узор персидского ковра

Жизнь – как узор персидского ковра:

Не бессердечна, но и не добра.

Мы не рабы в ней, но и не цари,

А только миражи в мирской пыли.

Жизнь – как узор персидского ковра.

И счастье, и несчастье – всё случайно.

Последняя страница в книге дней

От наших глаз надёжной скрыта тайной.

И раз мы ничего не в силах сделать этим,

То остаётся наслаждаться лишь сюжетом.

Жизнь – как узор персидского ковра.

Терпкий вкус осенних листьев...

Терпкий вкус осенних листьев,

Горький запах трав.

Воздух ароматно-чистый –

Неба с влагой сплав.

Осень, забери надежды,

Опои вином.

Пусть надежды, как и прежде,

Спят спокойным сном.

Осень, дай воды напиться

Из твоих дланей:

Ветер снов моих кружится

Ярче и сильней.

Терпкий вкус осенних листьев –

Клавиш золотых.

Осень, дождь проси пролиться

И сыграть на них.

Поэту

Скажи, поэт, невольник слов, что ты хотел сказать?

Какой неведомой тоской опутать нас опять?

Себя я обмануть не дам, и, как ты ни крути,

Ты мне, поэт, расскажешь сам окольные пути

Той мысли, что блуждает вдоль по лабиринтам слов

И жаждет сбросить тяжкий груз критических оков.

Смотри, не отводи глаза: я точно знаю, лжец,

Что «серп» в твоих стихах – не серп, а «жнец» – совсем не жнец,

Что два плюс два равно пяти, а восемь значит три.

«Свеча, погасни», – пишешь ты, читай – «светлей гори».

Ещё не заблудился ль сам ты в лабиринте слов?

Язык твой тонок и остёр, но, жаль, совсем не нов.

Мой бедный искренний поэт! Я слышу голос твой.

С чернилом пахнущих страниц зовёт он за собой.

Твой слог – бесхитростный, простой – мне друга заменил,

И хоть зовут тебя – поэт, ты человеком был.

Пиши без хитрости, простым, правдивым языком,

Чтобы учёный стиховед не мучился потом,

Гадая, что и как в стихах нам стоит понимать,

Да так, что их потом совсем не станешь ты читать.

Ноябрь

Ноябрь пришёл, как вор в ночи,

Украл у листьев цвет.

Идёшь по улице Москвы –

Её как будто нет.

В руке продрогшей пляшет ключ –

Замка не отомкнуть.

Тяжёлый осени сургуч

Ложится мне на грудь.

Листва трепещет, ждёт зимы

И мечется в пыли.

Такими листьями и мы

Когда-то быть могли.

Зима придёт и всё сметёт,

Москву, как под венец,

В фате из снега поведёт

Без вальса и колец.

Я минуту назад был рад...

Я минуту назад был рад,

Что врага в один миг одолел.

Чей-то сын, или муж, или брат

Предо мною лежит на земле.

Мне б домой повернуть назад,

Только путь мой ветра замели,

Чей-то сын, или друг, или брат

Предо мною лежит в пыли.

Ждёт меня не дождётся мать

Среди моря родных полей.

Как бы сыну её не спать

На чужбине в сырой земле!

Миновала война, но сон

Беспокойный всё снится мне:

Будто слышится слабый стон

На чужбине в сырой земле.

«Франц»

Враг мой, друг мой! Что же ты наделал?

Отчего ты дал себя убить?

Твою душу разлучившей с телом

Ране в моём сердце не зажить.

Враг мой, друг мой! В том окопе были

Только ты, да я, да холод тел.

И на нас, в земной погрязших гнили,

Даже Бог, наверно, не смотрел.

Враг мой, друг мой! Мы тогда с тобою

Оба не хотели убивать.

Но труба звала призывно к бою,

И кому-то было начинать.

За моей спиною смерть стояла,

Час ждала… И вот пришёл ей срок.

Нет, не я! Она в тебя стреляла!

И она взвела тогда курок!

Враг мой, друг мой, я не тот, что прежде…

Я войну проклятую кляну,

Что наш мир и наши все надежды

Предала на алтаре своём огню.

На войне мы все себя теряем

Понемногу каждый день и час,

В мире гнева, скорби и печали,

Где давно решили всё за нас.

Милый враг, наверно, очень больно

Погибать от ран во цвете лет?

Но с тебя войны уже довольно.

Ты ушёл туда, где боли нет.

Ты погиб, а я – живая рана.

Прежний ты, а я уже другой.

Миру, пьяному мертвецки от обмана,

Я скажу, что он тому виной.

Отгремит война, напившись крови –

Я найду ту землю, где спишь ты,

И, презрев навязанные роли,

На могилу положу цветы.

Воздушные каравеллы

Есть красота незримая в печали,

Поэзия – в звенящей тишине.

Я помню: полдень. Небеса молчали,

И облака на их тонули дне.

Я помню: лето, солнце, поле,

Медведицей свернувшись в тишине,

Мир спал, и, вырвавшись на волю,

Тонули облака в небесном дне.

Шли облака по небу вереницей

Степенных, светлых, белых каравелл,

И ветер, мимо пролетавший птицей,

На дне заснуть в их парусах хотел.

Шли облака: степенно, величаво,

Не ведая ни радости, ни слёз,

И в чрево неба, к вечному причалу,

Их ветер на волнах своих унёс.

Шли облака, а я смотрела в небо,

И на одной из лёгких каравелл,

Один из тех, кто плыл по небу в небыль,

Сквозь дымку солнца на меня смотрел.

Шли облака, а я смотрела в небо,

И думала о белых кораблях,

Что растворились в золотистой неге,

В запретных, тайных солнечных далях.

La chanson des feuilles mortes

Ma mélancholie, si belle,

Ma mélancholie, si frêle,

Comme une larme sur une joue,

Comme un tout petit bijou.

Et je voudrais danser dans la pluie

Rêvant du bonheur qui s'en fuit

Et je voudrais tenir la main

D'un personnage imaginant.

Ma mélancholie s'étend,

Elle me parle, elle me prend

Par la main et mène ailleurs,

Où la vie se brise en heures.

J'en ai assez de m'dépêcher,

Comme je voudrais aller chercher

Les feuilles mortes dans le bois,

Tout fatiguées d'une vaine foi.[1]

[1]Песня опавших листьев

Моя меланхолия такая красивая,

Моя меланхолия такая хрупкая,

Как слеза на щеке,

Как маленькое украшение.

Я хотела бы танцевать под дождём,

Мечтая об ускользающем счастье,

И держать за руку

Вымышленного персонажа.

Моя меланхолия становится всё больше.

Она разговаривает со мной, она берёт

Меня за руку и ведёт туда,

Где время разбивается на часы.

Я устала спешить.

Я хочу пойти в лес искать

Опавшие листья,

Которые тоже устали от напрасных надежд.

Ты – весна в моих объятиях

Ты – весна в моих объятиях,

И, когда стоишь напротив,

Я хочу одновременно

Петь и умереть от счастья,

Перемешанного с болью,

Ведь любить тебя –

Почти что

Летний жар держать в ладонях.

Ты молчишь, и в моём сердце

Дует злой ноябрьский ветер

И становится всё крепче.

Сквозь распахнутые дверцы

Проникает в моё сердце

Холод злой зимы суровой.

По утрам напоминаешь

Ты растрёпанное солнце:

Будишь, греешь, спать мешаешь,

Будто луч зари бессонной,

Розовой и воспалённой,

Напролёт всю ночь мечтавшей

И решившей вдруг под утро

Заглянуть ко мне бесстыдно

В приоткрытое оконце.

Я могу задёрнуть шторы,

Провалиться в тьму пустую.

Только помни: в те минуты

Я мечусь, как хлопья снега

Бьются в судорогах бури.

Я – зима, пустыня смерти,

Я – больной осенний холод.

Как бы ни был путь твой долог,

Приходи ко мне во вьюгу,

Приноси себя и лето:

Я без вас не существую.

Avant que vous sortiez

Avant que vous sortiez,

Allumez la lumière,

Pour qu’elle soit vivante

Au-dehors de la Terre,

Pour qu’on n’vous oublie

Pour l’instant.

Avant que vous sortiez,

Allumez une étoile…

Ou bien soyez-le!

Enlevez la voile,

Montrez,

Que c’est vous une étoile –

Maladroite,

Petite,

Banale –

Mais une étoile.

Peut-être un jour elle sera le soleil

Pour une univers étroite?

Et à travers

Cette petite univers

Votre étoile brillerait partout?

Avant que vous sortiez,

Allumez la lumière

Dans vous.[1]

[1]Уходя, зажгите звезду,

Чтобы она жила за пределами Земли,

Чтобы вас не забыли ни на мгновение.

Уходя, зажгите звезду…

А лучше станьте ей сами!

Сорвите покров! Покажите,

Что звезда – это вы!

Неловкая, маленькая, заурядная –

Но всё-таки звезда.

Может быть, однажды

Она станет солнцем для какой-нибудь

Крохотной вселенной?

Уходя, зажгите звезду

В своём сердце.

Let me gift you the flower...

Let me gift you the flower,

That grows in my heart.

Look: it smells really good,

But it's touchy and sharp.

Please, keep it in your hand

Even if you feel pain.

If you do, when it dies,

I will give you again

A new flower,

Grown deep in my heart.[1]

[1]Позволь подарить тебе цветок,

Выросший в моём сердце.

Погляди: он чудесно пахнет,

Но он такой хрупкий и колется.

Пожалуйста, держи его,

Даже если чувствуешь боль,

И тогда, когда он завянет,

Я подарю тебе новый цветок,

Выросший в моём сердце.

Отцветающий мак

Отцветающий мак

Превращается в землю.

Свет погасшей звезды

Светит тысячу лет.

Одну сотую долю секунды

Вселенная внемлет

И потом, равнодушная, просит ответ.

Добрый знак

Ляжет семенем в жизни борозды.

Из галактик каких

Тихим шёпотом слово «Привет!»,

Пролетая в минуту священные расстоянья,

Звучит?

И который из нас излучает

Таинственный свет?

Стихнет крик.

Надорвавшись, умолкнет сирена.

С глаз спадёт пелена,

Прозвенев на прощанье «Аминь!»

Если жизнь – это миг,

Мы должны всей душою

Вложиться в мгновенье,

В эту сотую долю секунды

С названием жизнь.

Гаснет свет.

Маков цвет,

Умирая,

Ложится на землю.

Все мы –

Разом в конце и в начале пути.

Расцвести,

В поцелуе срастись

С самым главным и важным стремленьем –

То, к чему каждый хочет

И должен...

Наверное, должен прийти.

Мемориальный зал Немуро

В мемориальном зале

Сто дуэлянтов пали.

В памяти поколений

Только сто пар сандалий,

Что у подножия стен

Тенью воспоминаний

Спят, позабыв страданья.

В мемориальном зале,

Там, за стеной, в печи,

Жгут чью-то ложь и зависть

Странные палачи.

Жгут полтергейсты страхов,

Страстную жгут любовь…

Здесь, под покровом мрака,

Всё повторится вновь.

В мемориальном зале

Заполыхает пламя

И опалит собою

Школу Оотори.

Выбор теперь за каждым:

Вынув из сердца меч,

Бросить себя на приступ

Крепости воспоминаний,

Что не смогли сберечь?

Тот, в чьей душе не оставят,

Зависть и ложь огня,

Тот не оставит сандалий

В мемориальном зале,

В сумраке не потонет,

Верный сиянию дня.

В мемориальном зале

Двери для вас открыты,

Чтоб провалиться в шахту

Старых обид и кошмаров,

Где их тела доныне

Живы и не зарыты.

В мемориальном зале –

Холод, покой, руины.

Мох одевает камни,

Как старика – седины.

В нём никогда не гибли

Мальчики-дуэлянты.

Время остановилось,

Приняло ход обратный.

Мемориальных залов

Столько в людских сердцах,

Если собрать их вместе,

Станет рябить в глазах.

Снова запахнет гарью,

Скрипнет отшельник-лифт,

И чей-то голос скажет:

«Путь Вам уже открыт».

Встреча с Невестой Розой

Мой путь лежал через погост,

Я был один в глухую полночь.

Сгущалась тьма без сна и звёзд,

И кто-то тихо звал на помощь

Сновали люди меж могил,

Искали девочку живую,

Свет фонарей был так уныл,

Как голос, певший отходную.

Я спешился и подошёл

К стене часовни, за которой

Мерцали сумрачным огнём

В старинных окнах витражи.

Там было пусто. Ни души.

И только в ряд – три чёрных гроба.

Из одного из тех гробов

Донёсся тихий плач и шорох,

И детский голос попросил:

«Не открывай, прошу! Нет сил

Так больше жить. Мне мир не дорог.

Ведь он не вечен и умрёт.

Цветок прекрасный отцветет

И прахом в землю упадёт.

И я судьбу свою приму

И буду в этом спать гробу,

Покуда не придёт мой срок».

Я руку девочки той взял

И сжал её в своей.

«Малышка, хочешь ли ты знать, –

Тогда сказал я ей,

Что вечность, что столь жаждешь ты,

В сто тысяч раз страшней?»

И девочка взглянула в ночь,

Что до краёв полна

Была страданий и тоски

Невесты Розы. Я не смог

Судьбе ее помочь,

Она была осуждена,

Зажата в вечности тиски,

Мечами пронзена.

«Вот вечность, – я сказал тогда, –

Она страшна порой.

Для ведьмы, проклятой людьми,

Ей нет судьбы иной».

«Что сделать, чтоб её спасти?» –

Спросила девочка, и я

Ей в руку меч стальной вложил

И прошептал, обняв:

«Я принц. Точнее, раньше был.

Теперь утих мой пыл.

От славы и от шума битв

Я прячусь меж могил.

Я ведьме не смогу помочь,

И обрести покой

Ей можно будет лишь тогда,

Когда ты станешь мной.

Возьми мой меч, прекрасный принц:

Он скован для тебя.

Любого, кто сильней стократ,

Ты им сразишь шутя.

И вот тебе мое кольцо,

Сквозь тысячи невзгод

Оно всегда тебя ко мне,

Малышка, приведет.

Лишь благородный свет души

Растратить всуе не спеши.

И если через много лет

Твой не остынет пыл,

То меч послужит для того,

Кто так его хранил

В заветных тайниках души

Для битвы роковой.

Невесте Розе суждено

Надежду и покой

Когда-то снова обрести.

Тебе дано ее спасти».

Midnight knight

Midnight knight, take me from here,

I don’t want to sleep tonight.

Under the Sun, in this air sphere,

Nothing can hold up the flight.

Look! My wings of owl are growing!

Look! My shining eyes are bright!

Inside me impassion’s boiling…

Nothing can hold up the flight![1]

[1]Полуночный рыцарь

Полуночный рыцарь, забери меня,

Я не хочу спать сегодня ночью.

Ничто под солнцем и в атмосфере

Не может отложить наш полёт.

Погляди! У меня выросли совиные крылья!

Погляди, как ярко сверкают мои глаза!

Нетерпение кипит внутри меня,

И уже ничто не может отложить наш полёт!

Кружево памяти

Поэзия

В безлюдной тишине,

В скрипящих

Ступенях старого

Крыльца

И в занавесках,

Белых, как сметана,

С кружевами дыр.

Поэзию

Плетёт в углу паук,

Хотя она смертельна

Для кого-то.

Поэзия

И в скрипе половиц,

И в подостывшем чае,

И в мушках на экране

Старенького «Sony».

И поэтичны

Фотокарточки

Времён войны,

Времён,

Что были до войны

И после.

Фотокарточки

Висят на стенах

С обоями

На которых

Узор давным-давно

Размыт.

Я возвращаюсь

Каждый раз,

Врываюсь внутрь

Вдохнуть

Глиняную сырость

Печки-иностранки,

Голландки

С русскою душой.

Я возвращаюсь

Здесь утонуть,

Вобрать в себя до края

Этот запах

И стихами

Свой долг

Всему вокруг

Вернуть.

Гамлет

Дисклеймер: произведение носит шуточный характер и не имеет целью никого оскорбить, любые совпадения с реально существующими людьми случайны

Прогнили в Датском королевстве

Крыльцо, забор и два моста.

Чего уставились? Я Гамлет

Багдасарян, и к вам пришёл я

Забор с мостами починить.

Я принц зубил, отвёрток, дрелей,

Не флейта, а бензопила,

И я ничем её не хуже:

Если со мною обращаться

Рукою слабой, неумелой,

Могу такого натворить,

Что и во сне вам не приснится.

О, не топись моя принцесса,

Любезная Офелья-джан!

Твои родители должны мне

Три тысячи рублей вперёд.

Что значит – позже отдадите?

Ах, всё слова, слова, слова!

Меланхолия

Меланхолия

Такая понимающая и добрая,

Меланхолия

Окрашивает небо сиреневым

И пахнет сливами.

У меланхолии

Лицо моей сестры,

О которой я думаю порой,

Что она помнит всё,

Что мне дорого,

Даже то, чего помнить не может.

Меланхолия

Уносит меня прочь

На тёмном печном дыме,

На пароходах деревенских крыш,

По морю надежд,

Которым, кажется, суждено

Остаться несбывшимися,

Как в романе Диккенса.

Романы Диккенса –

Ещё одно уютное пристанище

Для моей меланхолии.

В них можно кутаться,

Как в плед.

Была бы я у Диккенса

Мартином Чезлвитом

Или Пипом?

Или про меня пишет книгу

Кто-то совсем другой?

Меланхолия,

Давай спать под сиренями,

Хотя там и мокро?

Давай бить в барабан

И будить призраки

Воспоминаний.

Мы найдём ради этого

Философский камень.

Возьмёмся за руки,

Меланхолия!

У тебя лицо моей сестры.

Нужно ли мне что-то ещё?

Жизнь похожа на сон.

Она никогда не похожа

На то, о чём мы мечтаем.

Но я согласилась бы и на мечту,

Искажённую морозным стеклом.

А пока, меланхолия,

Давай гадать на кофе

И танцевать на краю бездны.

У тебя лицо моей сестры,

И, может быть,

Это ответ.

Слёзы

Слёзы, слёзы!

Как часто мы плачем!

От счастья, от боли, от грусти.

Плачем, когда режем лук.

Иногда – просто от усталости,

Уткнувшись носом в подушку.

Плачем, когда смотрим фильм

Или слушаем музыку.

Начался ли этот вселенский плач

В то утро, когда мне приснилось,

Что за окном выросла

Огромная луковица?

Плакать – самое человечное,

Что может быть на земле,

И я уверена,

Что стойкие и молчаливые люди

После вскрытия

Окажутся полны слёз.

Моя жизнь тосклива

Моя жизнь тосклива,

Как салат из брюквы.

Выйти, что ли, в поле

Потоптать горох,

Где луна, как слива,

Горька и червива,

И запить на воле

Мою грусть и горе

Водкою из клюквы,

Закурить полынью,

Чтоб душа не ныла,

Подавив невольный

И тяжёлый вздох?

Аптечные ромашки

Аптечные ромашки, полынь, василёк,

Как путаются в вас колёса велосипеда!

Я будто еду по аптеке,

Между полок с лекарствами.

Сделайте моей душе укол

Из настоя аптечных ромашек.

Я помню детство и тяжёлую дверь

Деревенской аптеки.

Как там пахло! Приятно и тяжело!

Как я хочу вернуться к этому запаху

И в белом халате возиться в лекарствах.

Почему лекарства ассоциируются с болезнью?

Ведь это здоровье.

Толчёное – в таблетках,

И жидкое – в настойках и ампулах.

Если я вам нравлюсь, подарите мне аптечных ромашек

И уколите своей нежностью:

Подкожно,

Внутримышечно,

Внутривенно!

Самолёт

Дай шанс

Этому неуклюжему телу.

В нём прячется душа,

И потому оно так хочет

Летать.

Дай шанс.

Отдай крылья в ремонт.

Тебе сконструируют

Новые,

Механические.

Почини двигатель,

Двигатель-душу.

Пролети

Над всеми

Аэропортами мира.

Лети,

Теряя гайки,

Проливая топливо.

Лети.

Самолёт без полёта

Просто груда

Железа.

Не жди,

Пока тебя

Переплавят.

Лети.

Скрипя, лети.

Пусть скрип

Странной песней

Вольётся в жизнь

Дремлющих городов.

Лети.

Нет причины вставать...

Нет причины вставать. Поезда

Спят, забывшись в депо и опять

Меня манит и манит кровать

Больше мира за серым окном.

Все дороги ведут не туда.

Проведите метро к моей двери

Я сегодня опять не поеду

Никуда. Но заезженный звон

Проводами натянет мне нервы,

Не хочу быть последней и первой

Хочу только по веткам кататься

Слыша злой электрический звон.

Что поделать? Моим машинистам

Не угнаться за поездом быстрым

Поезд едет на автопилоте.

Он устал. Он опять на работе –

Офицер без чинов и погон.

По железным протоптанным тропам

Поезд мчится стремглав автостопом

Непонятно, куда и не зная

Ни конца той дороги, ни края.

Как и я, он ещё не проснулся

И летит, думая – это сон.

Я заварю...

Я заварю в пузатом

Заварочном чайнике

Мою грусть,

Настою немного

И налью её в чашку.

Я умоюсь холодной

Прозрачной грустью

Из умывальника.

Положу в печь

Промокшие от грусти

Дрова.

Окуну кисточку в грусть

И разрисую ею

Потолки, пол и стены.

Оденусь в грусть

И буду ходить.

В ней так просторно

И немного прохладно.

Упаду в грусть,

Полежу в ней,

В её нежных объятиях,

Глядя на дверь

Поверх её головы:

Не стучится ли кто

Радостный

В мои грустные двери?

Окровавленное пианино

Войди неслышно в комнату:

Она сидит за пианино,

И птицы клюют на подоконнике

Зёрна. Решётка окон

Залита светом, залита музыкой.

Остановись. Подумай о том,

На что был бы похож

Каждый день, когда бы вы

Были вместе. Остановись.

Вдохни каждую частицу

Счастья в этом воздухе.

Закрой глаза и снова открой их.

Птицы кружат вокруг твоей

Любимой, отрывают по лоскуту

От её платья. Что это?

Почему она даже не смотрит

На тебя? Клавиши пианино

Кровоточат, как живые.

Тебя не было слишком долго.

Тебя не было слишком долго.

Ты был солдатом, твоей невестой

Была винтовка. А пока ты был

Обручён с ней, рука врага

В твоём доме сделала

Своё дело. На паркете следы

Чужих ног. На обоях новый узор.

Из пуль. Из копоти. Из крови.

Тебя не было слишком долго.

Тебя не было слишком долго.

Пианино играет само по себе.

Оставайся. В родных стенах

Даже призраки любят тебя.

Только трус бежит от своей же

Боли. Сядь и сыграй на

Окровавленных клавишах.

Тебя не было слишком долго.

Тебя не было слишком долго.

Феникс

Выше, выше, выше вейся пламя!

Яростное пламя правосудия!

Втоптано поверженное знамя

В землю, для которой ты свободу

Выпросила пламенной молитвой,

Выпросила грохотом оружия.

Выше, выше, выше вейся пламя!

Фениксы горят, но не сгорают.

Души, опалённые страданьем,

До небес быстрее долетают.

С опозданием к тебе доскачет слава

На коне бескрылом и усталом.

А сейчас ты ввержена врагами

В жар огня и холод отчужденья,

Как молчащих армий орифламма.

Выше, выше, выше вейся пламя!

В этом мире горестном и странном

Место есть для Карла и Кошона,

Для одной в нём места нет – для Жанны.

Выше, выше, выше вейся пламя!

Фениксы горят, но не сгорают.

Души, опалённые страданьем,

До небес быстрее долетают.

Порог болевой чувствительности

Это – порог болевой чувствительности.

Перестаньте втыкать

В меня провода!

Я втыкаю в себя по десятку игл

Каждый день.

Я ещё не сдалась.

Я ещё не сказала «да».

Я в порядке умеренной отвратительности.

Неужели это всё навсегда?

Эти стены, и пол, и окна –

Глаза навыкате?

Наступил порог болевой чувствительности.

Пульс в порядке, дыхание ровное.

Только воздух здесь не совсем здоров.

Дайте мне анальгин

И рвотное.

Наступил порог болевой чувствительности.

Не точите, оставьте свои ножи.

Перестаньте медленно, но чувствительно

В уши лить мне поток

Раскалённой лжи.

Я в порядке умеренной

Ненормальности.

Отключите электрошокер!

Ну зачем же такие крайности?

Человек – это тоже

Немного животное.

Оно тоже чувствует боль

И скрывает её с трудом,

Даже если играет в покер.

Я в порядке умеренной

Перевёрнутости.

Земля – небо, земля и небо...

Расскажи мне,

Товарищ подопытный,

Что ты видел и где ты не был?

Солнце льётся скупыми дозами

В наши клетки через решётку.

Солнце – как старый монах,

Равнодушное и спокойное.

Не холодное

И не знойное.

Наступил порог

Болевой чувствительности,

И пытать нас не интересно.

Вот теперь нас, пожалуй, выпустят

Стало в камерах слишком тесно.

Капитан ледяной пустыни

Когда-нибудь всё изменится.

Когда-нибудь всё изменится.

Когда-нибудь всё изменится.

Когда-нибудь Судьба

Отзовёт меня из ссылки.

А пока я капитан ледяной пустыни.

На заброшенной станции среди льда

Я жду атаки ледяных чудовищ,

Которым вот уже сто лет

Нет до меня дела.

Я смотрю в калейдоскоп вместо бинокля.

Я кормлю морских птиц сухим пайком.

Генерал Судьба должен отозвать меня

В мой родной город,

Пока я сам не стал

Ледяным чудовищем.

Когда-нибудь всё изменится.

Когда-нибудь всё изменится.

Когда-нибудь всё изменится.

Жёлтое Подмосковье

Жёлтое Подмосковье.

Седое. Немного грустное.

Как закатанные на зиму

Овощи, запертые в своих

Коммунальных

Трёхлитровых банках.

Жёлтое Подмосковье.

Вялое, сонное,

В ватнике тяжёлых туч

Ходит по дорогам,

Подбирая монетки опавших

Листьев.

Жёлтое Подмосковье.

Мокрое, продрогшее,

Забывшее плащ-дождевик

На полке июля.

Скоро придёт зима

И укутает его снегом,

А пока что

Жёлтое Подмосковье

Хрустит суставами веток,

Смотрит телевизор с помехами

И вспоминает прошлое,

Которого никогда не было.

Не для меня цветут цветы...

Не для меня цветут цветы

На пустырях сухих и пыльных.

Не для тебя растут кресты

На свежих насыпях могильных.

Мне стали дороги твои

Бинты, язвительность и шрамы.

Как камни дикой красоты,

Считаю все твои изъяны.

Ты на какой-нибудь войне

Однажды вспомнишь обо мне,

Мой голос в памяти твоей

Залечит раны, развеет

Фантомов смерти и тебя

Возьмёт под крылья.

Все наши ссоры-пустяки

Давно остыли, и любя

Я фотографии с тобой

Протру от пыли.

Ты на какой-нибудь войне

Однажды вспомни обо мне:

Ты улыбнёшься

И из-за каменной стены,

И из засады,

Из сердца ада,

Притихший, мрачный и седой,

Неся усталость и покой,

Ко мне вернёшься.

Не для меня цветут цветы

На пустырях сухих и пыльных.

И взглядом, полным пустоты,

В слепое царство темноты

Я провожаю всех посыльных:

У них уже сто тридцать дней

Нет о твоей войне вестей.

Но голос твой –

Он здесь, со мной.

Он говорит, что ты живой.

Когда вернёшься

Домой?

Моя жизнь – это ранняя осень...

Моя жизнь – это ранняя осень:

Пустынные дворы,

Дети, идущие в школу,

И уже на каждом шагу

Холмики опавших листьев.

Моя жизнь – это ранняя осень,

Когда чувствуешь себя простывшим,

Даже если здоров.

Когда хочется взять в охапку

Всё, что у тебя есть,

Как опавшие листья.

Когда тоскуешь по тому,

Чего не было, и дорисовываешь

Новые маски старым лицам.

Моя жизнь – это ранняя осень.

С запахом бензина,

Который шлейфом едет

За машинами,

Возвращающимися с дач.

Когда всё старое кажется новым.

Когда с новыми силами

Наступаешь на старые грабли

И говоришь им: «Родные,

Я так скучала».

Сейчас я им рада,

Но они осточертеют мне к маю.

Моя жизнь – это ранняя осень,

Наркоманка, сидящая

На игле надежды.

Скоро придёт поздняя осень

И выметет надежды метлой.

Этот листопад вы не запомните,

Как и все предыдущие.

Моя жизнь – это ранняя осень.

Это окна, ещё пахнущие летом.

Это ворона в ворохе золотых листьев,

Которая готовится взлететь.

Это новая надежда ни на что.

Это новая любовь ко всему на свете,

Которая уйдёт, не оставив

Даже включённого света в коридоре.

В ворохе золотых листьев...

В ворохе золотых листьев

Лежит девушка.

Прикрыла глаза,

Раскинула руки.

Так хорошо. Так тихо.

Ни голоса. Ни шага.

У неё теперь всё

Будет хорошо.

В неё воткнуто

Девять ножей.

Девять ножей –

Лучшее лекарство от тревог.

Красивая кровь заливает

Красивое платье.

Улица-сигарета

В метро – из метро.

Ныряю под землю, выныриваю

И снова ныряю.

Терпкое небо обернуло

Грудь шарфом. Ты ещё ждёшь?

Светлого будущего? Любви?

Зелёного сигнала светофора?

Серое небо свёртывает

Мир-самокрутку.

Не жди. Возьми жизнь в свои руки.

Закури её, как сигарету –

Серую туманную улицу.

Тёплый дым с острым вкусом

Обмоет лёгкие волной.

Не жди, закури. Вдохни – выдохни.

Выдохни всё это из себя

Вместе с дымом!

Курение убивает? А что не убивает?

Бесплодные мечты – наркотик

Всех мечтателей? Лучше кури.

Никотин осени убьёт тебя,

Но перед этим ты почувствуешь,

Как он целует тебя изнутри.

Знаешь, почему курильщики

Собираются в стаи, как воробьи?

Потому что это молчаливый

Разговор о том, что и без того

Всем понятно.

Никотин убьёт тебя,

Но в этом он честен.

А перед этим он прошепчет:

«Как я тебя понимаю»,

Тёплой волной стекая

По твоему горлу.

Закури.

Закури.

Закури.

Выкури эту чёртову занозу,

Сидящую в твоей душе,

Вместе с дымом.

Закури, как сигарету,

Серую осеннюю улицу.

Анемичная осень

Иду по знакомому городу.

Он похож на совиную

Башню Сигоньяка.

Он знает меня с детства

И уже не принимает всерьёз.

Вывески. Магазины. Рынки.

Рыжая пара уток

В своей деревянной однушке

Плавает по пруду.

Анемичные цветы в горшках –

Цветочная работорговля.

Сбор лома. Цветмет.

Я готова отдать своё сердце

В сбор лома. Если только оно,

Конечно, металлическое.

Ранняя осень похожа

На больного после выписки:

Она хочет жить, но ей

Не хватает сил.

Анемичная ранняя осень

Вселилась в меня

И ходит по городу.

Мне всегда не хватало металла

Как в крови, так и в сердце.

Так болит сердце...

Так болит сердце.

Как будто оно разрывается.

Как будто оно простужено.

Как будто у него

Температура под сорок.

Как будто в него

Вползает, втекает и

Ввинчивается нечто,

Что больше его самого

В сотни раз.

Так болит сердце.

Оно немного растерзано,

Помято, беспомощное

Чьими-то нежными и суровыми

Когтями приласкано.

Что-то есть чуткое, грозное,

Властное и удивительно

Ласковое в этой чудовищной

Бесцеремонности.

Гордое сердце крылатое

Схвачено и окольцовано.

В воздухе пахнет сердечными

Каплями пролитыми.

Ими и пахнет любовь,

А вовсе не розами.

Потерянные души...

Потерянные души.

Падчерицы жизни.

Они крутят колесо судьбы

До кровавого пота,

Тогда как другие

Вертят его одной рукой.

Потерянные души,

Дочери небес.

Их кровь волшебна.

Их, наверное, посылают

На Землю, как удобрение.

Потерянные души,

Падчерицы жизни,

Забытые музами,

Мойрами и ангелами.

Поезд влево. Поезд вправо...

Поезд влево. Поезд вправо.

Этот ритм сводит меня с ума.

Ему уже сотня лет.

Как мавзолею.

Как программе «Вести».

Год сурка сменяется

Годом сурка. Мой ящик

Забит рекламными письмами

С пометкой «Полковнику».

Я выглядываю в окно

В ожидании, когда

На моей улице будет праздник.

Хотя бы день конституции.

С наступающим годом сурка!

С наступающим годом сурка!

Я обязательно доеду

До своей цели.

Считаю станции:

Белорусская,

Новослободская,

Проспект Мира...

Поезд влево. Поезд вправо.

Поезд уверенно мчится

По кольцевой ветке.

Господи, когда всё закончится

Господи,

Когда всё закончится,

Прошу: сохрани мелодии

И книги все сохрани.

И пусть в пронизанной

Нервами темноте,

Над бушующим морем

Конца и Начала,

Как в Первый День,

Святой Дух витает,

И звучит: «Есть многое

На свете, друг Горацио...»,

И всплеском волн

Вдали грохочет

Рок.

Осень – золото с серебром...

Осень – золото с серебром,

Увядание и бессмертие.

Мы бежим, на работу, в метро,

Деловые с видимостью усердия

На лицах, белее чем простыни.

Мы бежим. Через воспалённое

Утро осени, как глазурью,

Присыпанное инея проседью.

Делаем вид: всё окей.

Одеваемся во всё яркое

И пьём в «Кофиксе» кофе с пенкою...

Или, может быть, с пеной дней?

А внутри нас – сонные, странные,

Перемотанные изолентою,

Все разбитые, как оскал,

Отражения, увязавшиеся за нами

Из замёрзших озёр зеркал.

Манифест

Я провозглашаю грусть.

В нашем мире это единственное,

Что ещё считается неприличным.

Люби кого хочешь, надевай, что хочешь,

Или не надевай вообще,

Но не смей показывать нам

Свою обнажённую душу.

Мы не хотим видеть,

Как дрожат её синие венки.

Но моей души вы и не увидите.

Вы увидите только

Кристально-чистую, неоновую,

Совершенную грусть,

Которую я излучаю.

Вы услышите,

Как резонируют струны моей души,

Напевая гимн

Неизвестной республики.

Моя республика больна.

Я обмотаюсь её флагом.

Этот флаг – сиренево-синего,

Неонового цвета.

Этот флаг – цвета совершенной грусти.

Струны моей души

Играют гимн

Неизвестной республики.

Неизвестной республики,

Которая очень больна.

Я провозглашаю грусть.

Я проповедую грусть.

Я первый в мире проповедник грусти.

Я уверена, что всё началось с неё.

Что изначальный мир

Без суши и без тверди

Был очень грустен.

Все мы сотворены из неё –

Не только из земли.

Все мы – жители

Неизвестной республики.

Все мы – те, чьи души звенят гимн,

Пока ноги поднимаются

По ступеням эскалатора.

Я провозглашаю грусть.

Все мы, жители

Неизвестной республики,

Ищем, но не находим.

Тем, кто не ищет вовсе,

Нас не понять.

Все мы – альпинисты,

Сорвавшиеся с небесных гор.

Все мы – недоставленные письма,

Которые ждут, когда пальцы

Оживят их и вскроют конверт.

Все мы проповедуем грусть.

Неприбыльную, неправильную.

Все мы взрываем на части

То, что написано экономистами

И философами из Интернета.

Тем, кто не ищет, нас никогда не понять.

Нас никогда не понять тем,

Кто, замирая от боли и восторга,

Не падал с небесных гор.

Я провозглашаю грусть.

Грусть, которая один раз в жизни

Сменяется ослепляющей вспышкой

Радости. Грусть во имя любви.

Грусть во имя того,

Чтобы каждое слово имело смысл.

Грусть во имя того, чтобы расплескаться

Красками по палитре жизни,

И грусть от вечной невозможности

Это сделать.

Я провозглашаю грусть.

Вечную, чистую, звенящую грусть.

Грусть, из которой вы не извлечёте ни доллара.

Рабочий на снежной фабрике

Маленькому рабочему на снежной фабрике

Не до сна. Мечется он по кругу,

Снова сбиваясь с шага.

В здании фабрики душно, ведь взвеси туч

Здесь создают темноту, грусть и влагу.

Маленькому рабочему не до сна:

Крутит, и крутит, и крутит

Проклятый жёрнов. Солёная

Ругань надсмотрщика пилит мозг:

Но не пугает: так он надоел, до печёнок.

Маленькому рабочему не до сна:

Чёртова мельница день и ночь

Мелет снег. Как он посмотрит

Начальнику Декабрю в глаза,

Чтобы сказать: «Сожалею,

На фабрике мало народу.

Кормите плохо: одними осадками

И обещаниями. Семью не прокормишь,

Да и сам сдохнешь с голоду.

Знаете сами: работа такая не нега,

И к Новому году никак

Не поспеть с нормой снега».

Скажет бездушный капиталист

Декабрь и рассмеётся

Смехом, сухим, как противогололёдная смесь:

«Что же, дружочек, ты просто дурак.

Сдохнешь тогда не здесь,

А там», – и пальцем укажет

На слякоть и улиц

Вечернюю тёмную сажу.

Маленькому рабочему не до сна:

Надо до праздника снег намолоть успеть.

Скоро мир стихнет и праздничными огнями

Вспыхнут дома людей.

Тёмной останется лишь неприкаянная

Холодная зимняя твердь.

За стеклом окна на моём этаже...

За стеклом окна на моём этаже,

За раздолбанной молотком и гвоздями рамой

Я видела нарисованные города,

Я видела никогда не существовавшие страны,

Одетые в белое неглиже

Первого снега и первой тоски

По чему-то радостному и забытому.

Музыка сквозняка стучалась в мои виски,

Гуляла по полу, блестящему и помытому –

Стерильному, будто с похмелья.

И белая каша осколков краски,

И крупный снег смешались

В котле часа ночи в одно

Колдовское зелье,

В одну ледяную марь.

И мне захотелось простить январь

И, к сердцу его прислонив ружьё,

Не опускать курок.

Я знаю, там, где-то в далёкой стране,

Генерал Судьба

Черкнул обо мне пару строк.

Абонент недоступен...

Абонент недоступен: он прячется где-то

Под уютным покровом молитвенных бдений.

А я – балансирую на острых гранях,

И прорастаю семенами растений

В хитросплетение понедельников.

Абонент недоступен: он

Под прицелами телекамер

Или, может быть, автоматов?

А мой мир тем временем,

Споткнулся и замер,

Как ребёнок, протяжно и громко заплакав.

Абонент занимался своими делами:

Чистил зубы, курил, начальнику пудрил мозги,

Перед коллегами разбрасывался вай-фаем...

А у меня все сутки накрылись вечером –

Бессмысленным, долгим, бесснежным, промозглым.

Абонент ставил на карту жизнь,

Пытался извлечь из неё проценты.

А я думала: он болен и одинок,

Я кричала: «Держись!»

И в сломанном таксофоне платила

Последней монетой.

Абонент... Что я о нём знаю?

Имя – несколько букв,

Вырванных из контекста.

Но я вспоминаю о нём –

И обмякаю, принимаю форму Вселенной,

Как забравшаяся в вазу кошка,

Как подошедшее тесто.

Абонент, на черта я пишу тебе

Эту рваную кардиограмму строк?

Почему посылаю её через невменяемых,

Явно не в себе,

Почтальонов-сомнамбул,

Никогда не доставляющих письма в срок?

Абонент недоступен,

Абонент неприступен,

Абонент... быть может уже в пути?

И я буду ждать,

И я дождусь и за каждую

Минуту тишины в мёрзлой трубке

Буду каплями слёз платить.

Мир ломается льдом под пальцами...

Мир ломается льдом под пальцами,

Просто так этот путь не пройти.

Мозг металлом горячим плавится,

Только нет мне назад пути.

Воздух мёртвый со взвесью горечи

Саваном мне на плечи стелется,

И мне не откуда ждать помощи,

А в советы никак не верится.

Мир трепещет в ладони тонкою

Воспалённою синей венкой,

И врезается льдом расколотым

В кровеносных сосудов стенки.

Мне теперь ни вдохнуть, ни выдохнуть,

Я в железных тисках реальности,

И грозят мне лихой погибелью

Неизведанные туманности.

Здесь, во тьме, под землёй со мной

Только голос твой – Ариадны нить,

Для тебя одной я дойду домой,

Для тебя одной я продолжу жить.

T'es une mistère dévoilée...

T'es une mistère dévoilée,

Fragile, tout comme un roseau,

La voix tremblante, les joues brulées…

Je suis ébloui en te voyant.

Ton merveilleux épanouissement!

Je touche la veine sous ton menton...

Quoi? Est-ce que tu me crains?

Et moi, je signe un tas d'accords

Tout en comptant les petits boutons,

Et chaque cellule de mon sang

Prononce ton nom.

Tu touches mon âme par ta main,

Et elle se met à flëurir,

On est pécheurs et en même temps

On est heureux et on est saints,

Je t'aime tellement que j'ai du mal

À respirer et à le dire.

Tu pousse au sein de mon cœur,

Et notre amour se nourit du sang,

Qui coule sous les racines d'la flëur

Que tu viens d'semer là-dedans.7

7 Ты – открытая тайна, Хрупкая, как тростник. Подрагивающий голос, горящие щёки… Я ослеплён твоим цветением. Я касаюсь вены на твоей шее. Почему ты меня боишься? Я подписываю тысячи соглашений, Считая пуговицы, И каждая клетка моей крови Произносит твоё имя. Ты касаешься моей души рукой, И она расцветает. Как мы грешны и святы одновременно! Я так люблю тебя, Что мне трудно дышать и говорить. Ты цветёшь в моём сердце, И наша любовь питается кровью, Которой орошены корни цветка, Что ты посадила в моём сердце.

J'l’adore, quand tu es comme ça...

J'l’adore, quand tu es comme ça,

Avec des taches de rousseur

Perdues sur l'aube du visage.

Tu est si calme, affaiblie

Et dépourvue de toute l’aigreur

Qui est pour toi comme des épines.

Un rêve apprivoisé,

Toi, tu te caches dans mes mains,

T'as réuini une mille d'dessins

Au sein d' ton iris coloré.

Moi, j’ai vaincu, c’était la guerre,

Sans armes, sans dureté, sans bruit

Mais finalement, j’te l’ai offert,

Ma victoire de cette nuit.8

8 Я люблю тебя такой,

С твоими веснушками,

Потерявшимися на алой заре

Твоих щёк. Ты такая тихая,

Без своего обычного яда,

Которым ты защищаешься,

Как цветок иглами.

Прирученная мечта,

Ты прячешься в моих ладонях,

А в радужке твоих глаз

Отражаются тысячи картин.

Я победил в этой войне

Без оружия и жестокости,

Но в конце концов я отдаю

Тебе же свою победу.

Год кончился, вышел, засмотрен до титров

Год кончился, вышел, засмотрен до титров.

Что, если и ты упомянут там, где-то в конце?

Декабрь рисует нас серой палитрой –

Художник с щетиной на сонном лице.

Пусть льётся вино и пусть пьяный Лукашин

Опять по ошибке летит в Ленинград,

И бьют, надрываясь, Куранты на башне,

И пробки летят к потолку, как заряд.

Год кончился. Выпит. Лишь терпкий осадок,

Как пепел багровый, темнеет на дне.

Букет уходящего года несладок.

Не зря говорят нам, что правда в вине.

Je compte les grains de beauté sur tes mains...

Je compte les grains de beauté sur tes mains

Dans la fausse lumière du matin,

Je les offre des tas et des tas de baisers

Avec une petite cuillerée de chagrin.

Nos cœurs se sont mariés au fond sombre du ciel,

Il seront des fiancés éternels.

Mais nos corps sont fragils comme des ombres d'la nuit

Même après c'qu'ils se sont réunis.

Tu m'caresses avec tes doigts en cristal.

Pour toujours, pour jamais – tout cela m'est égal.

C'est égal si on s'aime sur terre ou aux cieux

Immortel, je le suis dans l'iris de tes yeux.9

9 Я считаю родинки на твоих руках

В обманчивом свете утра.

Я дарю тебе поцелуи,

Приправленные лёгкой грустью.

Наши сердца обручились в тёмной глубине неба,

Они теперь всегда будут вместе.

Но наши тела так хрупки во мраке,

Даже после того, как мы воссоединились.

Ты ласкаешь меня своими хрустальными пальцами.

Навсегда или никогда – мне всё равно.

Всё равно, будем ли мы вместе на Земле или на небе,

Потому что в твоих глазах я бессмертен.

Имя, которое нежно никто не шептал

Имя, которое нежно никто не шептал,

Горько, как витражи опустевших капелл,

Как полный лодок разбитых, окутанный снегом причал,

Как ледяная кольчуга, хранящая сердце от стрел.

Горек волн крови неслышимый ухом прибой,

В камерах сердца рыдающий ночью навзрыд,

И нецелованных губ горек дерзкий покой,

И нерастраченных слов эликсир ядовит.

Эспрессо, латте, американо...

Эспрессо, латте, американо –

В стакане тонком, с сиропом крови.

Я на тебя променяла лето,

А ты не понял, опять не понял.

А ты кивал головой, скучая,

И в чашке чая топил рассветы.

И ты не делился своим отчаянием,

Вздыхая: «Ну, полно, зачем тебе это?»

И отчужденно-отцовским жестом

Ты мне повязывал шарф, как пеньку,

Заботился, не понимая при этом,

Что стал для меня не стеной, а стенкой.

И ты обещал позвонить непременно,

Когда-нибудь вечером после обеда,

Сегодня ли, завтра ли, через неделю,

В субботу, в четверг или, может быть, в среду.

Ты мне говорил о святых, о поэтах,

О звёздах, что выше утёсов седых,

А из моей души вытекало лето,

И мёрзли ладони в ладонях твоих.

И ты целовал, говоря: «Ну, будем...»,

А я хотела спросить: «Будем кем?»

И через нас проходили люди,

И не до нас было им совсем.

В зелёной долине, где речка поёт

По мотивам стихотворения Артюра Рембо "Спящий в долине"

В зелёной долине, где речка поёт,

И где солнце ослепло от слёз,

И где горных вершин невеществен полёт,

Лёг солдат отдохнуть меж берёз.

Он так молод, так юн и так свеж,

Как цветы, что венком ему лик оплели,

Словно вместо награды за взятый рубеж.

Как он бледен в румянце зари!

Мир света закрыл пред юношей дверь.

О сумрак! Теперь ты его колыбель.

Улыбка с лица не сойдёт никогда,

И рана под сердцем горит, как звезда.

Я мерил сапогами пыль дорог...

Я мерил сапогами пыль дорог.

Я мерил лезвием на прочность вен сплетенья.

Я верил в Бога и в себя, но я не смог

Сберечь свой пыл и крылья при паденье.

От сломанных от них теперь какой мне прок?

Я думал я не Божий раб, а враг,

И самому себе, в том числе, тоже.

Я небеса молил послать мне знак.

Они послали: меткою на коже

Там, где меня сумел чужой огонь достать.

Мой голос потерялся где-то в горле,

Он предал и на помощь не зовёт.

И мне б перед судьбой отринуть волю

Свою. Но я иду вперёд.

Ещё живой, ещё готовый к бою.

Зачем? Куда? Не знаю. Кровь остыла.

Своя или чужая – всё равно.

И для меня теперь ни фронта нет, ни тыла:

На жизнь смотрю с улыбкой, как кино,

В котором в титрах обо мне забыли

Мы когда-нибудь всё-таки...

Мы когда-нибудь всё-таки

Прогуляемся рука об руку…

Хотела сказать – по набережной,

Но нет – просто вдоль пруда,

Где утки… Вечные утки.

И какая-нибудь девушка

В спортивном костюме

Будет катать детей на пони

Вдоль пруда.

Я буду в плаще,

А ты – просто в куртке.

Ты – на голову выше,

Я – на голову моложе.

Я почитаю тебе стихи,

А ты будешь кивать,

Но не поймёшь ни слова.

И я скажу, что смысл –

Коснуться вечности. А ты –

Что смысл – это когда

Все здоровы и живы.

И мы не поспорим,

Потому что скажем по-разному

Одно и то же.

Я бездарный поэт...

Я бездарный поэт, я отверженный гением

Одинокий поклонник затасканных рифм.

И творенья мои упокоят в забвении

Клерикалы из церкви, где бог – это ритм.

Я бездарный поэт, и бездарные строки

Предадут исцелению смертью в огне.

Стихотворец-монах перечислит пороки,

Что нашёл он в стихах... что нашёл он во мне.

Я бездарный поэт. Очищающим звоном

По стихам моим колокол не прозвонит.

По надуманным кем-то негласным законам,

Их низвергнут во тьму, где прочтет их Аид.

И Аид, улыбнувшись по-доброму криво,

Скажет: «Парень, а это ведь вовсе недурно.

Я люблю на досуге хорошее чтиво,

Хоть не числюсь в поклонниках литературы».

Медленно-медленно, нежно и бережно...

Медленно-медленно, нежно и бережно

Вы меня мучили ржавыми крючьями.

В камере залитой кровью терзали вы

Тело моё раскалённою сталью.

Обеспокоенно: «Больно?» – спросили вы. –

Пытку дальнейшую вряд ли осилите.

Вам бы раскрыться, голубчик, в начале.

Что же теперь? Крови вашей ручьями

Нам, не заполнить, увы, протокола.

Пару проколов и пару уколов.

Вы не волнуйтесь: здесь просто снотворное.

Станете разом добрей и спокойнее.

Вот успокоитесь – мигом расколетесь,

Всё нам раскроете... Знаете, стоики

Не долгожители. Разве хотите вы

Здесь упокоиться? Дома расстроятся.

Знаете, мучить людей нам невыгодно.

Здесь подпишите – и ладно, идите вы...

Честно взвалим на себя все затраты:

Вас подлатают в тюремной палате.

Нужен психолог, хирург, ренгенолог...

Будете жить. Век предателей долог.

То есть... сговорчивых граждан и братьев

Нашей конторы. Так что же – готовы

Всё рассказать нам? Успеют до свадьбы

Раны зажить. Не затянутся сами -

Вылечим, вытянем. Вы вам поможем!

Что же – не люди мы? Люди мы тоже.

Не по душе нам такое насилие,

Да и вам тоже оно не по силам.

Здесь подпишите, в графе что пониже...

Доктор! Бегите скорей, он не дышит!»

Медленно-медленно нежно и бережно

Доктор сшивал меня, заживо, заново.

А между тем, мой приятель проверенный

Вам за столом наши тайны рассказывал.

Ты глядишь на меня из окна...

Ты глядишь на меня из окна,

И покрытый испариной город

Вдруг становится мил для меня

И болезненно, холодно дорог.

Ты глядишь, а тем временем я

Опускаюсь на дно со скафандром.

Здесь ракушек полно и зверья:

Всяких рыб. Вот так я Ихтиандром

Становлюсь. И осколки ракушек

Собираю в открытые раны

На ступнях. Солнце музыкой глушит

И плывёт по поверхности рваной.

Речка спит. И в молчании душном

Под руинами мёртвой плотины

Слышны арии сонных лягушек,

В кринолин облачённых из тины.

Ты глядишь на меня из окна,

Пока я по истлевшим остовам

Древних станций хожу. Я одна.

Здесь мне всё и знакомо, и ново.

Загляну я знакомым в глаза

Ветеранам дорог – паровозам.

Не вернула вас к жизни весна:

Видно топливо кончилось. Поздно.

Я пойду без сомнения вдаль

По скелету железной дороги.

По пятам за мной юноша Май

Поплетётся с венком недотроги

На кудрявой своей голове.

Слышишь? Лес завывает от боли.

И змеёю ползёт по траве

Тень лихая невиданной хвори.

Я прилягу уснуть на камнях.

И под грохот тяжёлых составов

Буду спать, как ребёнок в яслях,

Не тревожась кошмарными снами.

Лес стоит, как безумный отряд

С ядовитыми копьями елей.

Почему он глядит на меня

Всё странней, напряжённей и злее?

Ты глядишь на меня из окна,

Как на рыб под стеклом водоёма.

А я здесь. Замерзаю. Одна.

Под исчёрканным небом картонным.

Лётчик Харуки

Лётчик Харуки сегодня домой не придёт.

Его, как цветок, поглотила морская пена.

Гудят самолёты, как пчёлы, и дикий мёд

Разлит в небесах, и взрывы, как вой сирены.

Лётчик Харуки решил улететь на дно.

Там хорошо, там танцуют плеяды рыб.

Лётчик Харуки летит вертикально, но

Нет смысла кричать: «Постой!». Он уже погиб.

Лётчик Харуки решил, что вся жизнь – полёт.

И, если так, то лететь все равно куда.

Вверх или вниз? Жизнь, как клещами, жмет!

Спрятаться можно там, где шумит вода.

Матери старой Харуки не шлёт привет.

Дзико – монашка, давно уж постигла дзен.

Смотрит на мир через призму прожитых лет,

Шепчет молитвы, весь день не встаёт с колен.

Лётчик Харуки, сорвавшись, летит на дно.

Там, за бортом мирно плещется моря нить.

Лётчик Харуки решил для себя давно:

В вечных морях его рыба продолжит жить.

Мой неназванный друг...

Мой неназванный друг, я налью тебе чаю

Из расколотой чашки с узорами трещин

Из сервиза для праздников и для случайных

Ярких проблесков счастья – простых и невечных.

Мой тоскующий друг без прописок и званий,

Как тебе мой напиток из летних бессонниц?

Пей скорее мой чай. Он уже замерзает

Среди сонных растений пустыни оконной.

Мой придуманный друг, одевайся теплее.

Уходя, затвори за собой дверь сознанья.

Шарф разлук повяжи, как удавку, на шею,

Улыбнись и прохладно скажи: «До свиданья».

Мой придуманный друг, уезжая по рельсам,

По трамвайным путям перечёркнутых улиц,

Не впускай в свои мысли тягучую песню

Одиноких колёс. Никогда не вернулись

Те, кто ей подпевал. Лучше в омут и в пекло,

Лучше в тёмную ночь перевёрнутых истин.

Друг... Я слышу тебя, но видение блекнет.

Расскажи мне скорей всё, что знаешь о жизни.

Полупризрачный друг, как тебе мой остывший

Чай из снов? Он придуман. Он с запахом хвои.

Кто придуман людьми, а кто – кем-нибудь свыше?

Расскажи мне скорей всё, что знаешь о боли.

Жёлтым крючком проникает под кожу...

Жёлтым крючком проникает под кожу

Солнечный луч наступившего лета.

Я выхожу осторожно: ведь можно

Ранить себя о края трафарета.

Вырезан мир по лекалам и меркам.

Он так прозрачно и глупо спокоен.

Он так бездарно и наскоро скроен,

Как платье с рынка для пенсионерки.

Вспоротой ватой летит по столице

Пух тополиный. Привет, аллергия!

Красным узором раскрасит нам лица.

Нет «Кларитину». Теперь снегири мы.

Острые контуры старых хрущёвок

Станут шедеврами в раме рассвета.

Рамы скрипят о грядущем и новом.

Рамы, ликуя, поют: лето! Лето!

Если вдруг станет жара нестерпимой,

Пульверизатор на небе достанут.

И только мы засыхаем в гостиных

Вялым букетом в гранёном стакане.

Лето внедряется вирусом в клетки,

Заново строя Москвы генокоды.

В городе небо зачёркнуто сеткой

Из проводов. Небо просит свободы.

Отыскать батарейку, дрожащими пальцами...

Отыскать батарейку, дрожащими пальцами

Заменить этот маленький сгусток внутри.

Сигарету сожгу, чтоб скорее расслабиться.

Кто сказал: «Заржавей или просто сгори?»

В шестикамерном сердце с резной перфорацией

Вместо вен провода. Корпус неуязвим.

Я машина. Я – вечно живая вибрация

В моей кобальто-сине-зелёной крови.

Без ракушек в моей голове голос моря

Языком моностром и порфир говорит.

И в потоке помех и ментального сора

Меня сердце морское влечёт, как магнит.

Не боюсь заржаветь: трубы Иерихона

Вместо лёгких великий творец подарил.

Океаны и реки – мои аквадромы.

Я летучая рыба. Сиянием крыл

Опаляю собою пространство и время

И плыву, разрезая собой тишину.

Мой творец, мы когда-то встречались... Наверное?

Ты ушёл в темноту. А я здесь. Я живу.

Кем была я, когда ты меня переплавил

И залил в мои кости бессмертный металл?

Ты был дерзок, и путь свой сквозь дебри морали

Ты без страха науки мечом прорубал.

Мой создатель был смертен. Ну, как тебе спится

В той далёкой земле, где нашёл ты приют?

Моя память ржавеет. Я рыба. Я птица.

А в твоём вечном сне безмятежный уют.

Ты оставил меня. Мой творец. Мой создатель.

На бензиново-радужной глади земли.

Я монах. Постоялец иссушенных впадин,

Где я прячусь ночами от пыли и тли.

В окружении звёзд, в окружении звона

Триллиарда столкнувшихся в небе орбит,

Так тиха. Так спокойна. Так мудро беззлобна

Моя жизнь. Моё сердце давно не болит.

Гений, где ты? Мой корпус давно уж не белый:

Он в моллюсках, во мху, он в плюще и вьюнах.

Ты забыл рассказать, что должна я здесь делать

Без тебя. И ушёл, растворившись во снах.

29 июня 2020

Банки. Больницы. Парки и скверы.

Север Москвы – ты зелёный, не серый.

Буду держать на ладони, как птицу,

Сердце твоё. Журавлём ли, синицей?..

Север. Мой север. Заборы. Подъёмы.

Бурно кипит кровь в твоём необъёмном

Теле – изящном, усталом, бетонном.

Липы. Шиповники. Ели и клёны.

Сядь на скамейку – усталые ноги

Ноют. Нарви бальзамин. Недотроги

Щёлкают в пальцах, как выстрелы в спину.

От летаргии и от карантина

Город приходит в себя. Головою

Небо царапает. Трудно с тобою

Летом, Москва. Зуб даю – я уеду,

Чтобы вернуться, как выльется лето

С мельницы календаря в реку жизни.

Я уезжаю. Бывай. И не кисни.

Хмурится город вопросами-знаками.

Все москвичи – как один, одинаковы.

Спрятали лица за масками синими.

Кружатся в танце COVID-Коломбины.

В очередях монотонных и длинных

Хохот весёлый COVID-Арлекинов.

Холод теней. Медитация улиц.

Носом уткнусь я в рубашку Июля

И пропаду в нём до осени ранней.

Я уезжаю. Москва, до свиданья.

No words in my head, no music inside...

No words in my head, no music inside.

And I swim in the depth of the sleepwarkers' night.

No time, no space. So dead and alive,

Full of shadowy grace is this pale moonlight.

And I feel that the sky and it's army of stars

Fill the emptiness of the desert in my eyes.

So cold, so warm. So calm, so bright.

Thank you, moon, in your dress I'm the loveliest bride.

So white, so soft, like the first autumn snow,

I'm the loneliest bride in my speechless sorrow.10

10 В моей голове – ни слов, ни музыки.

Эта ночь для сомнамбул, и я тону в ней.

Ни времени, ни пространства.

Так жив и мёртв одновременно,

И полон призрачной грации этот бледный

Лунный свет. Я чувствую, как небо

И его полчище звёзд

Заполняют пустоту моих глаз.

Так холодно и тепло. Так спокойно и ярко.

Спасибо, луна. В твоём наряде

Я самая красивая невеста.

Так бела и нежна, как первый осенний снег,

Я самая одинокая невеста в моей безмолвной печали.

24 июля 2020

Горьковатый запах свежих простынь.

Умирая, дремлет в рамах лето.

Спит, глухое к слёзным детским просьбам.

«Погоди, останься!» – Без ответа.

Я, как прежде, грустно верю в чудо –

Нежное, с налётом свежей фальши.

У других расписан по минутам

Год. А я не знаю, как мне дальше

По утрам встречать рассветы взглядом,

Выцветшим от ночи без полётов.

Чья-то тень мне чудится, но рядом

Только половиц скрипучий клёкот.

Горьковатый запах чистых простынь.

Лето никогда не умирает.

Посмотри в глаза мои: в них звёзды

Отливают тонкой стружкой стали.

Август

Жёлто-зелёный, ранне-осенний

Август гуляет больной.

Плечи закутаны в позднюю зелень,

Волосы крашены хной.

Томик Есенина спрятал в кармане:

Вместе с листвою стихи

Город укрыли заплатанной рванью.

Души поэтов глухи

К гулким стенаниям осени в трубах

В спячку залёгших домов.

В каждом из окон история судеб:

Можно читать и без слов

Жизней чужих расписные отрывки.

На занавесках узор

Сонно колеблется маревом зыбким.

В лампочке люстры костёр

Для мотыльков. Они кружатся стаей,

Крыльев бушует метель.

Август устал и замёрз. Он зевает.

Полночь застелет постель

Пасынку года в овраге туманном.

«Мягка ль постель из репья?

Спи скорей, разочарованный странник.

Это забота моя.

Но перед тем нам последнюю песню

Спой, менестрель-дилетант.

Здесь твоя церковь, здесь тучи, как фрески,

Ветра тоскливый дискант

Тянет литанию. Спой вместе с нами:

Камнем с души упадёт

Тридцатисуточный груз календарный,

Днями отмеренный гнёт».

Через тернии к терниям

Зелёный холод сковал весь город,

И тонкий дождь

Мне льёт за ворот. А я – измолот,

Разбит, растерян. Шепчу: «Не трожь».

Опять – расстрелян, но на колени

Не встал. И вот босиком иду...

Кладёт под нож меня дождь весенний,

А в отдаленье дрожат аллеи

И рябью тлеют в сыром аду,

Немом и сером. Шагает время,

За мной крадётся, идёт след в след.

Мой срок отмерен, заверен небом

Мой приговор, и отсрочки нет.

Льдом талым утра крадусь понуро:

Быть может, выкраду пару лет,

Начну сначала и буду мудро

Жить, как в романах. А впрочем – бред...

Анабиозом забылись розы,

Нарыв рассвета по небу кровью

Растёкся, будто из-под ногтей.

Во мгле промозглой я думал:

«Поздно», и это слово взрывало мозг мне,

И, будто тени, из всех щелей

Ползли сомненья. Я думал: в среднем

Я жил не хуже других людей.

Лежал сквозь терний

Мой путь неверный,

И я на нём ни одну звезду

Сорвать не смог. Но тогда, наверное,

Я напоследок весь этот город

Седой и рваный

Набью в карманы

И украду.

Расскажите, зачем, просыпаясь в утробах полей...

Расскажите, зачем, просыпаясь в утробах полей,

Переливчатым дребезгом лето пронзают цикады,

Вместо нот разместившись в пустотах зияющих дней?

Кто сказал: «Пойте песни, цикады – так надо»?

Разве их не пугает угрюмый отряд облаков,

Что однажды на небе построит дождя баррикаду?

Что закон предсказаний погоды безжалостен, хоть и не нов?

Разве вы не боитесь взбешённой Природы, цикады?

Для чего вы поёте? Ваш век даже веком назвать

Человеку живучему глупо, неловко и странно.

Но я в поле приду: на венок горечавки нарвать

И под песню цикад задремать на колючем бурьяне.

И тогда я вас лично спрошу: своим пением вы

Для чего потревожили смерть, задремавшую в пене полыни?

Вы кого-то зовёте? Таясь под покровом травы,

Вы боитесь, что солнце без песен цикадьих остынет?

Опоздали вы: август пролил сгоряча

Ваши жизни в поток равнодушной стремительной Леты.

Почему не сдаётесь и слух своего палача

Вы ласкаете песней, прося не зачёркивать лето?

Отцветают летние города...

Отцветают летние города.

Я один, и некому мне помочь.

Скоро буду сумерки коротать,

Захмелев от чая, не спать всю ночь.

Закурю, и будет светить во тьме

Сигарета красной больной звездой.

Этот город жжётся, и он во мне

Выжигает летним теплом покой.

На рассвете ткнётся моё окно

Рамой в небо, как будто в ладони пёс

Мокрым носом. И я бы уткнулся, но

Небеса не примут меня всерьёз.

Примеряют летние города

Шали пожелтевших старушек-лип.

Я бы в небо прыгнул, но вот беда:

Я разбился снова, но не погиб.

«Никогда» сгущается во мгле...

«Никогда» сгущается во мгле,

Тёмной жижей жмётся по углам.

Стылый ужин в кухне на столе.

Пара слов в записке: «Не отдам».

Полосатый шарф висит, как змей,

Только эта комнатка не рай.

Холод осени становится всё злей.

Двери запирай – не запирай,

Город просочится сквозь окно

Запахом бензина и тоски.

Во дворе играют в домино.

Флагами развешаны носки.

Этот город – очень странный рай.

Дерево добра и зла спилил

Местный ангел с именем на –ил,

(А в миру он дворник Токтобай).

Этот город просто старый псих,

Потому он ближе и родней.

Он из жизни давит пресный жмых,

Кормит им и говорит: «Запей

Будней тюрю тёмною водой

Из полусухих дорожных луж.

Скоро-скоро осень, как прибой,

Смоет пыль с уставших наших душ».

Осень наносит городу грим...

Осень наносит городу грим.

Он ещё жив, но вполне поправима

Эта загвоздка. По улицам стылым

Сонм пешеходов, хранимых одним

Кофе, проходит, как пули, навылет.

Листьям ломают ногами хребты.

Листьями город пытался прикрыться.

В нём вырастает процент пустоты:

В ней пропадут коматозные лица,

Знаки, парковки и бомжекоты.

Плещутся в лужах сердца горожан

Стайками птиц. И в прорехе пространства –

Памятник вечно продрогшему братству

Полных терпения и постоянства

Клерков. И с криками чайки кружат.

Город слоится. Под краской домов

Плещется море и кашляет пеной.

Море сковали кирпичные стены.

Жители спят, безразличные к пенью

В трубах проржавленных микроштормов.

В глазах холодная вода...

В глазах холодная вода

И плеск звенящий луж.

От ноты «нет» до ноты «да» –

Три лета зимних стуж.

Легла рекою темнота –

Не различить ни зги.

От ноты «нет» до ноты «да» –

Три вечности тоски.

Волынку-сердце, вскрыв живот,

Ты вынула, смеясь.

И кровью в глаз водоворот

Мелодия лилась.

И в чёрной пропасти зрачка

Отверзлись двери в рай.

«Меня держать за дурачка

Кончай!» «Играй, играй!»

И радужки лучи легли

Ступенями у ног.

Вверх поднимались и вели

Они в холодный смог

Железно-голубых небес,

Где ржавчина лучей

Дыру проела. Я залез

По лестнице. На ней

Ступени скрипом «Мендельсон»

Играли. Вот беда:

Я в рай упал, как в крепкий сон,

Пока твоё ждал «да».

Вьётся октябрь серебряной нитью...

Вьётся октябрь серебряной нитью,

И окровавленным ливнем листва

Плачется в окна холодные. Жить бы

Прямо под небом нам – только едва ль

Пустят туда нас. Просрочены визы,

Снегом, как плесенью, город цвести

Будет зимою, и сны, как экскизы,

Дремлют. В мелодии скрипки «прости»

Тлеет, как угли в растопленной печке.

Режет меня на «теперь» и «вчера»

Голос, и в тусклый октябрьский вечер

Тонко вплетаются нити утра.

Цвет этой осени – ржавый и тёплый,

Как механизмы уставшей души.

И шестерёнками мозга «влюблённый» –

Глупое слово – на части крошит.

Как мне назвать это? Странная песня

Тянет из тела меня в небеса.

Синяя ночь накрывает завесой

Нас. Мне теперь не вернуться назад.

Пылью побелки присыплет дороги

Позднего вечера белая хмарь.

В печке трещит, как стручки недотроги,

Хворост, и мы возвращаемся в май.

Поэма о плесени, старом доме и скрипке

Серой ладонью быт придавил меня –

Прямо к кровати. Вдох-выдох. Смешно и больно.

Тюлем завесил город густой туман,

И мелкий снег летает настырной молью.

Музыка лезет в уши – и там живёт.

Гнёздышко тихо вьёт и плодит личинок.

Скоро из ух моих выводок серых нот

Выйдет на свет – испуганно, стройно, чинно.

В радио влезет: соседям мешать уснуть.

Вредно ночами спать – это знает каждый.

Будет всю ночь хрипеть затяжную муть

Старый приёмник и выводок нот отважных.

Музыка чёрной плесенью спит в углах.

Мне бы её протереть – только я от страха

Сжалась, как нота «до». На моих столах

Скачут личинки-ноты и свищут Баха.

Музыка просочилась сквозь слой бето-

На и растеклась по паркету скрипичной лужей.

Не возмущайтесь. Соседи даны на то,

Чтобы дарить бесплатно, что вам не нужно.

Стёганым одеялом укрыл рассвет.

Я заметалась – уснула, почти оглохнув.

Я притворилась нотой, которой нет,

Простыни комом льдинок оставив сохнуть.

Простыни смёрзлись в пустыню цветов и птиц.

Мне их не жаль: ведь шла речь о моём спасенье.

Утро безмолвной тенью упало ниц,

И вместе с ним мы молились на воскресенье.

Ближе к полудню снова потёк этаж:

Пятый – и дальше вниз – дом промок от скуки

Вязкой, как диаграмма пустых продаж

Будней в консервных банках. По штуке в руки.

К вечеру ближе мне всё надоело так,

Что я достала скверную деву-скрипку.

Парень её – смычок – ещё тот дурак.

Струны невесте рвёт – и выходит хрипло.

Я заиграла – и музыки нежный ком

С трепетом сердца вкатился ко мне в квартиру.

И мою музыку старый бродяга-дом Грел на ладонях с улыбкой кривой сатира.

Мы ходили по осколкам и вдыхали дым котельных...

Мы ходили по осколкам и вдыхали дым котельных –

Сбившись в стайку недовольных и мечтая жить отдельно.

Темнота – в мешочки лёгких заграничным сладким ядом.

На свидание? Во сколько? Ну, не выйдешь – и не надо.

Греть в руках замёрзших птичек, собирая их, как яблок

Урожай. Смеяться хрипло, голову склонивши на бок.

На скамейке, под скамейкой... Где ты, счастье? Потеряли…

Меж вагонов просвистели сном предсказанные дали.

По ступенькам, по ступенькам – воробьи ведь тоже птицы.

Нету сил в побитых крыльях – не взлететь и не разбиться.

Элементами в таблице – как в накрытых марлей клетках.

Кто-то вырос, кто-то спился. Ты со мною? Слышишь, детка?

Мы трясёмся в электричке мимо станций-неудачниц.

Спой со мною по привычке, но дай слово: не заплачешь.

По заплаткам и по дырам проведи рукой холодной:

Не стесняйся. Расцарапай... В кровь. Теперь не будет больно.

Мимо станций. Между станций. Жизнь начертана пунктиром.

Ей в туннеле не прерваться, если станет ориентиром

Твоё хриплое дыханье. В подстаканниках – отрава.

Скажем тост за всех, кто раньше был с тобой и мною рядом.

Выпьем и за пассажиров – тех, что слева, тех что справа.

Эй, приятель? Что за дело? Это даже не отрава.

Кислый чай. Его смакую – оскорблён и огорошен.

Проводник шипит сквозь маску: «Ненавижу ваши рожи».

Я держу тебя за руку. На костях сыграть сонату

Твоих пальчиков я мог бы. Только утром сероватым

Кроет память. Забываю – цифры, даты, песни, ноты.

Города заполнит светом по утру, как мёдом соты.

Утро – дар или проклятье? Где конечная, родная?

За тобою я – хоть в омут, хоть в таможню перед раем.

Не кричи – не то оглохну. Стук колёс по перепонкам

Мчится, нити разрезая. Слишком тонки, слишком тонки...

Антисептиком рассвета нас стирает. Чисты, белы.

Мы теперь с тобою – вечность. Две души без груза тела.

Мы ходили по осколкам. А теперь летим над ними.

Ветра мощные потоки нас над городом поднимут.

Из окна моей маленькой комнаты...

Из окна моей маленькой комнаты

Видно небо. Ему фиолетово,

Что там с нами. Реальность расколота

Ранним утром и пальцами гретыми

О бока раскалённые чайника.

В мятых простынях – тайные хроники

Неслучившихся странствий, а странники

Дремлют. Я подойду к подоконнику,

Дёрну штору, и звёзды посыплются

Мне в ладони шуршащими блёстками.

Ну и пусть мне сегодня не выспаться...

Звёзды светятся – мёрзлые, чёрствые,

Будто крошки. Небесные голуби

Облаками кружатся над городом.

Пусть едят – здесь так стыло, как в проруби.

Ласты склеишь – от грусти, от голода,

От простуды, от ран, от обиды ли?

Не грусти. Небесами покинутый,

Ты дороже суровым окраинам.

Год за два. Так и стали мы старыми.

Переломан хребет, будто панцирем

Обрастаешь глухим равнодущием.

Я обломком звезды нацарапаю

«Приходи»... И в туманом приглушенном

Коридоре засаленной улочки

Вдруг шаги в отдаленье послышатся.

Кто ты, гость, недосыпом замученный?

Чем живётся тебе и чем дышится?

Мои звёзды – живые и колкие.

Я тебе по карманам рассыплю их,

И в тепле коробчонки двухкомнатной

Воцарится спокойствие зыбкое.

Чай со вкусом бетонной усталости.

Продержаться немного осталось нам.

Лунный серп, занесённый над городом,

Светит прямо в окно нашей комнаты.

Расскажите мне, кто я. По клавишам бродит рассвет...

Расскажите мне, кто я. По клавишам бродит рассвет,

Разливаясь под рёбрами вязкой мелодией бездны.

В этой снежной пустыне мы все – ледяной пустоцвет,

Вечно юный, прекрасный, беспомощный и бесполезный.

Расскажите мне, кто я. Расчерчена твёрдой рукой,

Как тетрадка для нот, серо-красная мёрзлая полночь.

Между строк-проводов скачут звёзды, но снежный конвой

Их сметает в созвездия. Я призываю на помощь

Окна наших домов. Я их помню жилыми, живыми...

Память кровью исходит в альбоме с сухими цветами.

Мне не вспомнить теперь ни твой взгляд, ни твой голос, ни имя.

Мне не вспомнить – но ты обещал, что заставишь

Память выйти из комы, напомнишь молитвы и даты.

Я черчу на стене план спасения сломанным пальцем.

Часто снится под утро, как ты мне твердишь: «Не права ты»

И сжимаешь в объятиях до боли, и крошится кальций

В моём теле от крепкой любви. На ней ставлены штампы.

В местной старой больничке её мы с тобой прививали,

Тёрли, жгли и клеймили, хранили, но всё ж убивали

И опять возрождали, и в свете растресканной лампы

Наши тени, хромая, плясали старинные танцы.

«Уходите отсюда», – скрипели бессонные двери.

Небо гасло, как спичка. Дыхание брошенных станций

Нам хрипело «Бегите». Но мы далеки от поверий

Были в те времена. А теперь ледяными цветами

Замираем, как пешки, на крошечных глобусных клетках.

Расскажите мне, кто я. В ответ тишина. Засыпаю.

Город сыплет мне в руку минувшие дни, как таблетки.

Расскажите мне, кто я. Рассудок спелёнатый болью,

Затуманенный снегом, мешает мне справиться с ролью.

На стене план побега. На клавишах алые буквы.

Это имя. Твоё. Но, признаюсь: могла перепутать.

Сентябрьская ночь

Геометрические сны скользят по деревянным рамам,

И тени веток на стене рисуют контур Нотр-Дама.

Ночь не бела, и не нежна, и не темна, а просто се́ра.

Клокочет маятник в часах, меня в свою склоняя веру.

Он верит в цифры, он технарь. Я – еретик-гуманитарий.

Нам не поладить никогда. Ночь тонет в перекрестьях арий

Скрипящих веток, половиц. К окну прильнувший, шепчет ветер:

«Я из-за города принёс тебе дыханье разноцветья».

Ночь, как шампанское, течёт по линиям моих ладоней.

Нет линий жизни и любви – судьба во тьме полночной тонет.

Ночь так длинна... Держу в руке её, как чёрную синицу.

Я слышу шорох. Это жизнь меня листает, как страницы?

Ночь в городе. Сентябрь. Тепло. Цвета листвы – кармин и охра.

Они взрываются, кричат... Я прячусь, чтобы не оглохнуть.

Цветные тени по столам текут, как витражи в костёлах.

Слова надежды луч луны на сердце пишет и на стёклах.

Сон наяву. Явь будто сон. В стакане полночи смешались

Реальность с вымыслом. Луна рыжеет, замышляя шалость.

Мне не до сна. Мне не уснуть. Я, как из ссылки, жду кого-то,

И проблеск утра вдалеке звучит тревожной долгой нотой.

Нет больше слов. Замерзли стихи...

Нет больше слов. Замерзли стихи.

Спят, нерождённые, где-то под сердцем.

В этом краю не ценнее трухи

Песни поэтов. Тут лишь бы согреться.

Пара поленьев ценнее поэмы.

В холод и голод не пишутся оды.

Хокку и танка в дырявой хибарке

Гости нечастые. Режет на части

Ветер, свистит, надрываясь, и в уши

Снег придорожный бросает, не глядя.

Этот суровый обломочек суши –

Крепость моя. Посеребрены пряди

Инеем, выбелен полупокинутый

Край наш снегами. Корабль-оригами

В стылой водице бы рад утопиться.

Плачут о счастье промёрзшие снасти.

Мачты, проткнувшие ватные тучи,

К Богу стучатся, и просят о лучшем.

Крепкая вера в сердцах их сосновых,

Рубленых, соленных морем штормовых.

Выйду на пристань. Простуженным свистом

Вырвется песня о дне неизвестном

Прямо из горла. Надежда промёрзла.

Самую малость её мне осталось.

Скрип кораблей из простывшего края,

Давней тоской нагружённый, отчалит.

Наши судёнышки, будто играя,

Ветер в далёкие земли доставит.

Горькую почту волнами промочит:

«Наше селение жаждет спасенья».

Чёрные рамы – как текст телеграммы.

Я на причале их морю читаю.

Город далёкий, чужой миллионник,

Принял ли ты кораблей-почтальонов?

Время по пальцам течёт, ускользая.

Не протяну в этом месте и дня я.

Красные пальцы – удел всех скитальцев,

Кружевом снежным укроет небрежно

Город мне плечи. Ужели мне вечно

Весточку ждать на печальном причале?

Льётся луна молоком мне под ноги.

Я подставляю ладони: в дороге

Может оно мне ещё пригодиться.

Город уснул. Мне одной в нём не спится.

Трижды проклят и раз – помилован...

Трижды проклят и раз – помилован.

За душою – табак да спички.

Мне бы только собраться с силами,

Не поставить себя в кавычки.

Мне бы только набраться смелости,

Но, болтаясь меж «до» и «после»,

Я гнию за порогом зрелости,

Как не сжатые в срок колосья.

Не герой, не злодей, а так себе –

Светлый взгляд и кровавый венчик.

Свою совесть начищу ваксою,

Стану свят, как семейство Ченчи.

В моём сердце цветы свинцовые

Распустились, как в мае яблони.

Вот уж год лишь огнём целован я

И раскрещен ручьями талыми.

Не гадай по ночам, дойду ли я

До тебя в городок растерзанный.

Причащённый последней пулею,

Я прощён за гордыню с дерзостью.

Ты расстрелян, я расстрелян...

Ты расстрелян, я расстрелян.

Возле церкви, у колонны

Бело-красный снег пестреет.

Мы не люди, мы – иконы.

Мы с тобой – цветные брызги

На бунтующих полотнах

Серых улиц. Остов жизни

Вместе с нами в землю втоптан.

Мы – цветы ненаступившей

Феерии дней весенних.

Каждый – третий, каждый – лишний.

Станем кормом для растений.

Наше небо – под землёю,

Наши души в чьих-то лапах.

Старый мир давно заклёван.

От него остался запах

Чьих-то рук, сухих и тёплых,

Чьих-то слёз и чьей-то крови.

Нам они приснятся в блёклых,

Сшитых ниткою суровой

Снах. На этом алом снеге

В сердце прошлого осколки

Мы храним, как обереги.

Кит

Когда мы дети, мир и пугает нас, и манит.

Он большой, как кит. Как огромная рыба.

Он бьёт хвостом: подойди ко мне, подойди.

Отчего у него такие розовые зубы?

«Вот кит», – говорит кто-нибудь из взрослых,

Тыча пальцем в картинку в учебнике. Кит такой красивый.

«Ты злой или добрый?» – спрашиваем мы.

Кит скалится: «Плывём, я покажу тебе красоту глубин».

Когда мы становимся чуть старше,

Мы задумываемся о том, что ест Кит.

Мы видим маленьких рыбёшек, за которыми

Захлопывается его челюсть. «Они же не умерли?» –

Спрашиваем мы, заранее зная ответ. «Нет-нет, –

Отвечает Кит. - Мы всего лишь играли».

По ночам мы не спим, читая в Интернете статьи о китах.

«Не все киты злые, – твердим мы себе.

– Вот, однажды, в городе Z страны N кит даже спас человека».

Но статей об убийствах намного больше.

Но мы ищем, и ищем, и ищем доказательства невиновности.

А Кит распластался за дверями нашей комнаты,

Улыбаясь окровавленным ртом.

Однажды мы подойдём к нему,

Мы подойдём к нему

Близко-близко,

Чувствуя тяжёлый кровавый запах,

И заглянем в печальные глаза огромной рыбины.

«Те рыбки умерли, Кит?» – спросим мы.

«Да», – ответит Кит, и в его глазах чёрно-белыми кадрами

Промелькнёт история боли.

История о гарпунах и о китовом усе.

Мы усядемся рядом с Китом.

Мы погладим его по спине.

Зная, что он не зол и не добр.

Зная, что мы не злы и не добры.

Зная, что киты – это люди.

Зная, что каждый человек – это кит.

Пахнет облепихой старый дворик...

Пахнет облепихой старый дворик.

Он весной растерян и раздет.

Тысячами солнечных иголок

Шьёт из лент от видеокассет

Мне апрель сверкающее платье.

Ну-ка, перед лужей покружись!

От небес до земляной кровати

Стелется непрожитая жизнь.

Точками вороны на скамейках

На страницах улиц-телеграмм

Запестрели. Счастье за копейку

В эту пору, а любовь – без драм.

Пахнут облепихой новостройки,

Тлением – карманный календарь.

Одинокий дворик пахнет кровью.

И стоит кормушка, как алтарь.

Крошки хлеба – это жертва духам.

Я прошу их всё вернуть назад.

Только духи стали злы и глухи,

Просьб не слышат или не хотят.

Пахнет облепихой старый дворик.

Он не изменился. Только я

Вместо облепихи пахну горьким

Соком чёрных дней календаря.

Литания о временах года

Несказанное лето. Невыпитая осень.

Весна – за турникетом. Попробуешь пролезть?

Не будешь биться оземь? Не выплюнешь билета

Из раненого горла? Попробуй расплатиться:

Вот ворох слов – не счесть!

Попробуй не спалиться. Попробуй, ну, хотя бы

О май не опалиться, не кануть в кровосток.

Попробуй не смешаться с пульсирующей рябью,

Не дай всем этим лицам тебя отправить в морг.

Попробуй – пробуй – пробуй – покуда режет пальцы

Свистками стоп-сигналов. Пока сшивает взглядом

Твой ангел с потолка узор унылой жизни.

Пока ещё он рядом с тобой в утробе ада –

Рискни, плесни в мир душу – как в водку молока.

Начерчены чертями пробелы меж путями –

А может быть – прочерни – не нам с тобой судить.

Здесь мрачно, как в колодце, и стук колёс смеётся,

Журчит, как речь торговца, несётся во всю прыть.

Здесь темнота – другая. Шагни скорее к краю

И зачерпни в ладони – её так сладко пить.

В метро, как в саркофаге, весна спустила флаги,

Спустила флаги-крылья и спит тревожным сном.

Несказанное лето – не литию – сонеты

Над ней прочтёт, а осень листву в подземку сбросит

Ногами пешеходов, не знающих о том,

Что в глубине подземки – в грохочущем застенке –

Кишащем поездами, неспящем допоздна,

В величественном тлене, спит в метрополитене,

Наедине с Вселенной

Погибшая весна.

Комната сжалась сердечком в ладони...

Комната сжалась сердечком в ладони.

Листья-сердечки дрожали на ветках.

Кровью свет лился на наш подоконник

И застревал в паутине салфеток.

Сжалось – разжалось. Весною трепещет

Вспугнутый мир, заходясь в аритмии.

Мы разменяли на чёт и на нечет

Детские сны. Да и чёрт теперь с ними.

Россыпь сердец на полу у кровати.

Мы их давили ногами по пьяни.

Пропиты сны, и, наверное, хватит

Ждать и надеяться: лучше не станет.

Россыпь сердечек – как россыпь веснушек.

Жги их. Мы спим, это значит – всё можно.

Но не пытайся вернуть их, проснувшись

С пеплом в груди в темноте неотложки.

Арт-обстрел

Суток бесконечный пересчёт.

Кажется, что небо ни при чём.

Будущее гаснет вдалеке.

Море умещается в руке.

На ладони – перья и зола.

В самовозгорании синиц

Вроде бы, никто не виноват.

Сердце превращается в гранит.

Город под обломками зари

Истекает кровью и вином.

Он уже давно не Третий Рим,

Закосневший в клети из колонн.

Белый флаг растащен на бинты.

Между артобстрелами – антракт.

Это – арт-война, и лично ты

Виноват, что был разорван пакт.

Не борись, лежи, смотри, как дым

Превращает город в декаданс.

Нам он будет помниться живым.

Кто-нибудь да вспомнит и о нас.

Рана на груди вместо креста.

Закрывай глаза, считай до ста.

Это всё обман, и смерти нет.

And mass graves are just an art-project.11

11 И братские могилы – это всего лишь арт-проект (англ.)

Лето смыкает створки...

Лето смыкает створки,

Август сгорает в печке.

С осенью спор короткий –

Рад возразить, да нечем.

Лето ложится пеплом

В поля глаза пустые,

Падает вишней спелой

В темень реки остылой.

Ни закричать, ни охнуть –

Сжало молчаньем ставен

Хрупкие кости горла.

Я превращаюсь в камень.

Лето внутри ржавеет,

Мне разъедая кости.

Я, от дождя трезвея,

Черпаю воду горстью

Прямо из туч. Над речкой

Небо моё распято.

Рад бы спасти – да нечем.

Небо моё в заплатах.

Лето закроет створки.

Кто не успел – не вышел.

Встанет зарёй прогорклой

Осень над сонной тишью.

В гранёном стакане полдня...

В гранёном стакане полдня

Растёкся желток рассвета.

И я не люблю, но помню.

Я ниткой в иголку вдета,

В начальную летоосень.

Рассыпаны между досок,

Как листья, обрывки будней.

Сентябрь

Наступает

Судный.

В гранёном стакане полдня

Настой кантареллы с мятой.

Твоя голова – подсолнух –

Лежит на подушке смятой.

Люблю или всё же помню?

Неважно – мне так спокойно.

И льются из туч иголки.

Сентябрь

Будет злым

И долгим.

В печи тёплый запах крови.

Скажи – я тебя укрою

Своим неостывшим телом.

Всё кончилось – что же делать?

Часы обнажают стрелки –

Как шпаги, и колют ядом.

Наверное, будет вечным

Сентябрь.

Но нам так

Надо.

Города, как немые стада...

Города, как немые стада,

Наклоняют покорные выи.

У небесных селянок – страда.

Это значит – терпеть и страдать

До весны. Не забудь своё имя.

Не забудь, не предай, не продай.

Имена здесь меняют, как гроши.

Ночь длинна, и её коротать

Нелегко. Заберись на кровать.

Ты такой же, как все. Ты хороший.

Но зиме всё равно, и в окно

Бьются белые снежные пули.

Для зимы ты – земной колосок,

И стучится – не в окна, в висок –

Пробудившийся личный Безумий.

Города, как немые стада –

Ни «спасите!», ни «му-у...» не проронят.

Здесь тебя не спасут никогда,

(Вместо глаз у пастушек слюда),

Но зато хорошо похоронят.

Эта маленькая боль слаще прежней...

Эта маленькая боль слаще прежней,

Комом сбитые слова стынут в глотке.

Засыхают и хрустят, как валежник,

В недовымершем земном околотке.

Я сойду на этой станции дальней.

Здесь, родная, всё твоё - но не наше.

Улыбается мне поезд печальный,

Стук колёс его, похожий на кашель,

Будет долго мою память буравить.

Я вхожу домой – не в тёмные храмы.

Чай согреть, сугроб постели заправить,

Затопить да мух убрать из-за рамы.

Фотокарточки вморозились в стены,

Наши лица стали частью обоев

И гладят из параллельной вселенной

На оглохшего от слёз и побоев

Чужака. Букетик перечной мяты

Раскрошившийся за зеркало вправлен.

Ты всегда любила пряные травы,

И меня любила тоже когда-то.

Это – маленькая боль. Почему же

Час от часа ей во мне всё теснее?

Стены комнаты становятся уже,

Обступая полинялым тисненьем.

Где же ты, мой хороший?

Где же ты, мой хороший?

Трётся брусками площадь

Мне о ладонь, огранки

Требует в каждой ранке

Капля-рубинчик. Ввинчен

В небо обломок шпиля,

В сердце осколки штиля

Рвутся на микрогромы.

Под потолком огромным

Серой небесной мути

Лечь бы и отдохнуть мне.

Сон не идёт - неймётся.

Площадь о руку трётся.

Панцирь её шершавый

Вязью узоров-шрамов

Изрисовал мне крылья...

Жуткие сказки-были

Крутят в экранах окон.

Где же ты? Гулкий топот

Бьёт по брусчатке градом,

Но только зыбкий холод

Дремлет со мною рядом.

Билет в кино на восемь тридцать...

Билет в кино на восемь тридцать

Лежит в коробке из-под снов.

Ты не могла бы мне присниться

В один из утренних часов,

Когда из пёрышек подушки

Родятся ангелы во тьме?

Без разговоров о насущном –

Ты не могла б прийти ко мне?

По хрупкой лесенке из ребёр

Сойди в мой неисцельный мир.

В иллюзиях правдоподобий

Он проступает, как пунктир

Того, что было, но не с нами.

Проросший в сердце пустоцвет

Мне грудь стянул корнями-снами.

Ты пропадала столько лет,

Но наш билет на восемь тридцать

За век разлуки не истлел.

Мы все воскреснем на страницах

Воскресных списков на расстрел.

Одинаковое небо...

Одинаковое небо

над будущим и над прошлым.

Я теперь не ищу ключи

от дверей, которые

никуда не ведут.

Прячу слёзы в кармане,

вспоминаю

годовщину смерти мгновения,

совпадающую с его

днём рождения,

сплетаю венки

из сорных трав

и люблю.

Бесконечно люблю.

И в конце самой тёмной ночи...

И в конце самой тёмной ночи

ты сойдёшь с ума настолько,

что поверишь, будто она

и есть рассвет.

И когда молчаливые спасатели

вытащат тебя на свет божий,

ты будешь упираться

и кричать, что свет – это не свет.

«Вы меня обманываете,

сейчас ночь! Как режет глаза

эта белая тьма!

Верните мне мой рассвет –

идеально чёрный,

кристально синий,

безнадёжно сиреневый!»

Я очень бережно отношусь...

Я очень бережно отношусь

к своей мечте,

и, когда она станет старушкой,

буду переводить её

через дорогу,

поить ромашковым чаем,

спрашивать:

«Ты всё ещё хочешь того,

что мы загадали в молодости?»

и слышать в ответ

дребезжащее «Да».

Гармония переломов

Когда твоё тело

ломается много раз,

кажется очень странным

надевать на него одежду,

которую оно носило здоровым.

Как только эти торчащие кости

не рвут рукава?

Когда твоя душа

ломается много раз,

кажется очень странным

надевать на неё

воспоминания о былом.

Не великовата ли вам радость?

Повесьте в шкаф старые сны:

их давно съела моль.

Но голос в ответ звучит: «нет-нет-нет».

Обветшалый наряд заиграет по-новому

на истончённом страданием теле.

Поблекшая радость заблестит по-иному

на выбеленном грустью лице.

Васильки-ромашки

Пахнет болью скошенной травы,

радостью ромашковой каникул.

Сорваны для фоток групповых

были васильки – да все поникли.

Не сливо́вый – сли́вовый закат

над черновиками наших жизней

скоро разгорится, и назад

нет пути. Скорее кровью брызни

на помятый юности эскиз.

Если что и было – понарошку.

Красный аттестат – завидный приз.

Вырастешь и станешь мелкой сошкой.

Пахнет болью скошенной травы,

скошенных иллюзий и желаний.

С прошлым мы останемся на «вы»

слайдом «всем спасибо» на экране.

Будущее сгнило – чёрт бы с ним.

Через ворот глаженой рубашки

прорастут степные васильки,

прорастут аптечные ромашки.

Через каждый люверс башмаков

прорастут лиловые левкои.

Обратившись горсткой угольков,

мы теперь оставлены в покое.

Это утро так пахнет морем...

Это утро так пахнет морем,

будто все корабли в портах

и со всех мировых просторов

вдруг слетелись, как стая птах

ко мне в комнату. Белым-белым

свет залил мой прощальный сон,

и, как струны, все жилы тела

зазвенели вдруг в унисон

с беспорядочным криком чаек

и с контральто морских глубин.

И меня самого качает,

словно бриг. Я совсем один.

Я не болен морской болезнью –

я безудержно ей здоров.

Льётся кровь залихватской песней

через щели моих бортов.

Я не умер и я не выжил –

похоронен в моей груди

целый мир, и пусть солнце выжжет

на воротах его: «Уйди».

Чужакам здесь проход заказан –

только соль и морской песок

на душе моей грузом праздным

пусть лежат, и не выйдет срок

летаргии моей священной.

Как русалка – морскою пеной –

в океанском раю безликом

стану я затонувшим бригом.

I feel as if my body melted

I feel as if my body melted,

as if my mind was spilled in air,

as if my soul was everywhere,

away from all the cages and frames,

and whole the Universe became

my new eternal cosy shelter.[1]

[1]Я чувствую себя так, словно моё тело растаяло,

и моя душа пролилась мир, и теперь она везде,

свободная от клеток и границ,

и целая вселенная стала

моим вечным уютным убежищем.

Небо ложится грудью на копья елей...

Небо ложится грудью на копья елей.

Солнце течёт в ладони смолой горячей.

Сосны-монашки стынут в зелёной келье,

Жмутся друг к другу и вместо молитвы плачут.

Лес замирает, готовясь к зиме, как к смерти,

И, истоньшившись, своей же дрожащей тенью

На небосводе «измерен и взвешен» чертит.

Цепь мироздания рвётся на сутки-звенья.

Путь этот долгий по лесу сплошным обманом

Кажется. Только замри, приглядевшись к веткам:

Между узоров от снега седых и рваных

Прячутся страхи, как звери в железных клетках.

Сосны шумят, отходную по мне читая.

Стылая кровь не шумит и почти не греет.

Снег на щеках и ресницах моих не тает.

Страх отгоняя, стараюсь идти быстрее.

Хищные ветки скрипят, словно зубы скалят.

Я их добыча, и мне никуда не деться.

Лягу вздремнуть. Снег на теле моём не тает,

Тихо густеет прохлада на месте сердца.

I take my arms

I take my arms, and lucky charms will not protect you, dear. I'll kill and hurt, but – have you heard? – my bloody arms are clear! I am a saint, I'll take the paint and I will draw horns above your head. Oh, are you mad? You're getting worse and worse! Be more kind, be more polite and, please, don't shout at me. You're are so bad! You should be glad. You should be good and neat. Shut up your mouth and like a mouse hide quicker in a hole. I am your cat, you will be dead if you forget your role![1]

[1]Я беру в руки оружие, и талисманы не защитят тебя, мой дорогой. Я буду ранить и убивать, но – слышишь? – мои окровавленные руки чисты! Я святая. Я возьму краску и нарисую над твоей головой рога. Ты что, с ума сошёл? Ты становишься всё более несносным. Будь добрее, будь вежливее и не смей на меня кричать. Ты такой плохой. Ты должен быть счастлив. Ты должен быть хорошим и послушным. Закрой-ка рот и прячься, как мышка, в нору. Я твоя кошка, и если ты забудешь, кто из нас кто, то быстро сыграешь в ящик!

Твоё имя

Твоё имя я примерю, как рубашку,

и носить начну, как будто оно в пору мне.

Забывая о заботах дня вчерашнего,

я сегодня поделю меж нами поровну.

В языке любом есть слово, от которого

мой язык немеет и сказать его

не решается. Молчанье стоит дорого.

Вылежится слово под печатями,

вызреет в конверте, на свет вылезет

и в чужие песни зарифмуется.

В силлабо-тоническом бессилии

я ищу прозренье в предсказуемом.

В психо-поэтических конвульсиях

мысли разжимаются-сжимаются.

Мысли рвутся. Скоро надорвусь и я.

Твоё имя – всё, что мне останется.

Октябрь, разукрась

Октябрь, разукрась

мой город хохломой

полузамёрзших луж

и рыжих фонарей.

Предзимье, словно уж,

распахивает пасть.

Я, верно, слишком пьян

и не хочу домой.

Укрой меня, Октябрь,

листвяной простынёй

и дай вдохнуть до дна

холодности твоей.

Я, верно, слишком пьян

и на язык ловлю

снежинки-светляки.

На фонаре распят

закатный луч. Крещусь.

Мне нет пути назад.

Надёрганный из книг

обрывками стихов,

я завершаю свой

очередной распад.

Я в тайны всех грехов,

наверное, проник

или безбожно пьян –

мне нет пути назад.

Ни улиц толкотня,

ни тишина церквей

не станут для меня

ночлегом. Лишь фонарь,

мой незаконный брат,

под ноги бросит свет

на мостовой алтарь.

Мне нет пути назад.

This sweetest feeling of being used!

*** This sweetest feeling of being used! When I pretend that I am confused, you feel the pleasure of hearing lies. I am so free when my hands are tied! Your softest voice has been made of stone. When I'm with you, I am still alone. Words, vows, howls – what a delight! I'm not a lady, you're not a knight. Another story will have an end, but I'm more stubborn than I pretend. The scratching sound of your «goodbye» becomes a sweet when it is a lie. I am so strong when my hands are chained! You try to run, but you won't escape.[1]

[1]О это прекрасное чувство, когда тебя используют! Когда я притворяюсь смущённой, ты получаешь удовольствие от моей лжи. Я так свободна, когда мои руки связаны. Твой мягкий голос сделан из камня, и даже когда я с тобой, я всё равно одна. Слова, клятвы, вопли – какое наслаждение! Я не леди, но и ты не рыцарь. Любая история рано или поздно закончится, но я настойчивее, чем кажется. Жестокое слово «прощай» Становится сладким, когда оно – ложь. Я так сильна, когда мои руки скованы! Беги – не беги, тебе это не удастся.

Ветер мягко скользил...

Ветер мягко скользил, словно шёл акробат,

и канатной дорожкой тянулись следы

его лёгких шагов на замёрзших губах.

И молчал, ожидая своей череды

неудач его новый бесстрастный порыв.

Я его обняла из оставшихся сил

на краю увядающей зимней зари.

Разве кто-то об этом меня попросил?

Бесполезной любви мои горсти полны,

ей полны мои сны и бездонный карман.

Я её, не жалея, давала взаймы -

а теперь у кого заняла бы сама?

Ветер мягко скользил, словно шёл акробат,

вырывая крючки, как клыки, у пальто,

и нашёптывал мне: «Виновата сама»,

между рёбер врезаясь холодным винтом.

Моему сердцу

Моему сердцу

пришлось узнать многое,

чтобы стать настоящим.

Впитать много чужой крови

и отдать своей.

И вот оно,

уставшее,

насытившееся

чувствами,

лежит на обочине

и дышит –

тяжело,

как умирающий

зверь.

Мне нет покоя: читаю Лорку...

Мне нет покоя: читаю Лорку,

пью горький кофе, гляжу в окно.

Белёсо-серо и пахнет хлоркой

небес предутреннее сукно.

Мне нет покоя: стихи, как корни,

переплетают моё нутро,

а утро сумрак зари хоронит,

и, оторвавшись, летит, как тромб?

по небу солнечный алый сгусток.

Мне нет покоя: как обруч, жмёт

мне душу новое время суток

и сны лучом, словно письма, жжёт.

Три слова

Три слова у меня лежат внутри – не говори! – не говори! – не говори!

Жемчужины ли? Искорки в печи? Я говорю себе: молчи! – молчи! –

Я безъязыкая. Я – чашечка цветка. Не вымолвить – тогда хотя б соткать

Из капелек росы или теней, что под глазами всё темней, темней

Три слова. Тонкий стебелёк сорви. Зелёный сок – признание в любви.

По твоим губам

По твоим губам,

смешно покачивая крылами,

бродит птица-полуулыбка.

Я кормлю её крошками:

«привет», «как дела?»,

так и не решаясь бросить краюшку

«я тебя люблю».

Резкость прямых углов...

Резкость прямых углов,

сонные этажи.

Как на крючке улов,

я не пытаюсь жить.

Рыбина-сердце чуть

бухается в груди.

Мне не даёт уснуть

гулкий её мотив.

Я – по ступеням вверх,

сердце – по рёбрам вниз.

Утро сквозь мрачный смех

нового дня эскиз

чертит поверх своих

прежних работ-квартин.

Рыбины плеск затих.

Передо мной трамплин.

Сколько ещё лететь –

вечность, три года, год?

Только пустыня-твердь

на берегу не ждёт

умерших сердцерыб.

Тихо спускаюсь вниз.

Рама кровати. Скрип.

Я возвращаюсь в жизнь.

Вдалеке над тобой я увижу горячее солнце...

Вдалеке над тобой я увижу горячее солнце,

что, как глаз, вытекает из полой небесной глазницы,

чтоб по трассе разлиться яичницей – хватит ли порций,

всем, кто смертью светила придёт в темноте угоститься?

Вдалеке над тобой я увижу в разорванном горле

предзакатного неба мошку самолётов, и всплески

облаков отзовутся в груди нерастраченным горем.

Мы, как два рыбьих трупа, повисли на жизненной леске.

Розмарина мне дай, розмарина...

Розмарина мне дай, розмарина!

Погляди, как меня разморило.

Мне не вспомнить любимое имя:

Дульсинея, Мари, Аделина?

А в петлице завяла фиалка.

Как её синий трупик мне жалко!

Моей верности больше не верит

Аделина (Мари? Дульсинея?)

В твоём сердце растут маргаритки.

Разве в том виноват я, Мария?

Пусть я сеял, но ты поливала –

И любовь проросла полевая.

Розмарина мне дай, розмарина...

Поздно: вспомнил любимое имя!

Горька рута, но сладостен фенхель.

Ты – прекраснее всех из Офелий.

Семидесятое августа

Я очень долго не хотела признать,

что наступила осень.

Это не осень.

Это просто очень холодное лето.

Глядите, трава ведь ещё зелёная.

Это не снег на полях –

просто крошечные белые цветы

распустились.

Это манна – небеса наконец послали её

всем, кто так верил в чудо

и обезумел.

Это не лёд – просто на воду

подышали любовью,

и она стала твёрдой и колкой.

«О» разевает свою хищную пасть.

«К» стучит коготками, подбираясь всё ближе.

«Р» трещит в печке, разрывая древесную плоть.

Закрываю глаза.

Не октябрь. (Уйди!) Не октябрь.

Это просто август тянется

уже семидесятый день.

Белые цветы сквозь открытую створку

летят ко мне в комнату.

Ну, какое же славное лето.

Жаркое, будто сердце,

нелюбящее и(ли) нелюбимое.

Карта мира растеклась чайной лужицей...

Карта мира растеклась чайной лужицей.

Кто пил чай?

Господь Бог или его коллеги?

Большой человек с телеэкрана?

Маленький человек с автоматом?

Человек ещё поменьше, который

просто пил чай у себя в квартире

и не слышал, как чьё-то особенно меткое,

хлёсткое,

поддержанное рукоплесканиями,

идейно верное слово

пробило ему висок?

Карта мира размокла от чая

(от чая же, да? от чая?)

Нарисуй мне новую.

Нарисуй мне карту,

на которой мы все пьём

чай

茶

tea

Thée

в тишине.

Когда однажды меня не станет...

Когда однажды меня не станет

не плачь по мне:

меня оплачет вода из крана

и на стене

печально солнечный заяц уши

к спине прижмёт.

И возглас боли в себе задушит

тот переплёт,

что я купила когда-то в книжном,

чтоб почитать

в минуту скуки. Но видишь, вышло

что мне скучать

нельзя, нет времени, да и негде.

Теперь моя

душа блуждает, подобно Герде

в чужих краях.

Когда однажды меня не станет,

сыграй меня

по партитуре заживших ранок

и синякам

на летаргическом теле полдня.

За звуком звук,

посмертной вдоволь испив свободы,

я оживу.

Расцвести – расцвела. Не вызрела...

Расцвести – расцвела. Не вызрела. Замерла, обратилась в слух. Уворачиваясь от выстрела. Я в себе же убила двух

волкозайцев с глазами дикими и зубами длинней ушей. Ты меня не зови по имени – на мой век не достанет шей.

Виноградною гроздью тёмная вена вьётся, и сладость в ней. Поперечная ли, ярёмная – чем подкожнее, тем вкусней.

Расцвести – расцвела. Да толку ли? Зубы сточены, ярость вся – ниткой вышита да иголкою. Пастью плюшевой недоволковой

и зубами из тонкой проволоки несподручно тебя кусать.

Говорю по-рыбьи и по-птичьи

Говорю по-рыбьи и по-птичьи,

подбираю неприкаянные души

и отогреваю по привычке

их в руках. Развешивать кормушки

по дворам теперь моя забота.

Я повергла время и пространство

на лопатки. И, возможно, кто-то

разглядит мой контур в белом танце

дыма, обвивающего пальцы,

будто плющ проржавленные прутья.

Я училась жить и ее сдаваться

и истлела до скелета сути.

Я истлела. Пеплым сигаретным

я просыплюсь богу на ботинок.

Призраки нежны и неприметны,

сплетены из отмерших рутинок,

как антропоморфные корзины

для воспоминаний перегнивших.

Я однажды полностью остыну.

Но пока в моём телесном пепле

сердце ещё бьётся, еле теплясь,

меня может кто-нибудь услышать.

В сердце растёт не одна любовь

В сердце растёт не одна любовь:

первая – корни,

она прячется глубоко в земле,

другая – ствол,

и её не отделить от твоего естества.

Следующие – ветви,

которые, как кости,

порой ломит в непогоду.

Самые недавние

распустились цветами,

кровоточа в воздух

запахом дурмана и холода.

А одна любовь

маленькой птичкой

поселится где-нибудь в дупле

и будет днём и ночью

выклёвывать из его коры жучков,

причиняя невыносимую боль

и чирикая,

чтобы ты

обессилел и обескровел,

по ночам

не смыкая

глаз.

Чайные, будто венчальные...

Чайные, будто венчальные,

Розы заснежились в парке.

Снами, дождём и печалями

Розы полны, как заварки.

Чайные розы - случайная

Радость всегда мимолётная.

Розы увянут в молчании

Под запылёнными окнами.

В розу, как в чашку, налейте мне

Из бытия, как из чайника,

Сумрак с сиропом бессмертия,

Лето со вкусом отчаяния.

Как же хочется...

Как же хочется

говорить о любви к тебе

всем подряд:

пуховому июньскому снегу,

окошку,

луку в салате,

себе самой,

кому угодно,

только

не

тебе.

Контур

Я заново нахожу себя

в мелочах:

мем, промелькнувший в ленте;

стихотворение;

заслушанная песня, звучащая

в подглохшем наушнике.

Маленькие покупки,

заменившие большие планы.

Земля цветочного горшка,

заменившая собой

безграничность поля.

В этих мелочах осталось

больше меня, чем во мне,

и, просыпаясь,

я заново наполняю себя ими,

как стакан наполняют

чаем,

вином,

лекарством.

... но однажды кто-нибудь

разбудит меня до того,

как я успею закрасить

этими мелочами мой контур,

и ужаснётся,

и удивится.

Кем бы ты ни был, прошу тебя:

дай мне немного твоего сердца,

твоего счастья,

твоего лица.

Некролог

Ты придёшь, когда уже не надо,

майским снегом, святочной капелью.

Скажешь: а кто старое помянет,

тому черти кости перемелят.

Принесёшь с собою на подошвах

пепел твоего ручного ада.

В сердца неотопленной прихожей

заведёшь носки и два халата.

Будешь сыпать в кофе пыль былого,

из зеркал воруя нежность взглядов.

Станешь ты сердечней некролога,

Только некрологов мне не надо.

Lo(ve)thing

I sing the song of losses,

pas le chançon de joie.

In two self loathing voices

pour que personne ne croit

that every of my poems

n'est que la preve d' la mort

and of the battle glory

de mon féroce cœur.[1]

[1] Я пою песню потерь,

а не песню радости,

двумя ненавидящими друг друга голосами,

чтобы никто не поверил,

что каждое моё стихотворение –

это свидетельство смерти

и боевой славы

моего ожесточённого сердца (фр., англ)

夜间鸟

夜间鸟，夜间鸟，

你用什么筑巢？

忘却的爱好，离别的友好，

逝去的情俏，辛酸的笑；

远离人间欢闹，

我用来筑巢。

yèjiānniăo, yèjiānniăo,

nĭ yòng shén me zhùcháo?

wàngquè de àihao, líbié de yoúhăo,

shìqù de qíngqiào, xīnxuān de xiào;

yuănlírén huānào

wŏ yòng lái zhùcháo

________________________________________________________________

Ночная птица, ночная птица, из чего ты строишь гнездо? Из забытых увлечений и ушедших друзей, из покинувших возлюбленных и горького смеха, вот из чего я строю своё гнездо

Каждую ночь, перед тем, как уснуть...

Каждую ночь, перед тем, как уснуть,

я забираюсь в кровать,

как втекает обратно в ракушку устрица,

как пролитая кровь снова устремляется по вене,

как сказанное слово

воробьём влетает в горло,

весело щебеча внутри,

что мы

никогда

не простимся.

Bring my heart to my home...

Bring my heart to my home

so that it stays alone

like a dying beast.

In the blossom of your eyes

look how splendidly it dies

like new Jesus Christ.

In the breath of your breeze

burning soul will find release

(just keep breathing, well?)

In the iron heavy gloves

of your nonexistent love

will the ghost

of my affection humbly dwell.[1]

[1] Принеси моё сердце домой,

Чтобы оно осталось одно,

Как умирающий зверь.

В цветении твоих глаз

Как прекрасно оно умирает,

Словно новый Христос.

В дыхании твоего ледяного ветра,

Горящая душа найдёт успокоение

(только дыши, хорошо?)

В тяжёлых железных перчатках

Твоей несуществующей любви

Призрак моего чувства

Будет скромно существовать.

Старое

Он много исходил земель, увидел множество морей, Познал мороз, жару и зной, простых людей и королей. Он смело правил свой корабль навстречу северным ветрам, Успел он побывать везде: и здесь, и тут, и там. Его корабль, как легкий плот, бросали гребни вод,

И Ветер Северный гадал, куда же он плывёт. Не оставлял он свой штурвал ни на день, ни на час, Оставив сушу за спиной, от наших скрылся глаз. Один среди холодных вод, он был не одинок, Хранил, как память старых дней, он шерстяной клубок. «Когда собьёшься с курса ты, не зная наугад, Где север, юг, восток, заход, не зная, где закат, Брось в море пряжи мой моток, И размотается клубок, По курсу, что укажет нить, Тебе и нужно будет плыть». «Шум волн, и шторм, и чаек крик пресытили мой слух, Я одиночество теперь не вынесу на дух, Я брошу в воду свой клубок и попрошу одно: Пусть он ведёт меня туда, Где в реках плещется вода, Там, где горит моя звезда, Там, где Она живет…»

2013

Старое-1

Четырёхлистный клевер

Я знаю, где золотом солнце сияет: В заветной стране, что прекраснее нет, И сладкий вишнёвый огонь распаляет Светлее и ярче весенний рассвет.

Я знаю, что стоит поверить тропинке, По ней побродить по сокрытыми стезям, Живое сокровище в тайной низинке Невольно откроется вашим глазам.

Читай каждый лист как открытую книгу: Один для Здоровья, один для Любви, Один для Надежды, пусть ввек не покинет, Четвёртного смысл пойми, улови.

К Трилистнику славному Бог приложил Четвёртый – и главный! - листок для Удачи, Чтоб клевер Удачу ту людям дарил, В траве, вдоль тропинок затоптанных, прячась.

Найдёт его тот лишь, кто смел и упрям, Надеется, верит и любит, Вдобавок к трём дивным волшебным дарам, Удача его не забудет.

Где дом у сердца моего?

Где дом у сердца моего?

В твоей ли, друг, груди?

Там, где листва, шурша, поёт

знакомый мне мотив?

В слезе, застывшей на щеке?

В умолчанном «прости»?

В птенце, разбившемся в пике?

(Расти, трава, расти).

Мне дверью в жизнь и дверью в смерть

не ошибиться бы.

И больно-радостно смотреть

на кружево судьбы

из дней былых и наших дней

создавшей гобелен.

Мой дом – он в памяти моей.

Его не тронет тлен.

уличный пульс оборвался в без четверти осень

уличный пульс оборвался в без четверти осень

сердце столицы забьётся в без четверти лето

холод волною прольётся в открытую рану

под лоскутами улыбки напяленной криво

осень диктует по строчке старинную драму

снова останется порознь без малого пара

сердце в кармане прислушавшись к сердцу столицы

жилка за жилкою перерождается в камень

пламень листвы очищающий огнь светофоров

и человечьи глаза-угольки обдают меня жаром

хочется скрыться я прячусь в себя как улитка

но отчего-то сама же себя поджигаю

Falling out of love

One day you will succeed to fall out of love:

It will be longed-for redemption of your Heart/

Who will escape from heat of the infernal oven

Full of obscurity. The freedom has been far

And now, like pink brut, it sparkles on your lips

(The drop of salty red subconsciously slips

Off your lifelessly white and petrified chin).

You wanted to fall out, but you’re refalling in.

Взглядом, как кистью, рисую пейзаж за окном...

Взглядом, как кистью, рисую пейзаж за окном,

только из серого марта не выйдет картины Сезанна.

Полуприкрытием век перейду на приглушенный тон,

изображая весну, наступившую рано.

Линером мыслей пишу чёрно-белый портрет,

штрих за штрихом выпадая из собственной рамы.

Внутренний взор мне заменит тоску галерей -

«храмов искусства» (а может, искусственных храмов).

Память, как тушь, очернила невинность холста.

Годы и дни её пятна на смоют с бумаги.

Зритель (и он же художник) до смерти листать

будет свои же наброски. Всесильные маги

это проклятье не снимут с меня никогда.

Только когда распадусь я на лён и сангину,

чей-то портрет будет красками тихо рыдать

в мертвенно чинном и пыльном застенке картинном.

See you on Nevereverday...

See you on Nevereverday,

my dearest No-one.

We're nobuddies (what a shame!)

for ceaseless meantime.

See you nevhere! Nevery time

a thought about you

appears in a mind of mine

it will be naught

(but true).

(N)one of these days, maybe, you will

be sicking for my shade.

But there will be only nil

and many others shapes

we use for «nothing». No thing

has ever been so thin

as our future (in the past).

Can anyone forecast

if any miracle ensoles

one day the windy hole,

a tear inside the Universe –

the «o» in our «no»?

«Тысяча лет» – это замерший вздох в полусне?

«Тысяча лет» – это замерший вздох в полусне?

Холод, улёгшийся утром на белую изморозь простынь?

Трещина в ванной, как в просьбе ответить честней

на предложение встретиться осенью ночью промозглой

на перепутье повторных земных воплощений? Ты станешь мудрей

в следующей жизни. А в этой – по-прежнему дурень.

Сбрось оболочку: она – достояние червей,

пух тополиный, которым осыплет в июне

тысячу лет перегнивших «я очень тебя...»

Жестом руки разрываю вторичность признаний.

Наша любовь – многократно друг друга терять

и, растворяясь, в печали, как краска в стакане,

вновь находить, спустя тысячу лет тишины

(пару касаний спустя мы опять лишены

будем друг друга. Со скрипом колёса Сансары

нас перемелют в труху, но и пара касаний

стоит того). А ещё через тысячу лет

мы с тобой наконец воплотимся как липовый цвет.

Ветер будет качать нашу ветку. Из нас сварят чай.

Жди меня в новом теле.

Жди вечность –

и вечность

скучай.

Я помню дорогу, ведущую в пропасть...

Я помню дорогу, ведущую в пропасть,

как трамплин, под которым –

искрящаяся бесконечность.

И мне так хотелось прыгнуть в неё,

но мне оставалось сказать ещё два слова,

и эти два слова держали меня на берегу.

Они прорастали через кости,

привязывая меня к земле,

и белёсые, слепые глаза неба – звёзды –

смотрели на меня и спрашивали:

«Почему ты не прыгаешь?»

И я отвечала: мне надо ещё попрощаться

с тем, кого я любила,

и с тем, кто любил меня,

и с тем, кто не любил меня совсем,

и это было взаимно,

и с тем, кто однажды меня полюбит,

и с тем, кто не полюбит ни в жизнь.

И звёзды говорили:

«Всё это есть там,

в игристом вине бесконечности,

потому что любовь не начинается

и не кончается».

И я соглашалась,

но,

касаясь пальцами ног самого края,

всё крепче врастала в обрыв,

а он врастал меня,

и через мои лёгкие свистел ветер,

и моё сердце понемногу

превращалось в скалу.

Танец чаинок в стакане...

Танец чаинок в стакане.

Сорванный запах цветка.

След поцелуя на ткани

чопорного пиджака.

Что говорит, прикасаясь,

солнечный лучик к щеке?

Сердце – багровая завязь,

радужка – серый букет.

Тесно сплетённые пальцы –

чем не весенний венок?

Ты не сумел догадаться,

кто моей грусти виной.

Я обвожу своё сердце неровной окружностью...

***

Я обвожу своё сердце

неровной окружностью,

и я рисую внутри

параллели и меридианы.

Вот теперь его никто никогда не достанет

из клетки координат.

Из его мягкого, тёплого грунта

будут расти цветы, которые

никогда не завянут.

Из его артерий прольются реки,

которых не осушить.

И я соберу в ладони

маленьких человечков

и посажу их на эту алую землю.

Их будет совсем немного –

больше планете не выдержать –

зато вся их жизнь будет

состоять из одних закатов

и иногда из рассветов,

красных, как неостывшая

плоть.

С каждым годом планета будет

становиться всё больше,

всё плодороднее,

всё прекраснее,

и однажды она сломает мне ребра,

и тогда я погибну, не выдержав

всей этой красоты.

Мальчик, работавший в птичнике...

Мальчик, работавший в птичнике

любил птиц настолько,

что никогда не обрезал им крылья полностью

(только немного, чтобы не улетели).

Иногда он сажал их на плечи и брал с собой посмотреть на закат,

а потом и мальчик, и птицы

возвращались каждый в свою клетку.

Мальчик, работавший в птичнике, курил облака.

Он говорил, что от пары затяжек ничего не будет,

а потом заявлял, что тоже умеет летать.

Мальчик, работавший в птичнике,

и сам был немного птицей –

в любом случае, на голове у него было перо -

белое, будто выпавшее из подушки,

одно-единственное, маленькое птичье пёрышко.

Но, когда я предложила ему полетать,

он сказал, что все клетки уже заполнены,

и печально звякнул ключами,

а потом для чего-то протянул мне

пёрышко со своей головы.

Хрупкое тепло немого лета...

Хрупкое тепло немого лета

оплетает фенечкой запястье.

Я всегда была твоею частью

ивовой серёжкой на нагретом

солнцем и машинами асфальте,

гроздьями сирени за калиткой

на подоле платья белой ниткой.

Нитку эту снять и погадать бы,

только не дождаться мне ответа.

Вокруг пальца пара оборотов

в рай и ад не распахнёт ворота,

и, оставив сердце не одетым

ложными мечтами, через пальцы

ускользнёт, как речка-самозванка.

Летом здесь ни холодно, ни жарко,

небо в тучи вправлено, как в пяльцы.

Городок мой вышит куполами,

вышит горько-радостной полынью.

Как, скажи, тебя из сердца вынуть?

И, хоть ты давно повенчан с Ламой,

я, к тебе вернувшись издалёка,

в каждое застекленное око

загляну и больше не покину.

Уезжай, забывай имена и даты...

Уезжай, забывай имена и даты,

на дорожку сядешь – увязнешь в топь.

А останешься – будешь, как холм, горбатым,

пить трясину и ночью рыдать взахлёб.

Будешь, птиц провожая остывшим взглядом,

думать вяло: «а если бы да кабы...»

Где нас нет – там не будет, да и не надо,

но занять на час у чужой судьбы,

погулять по треснутым лунным плитам,

невесомость в полую душу влить

и проснуться утром совсем разбитым

так охота, что впору бы волком выть.

Под подушку спрячешь кусок щебёнки,

серебристо-белый, как свет луны.

На рассвете он будет светиться блёкло,

как расцветшая в мае дикарка-сныть.

По ночам будет странные сеять мысли:

убирайся, не помня имён и дат!

Сможешь стать метеором в предлунной выси,

(чтоб однажды, как камень, упасть назад).

Гниющее тело мира...

Гниющее тело мира

красивей работ Ван Гога.

Свет льётся пахучим миром

на ленту сырой дороги.

Умытый дождём внезапным,

растерянный дремлет тополь.

Я облако, как облатку,

приму и войду в некрополь.

Белеют цветы, как плесень

на корочке шатольена.

Во снах меня дразнят лесом

и чёрной зарёй котелен.

Ты умер, мой край вселенной?

Ты жив? Я глаза прикрою

и терпкой, изящной ленью

позволю вползти покою

в растаявший контур тела.

Желтухой болеют липы.

– Всё так, как ты и хотела? –

спросили меня и нимбом

сознание крепко сжали.

Отвечу, сдержав улыбку:

– Молчание – мои скрижали.

И взяв не дыбу, а дыбку,

меня доломает лето

и каждый клочок телесный

как семя, уронит где-то

в утробу земли надтреснутой.

看一看，我的眼睛跟三色堇一样...

看一看，我的眼睛跟三色堇一样。

看一看，我的嘴巴像一颗玫瑰。

我的心灵比星座和云漂亮，

我的呼吸比你的财富更贵。[1]

--------------------------------

kàn yī kàn, wŏ de yănjing gēn sānsèjĭn yī yàng.

kàn yī kàn, wŏ de zuĭba xiàng yī kē méigui.

wŏ de xīnlíng bĭ xīngzùo hé yún piàoliang,

wŏ de hūxī bĭ nĭ de cáifù gèng guì.

[1] Посмотри: мои глаза – как фиалки.

Посмотри, мой рот напоминает розу.

Моё сердце красивее созвездий и облаков,

А моё дыхание дороже всего твоего богатства.

Les graines de pissenlits se posent sur ma peau...

***

Les graines de pissenlits se posent sur ma peau.

Les graines de chagrin se sèment dans mon âme.

Je tombe sur le lit des herbes, qui sont un peu

Tranchantes. Ellse me coupent, ces douces vertes lames.

Les ombres du soleil s'endorment dans mon cœur.

Et je deviens moi-même un peu un corps céleste.

Je suis en même temps violence et douceur,

Furieuse et enragée, et à la fois modeste.

Je suis comme la nature: furieusement tranquille.

Ses enivrantes odeurs remplissent mon essence,

Et un nuage flottant, comme une légère île,

Partage avec moi sa tendre indifférence.[1]

[1] Семена одуванчиков падают на мою кожу.

Семена печали засеивают мою душу.

Я падаю на кровать из трав, которые немного

Колкие. Они режут меня, эти нежные зелёные лезвия.

Тени солнца засыпают у меня в сердце.

И я сама немного становлюсь небесным телом.

Я одновременно нежность и жестокость,

Яростная и гневная, и в то же время скромная.

Я как природа: безудержно спокойна.

Её пьянящие запахи заполняют моё существо,

И плавающее облако, как невесомый остров,

Делится со мной своим безразличием.

в деревушке на жителя – три избы

в деревушке на жителя – три избы

словно горькой, дождями река пьяна

здесь печали по горло, и не избыть

эту грусть акафистами. имена

ты в алтарь на утреню не пиши

всё одно, толк не выйдет, а выйдет дух

потому-то и некуда нам спешить

подремать приляжем в одном ряду

в деревушке на жителя – горстка крох,

суп из сныти да чёрный несладкий квас

и детишки все мелкие, как горох,

на галчат похожие, не на нас

в деревушке холод блестит в глазах

голоса хрипят, кровь кислее щей

и захочешь, а сил не найдешь сказать

что всю жизнь ты промыкался здесь ничей

в деревушке на жителя три избы

а четвёртая отдана всем ветрам

до зимы будем баню топить и пить

а зимою умрём, не застав утра

Мёртвая муха в колодце...

***

Мёртвая муха в колодце.

Первый опавший листок

с ветром холодном несётся

на потускневший восток.

Спрячусь в гнезде соловьином,

в синих скорлупках пустых.

Только из года не вынуть

строчку. Туманом густым

сумерки дышат в затылок.

Поздно: беги – не беги,

я остаюсь на постылом

береге вечной реки.

Мёртвая муха в колодце

спит на прохладной воде.

Ей никогда не придётся

перелететь за предел

смены часов и сезонов.

Первый опавший листок.

Пахнет землёй и озоном

истины горькой исток.

Белый кефир в бокале...

Белый кефир в бокале,

сумерки под глазами.

Через метель окалин,

словно сдаю экзамен,

мир наблюдая хрупкий.

Слово ложится в слово.

Я ложусь спать в скорлупке

(mundus est magnum ovum).

Красный кефир в бокале,

алый рассвет сосудов

в белых белках. Искали?

Кажется, это чудо.

Белый резец рассвета

перерезает шторы.

Карты легли триплетом.

В сердце вонзился штопор.

Полон безумных красок,

но всё равно печален,

невыносимо ясен

мир сквозь метель окалин.

Я хочу искупаться в блестящем море...

Я хочу искупаться в блестящем море,

обернуться русалкой, кровавой пеной.

Я хочу сделать всё, чтобы был доволен

бог жестокий, который в меня не верил.

Я хочу стать дыханьем заросших снами

гор далёких, им сказки шептать на ухо.

Я хочу догадаться, что будет с нами

по подсказкам, нашёптанных добрым духом.

Золотистой коркою восхода...

Золотистой коркою восхода

подрумянен высушенный воздух.

Здесь, в зените, в середине года

умереть не рано и не поздно.

Стан полыни замер, задыхаясь:

он своим же запахом отравлен,

гнётся до земли, как будто каясь,

шелестя: «прости, я всё исправлю».

Серебристым шёлком выткан в небе

след самоубийцы-самолёта.

Люцифер опустит свой тенебрис.

Нас оплачут только птичий клёкот

да рябин засушенные гроздья.

Что такое «поздно» или «рано»?

Новой жизни маленькие кости

сеет бог, набрав их из кармана.

Легенда о могиле гетмана Дорошенко

Выводок мелких сидит на скамейке, курит.

«Где двадцать пятый?» «Прошёл уж минут как десять».

«Что по матеше?» «Не знаю, училка бесит.

Скучно, поди, одинокой очкастой дуре».

Группа туристов с автобуса сходит плавно,

к белой часовне несёт голубой барвинок,

жёлтый вербейник и пару бутылок винных.

Каждый из них – прапраправнучка или правнук.

«Спи до второго пришествия, старый гетман.

Хоть ты и отдал клейноды, а всё же казак был вольный».

Ветром колышимый, заволновался донник.

Ветром ли только? А, может, совсем не ветром...

Ямы глазниц полны пепла, земли и пыли.

Под остановкой автобусной дремлет гетман.

Песни вплетаются в стынущий воздух летний.

Вянут цветы в изголовье пустой могилы.

To Inna

In the bitterest hour your violet voice

broke the jumble of clouds and softened my choice

to abandon my prison of sorrowful dreams

and to open my heart to encouraging gleams

of true friendship. Your honest and sisterly flame

brought a change to my life, that will not stay the same.*

* В самый горький час твой сиреневый голос

разорвал облака и смягчил моё решение

покинуть темницу печальных снов

и открыть сердце проблескам надежды,

которые несёт подлинная дружба. Твой искренний сестринский огонь

изменил мою жизнь, и она не будет прежней.

J'ai toujours quelque chose à faire...

J'ai toujours quelque chose à faire,

mon petit quotidien me pèse,

ma vie c'est une grise misère.

Je suis comme madame Gervaise.

Je collecte mes petits souhaits

dans une boîte avec des collants.

Je collecte mes petits regrets

dans une autre avec des épingles.

Je tricote de jour en jour

le tissu de mon triste sort

ne sachant pourquoi et pour

qui je fuis ma belle-mère Mort. *

* Мне всегда есть, чем заняться,

мой невзрачный быт меня тяготит,

моя жизнь - это серая тоска.

Я напоминаю себе Жервезу.

Я храню свои маленькие надежды

в коробке с чулками.

Я храню свои маленькие печали

в другой коробке, где булавки.

Изо дня в день я пряду

полотно моей печальной судьбы,

не зная, ради чего или кого

я убегаю от мачехи Смерти.

Weiße Rose

Между жизнью и смертью – пронзительный хруст позвонка.

За сиянием лезвия кроется отблеск Эдема.

Моя смерть многоока и многоголоса, звонка

и зарежет меня завершающей строчкой катрена.

Свой последний денёк зажимаю в руке, как лоскут.

Я бледна, как свеча, и готова стать жертвой бескровной.

Никому на земле я прекрасную эту тоску

не отдам. Я безмерно горжусь, что виновна.

Я так рада, что мной многократно нарушен закон,

за спиной мои крылья из ангельски белой бумаги.

Это плёвое дело – отрезать у розы бутон,

в безучастье толпы его спрятать, как труп в саркофаге.

Эшафот – словно сцена. Смотрите, смотрите: летят

на безжизненный пол лепестками кровавых соцветий

наши судьбы, а зрители, будто рыбёшки в сетях,

задыхаются, бьются, и нет никого, чтобы отпеть их.

Всё бесполезно...

Всё бесполезно.

Я – это Дрезден,

ты – мой военный лётчик.

Боль негасима.

Я – Хиросима.

Краткий газетный очерк

в память погибших.

Что скажет Ницще,

сможешь ли ты вернуться?

Лёжа в руинах,

стану Берлином.

Будет лазурь на блюдцах

иссиня-синей

- Lieben Sie?..

- Leider, ich schprehe kein Deutsch.[1]

[1] - Любите ли Вы?..

- Извините, я не говорю по-немецки (нем.)

держать тебя в отравленной руке...

держать тебя в отравленной руке

раздавленною ягодкой паслёна

из вороха тревог собрать букет

и в камере сердечной утомлённой

его поставить в вазочку-сосуд

я больше не отдам себя на суд

я больше не телец на алтаре

и точка – снова точка, не тире

не многоточие, не подлость запятой

я больше никогда не стану той

кто бросится в любовное пике

(сжимай меня в отравленной руке)

Море, покинув ложе, идёт к домам...

Море, покинув ложе, идёт к домам –

старый продрогший призрак, седой, как соль.

Голосом шторма всех выживших из ума

море к себе призывает на срочный сбор.

Остекленевшим взором глядит в окно

чёрной рыбацкой хаты, где вонь плотвы,

вопли детишек и крепкий задор хмельной.

«В брюхе моём миллионы таких, как вы.

Что ты бабёнка поёшь обо мне сынкам?

Вздор о сиренах, о чайках, барашках волн?

Я не дебелая служка твоя – река,

я проглотило десятки погасших солнц.

Только мой голод всё жарче и жарче жжёт.

Что тебя держит у берега, дочь земли?

Стирка, готовка, детишки, муж-идиот,

(с этим тираном ещё ведь постель делить)?

Выйди на пристань, одевшись в одну лишь ночь,

и на останках лежащих во мне судов

я нам сыграю мазурку, я так охоч

до человеческих танцев и до голов.

Что ты теряешь? Года? Золотых волос

нежный оттенок и пресную сладость глаз?

Жизнь твоя – галька, а я – пожилой Колосс,

я ограню тебя, как ювелир – алмаз».

Не обернувшись, жена рыбака поёт,

только в глаза её словно вселился бес.

С каждым куплетом становится песнь её

больше и больше похожа на водный плеск.

Ночью, покинув ложе, рыбачка ждёт

море на пирсе – одета в один лишь мрак.

Ноги босые её превратились в лёд.

«Ну, забери меня, старый морской пират!»

Море вздымается, брызги летят в лицо

бледной рыбачки, и звонкий прощальный крик

с бранью отцовской врывается в детский сон

на перепутье полуночи и зари.

Кран потёк: бежит капель...

Кран потёк: бежит капель,

Кафель треснутый в виньетках.

Что же делать нам теперь:

За окно или таблетки?

Ты рисуешь нотный стан

На поверхности запястий.

Говоришь: "Считай до ста,

Чтоб скорей настало счастье.

Захлебнувшийся «тик-так»

Умер в часиках наручных.

Сердце вторит им не в такт.

Тяжело и несподручно

Видеть красочные сны

В чёрно-белой комнатушке.

Тень от месяца-блесны

Проплывает в смраде душном.

Ты рисуешь нотный стан:

Но не ножиком, а кистью.

Обмакни её в стакан,

Растворяя краски жизни.

Кран потёк, и ржавых слёз

Ручеёк стекает к сливу.

Ветер в комнату занёс

Комья снега. Как красиво!

Killing me in August, killing me in May

Killing me in August, killing me in May.

Your attachment style is to slowly slay.

Resurrection's hiding right between your lips –

if I am the sunshine, you're my eclipse.

Killing in September, killing me in June.

I'm a broken piano, you're a voiceless tune.

Killing, kneeling, healing – torture with no end,

paradise or prison – who can understand?

Killing in December, killing in July,

you are so tender, that I want to cry.

Merciful destroying of my mental limbs...

Resurrection’s hiding just between your lips.[1]

[1] Убиваешь меня в августе, убиваешь в мае.

Твой тип привязанности – это медленное убийство.

Воскресение прячется между твоих губ –

если я – солнечный свет, то ты – моё затмение.

Убиваешь в сентябре, убиваешь меня в июне.

Я – сломанное пианино, ты – безголосая мелодия.

Убиваешь, падаешь на колени и лечишь – это пытка без конца,

рай или тюрьма – да кто ж его разберёт?

Убиваешь в декабре, убиваешь в июле,

ты так нежен, что я сейчас расплачусь.

Это – милосердное растерзание моего мысленного тела…

Воскресение прячется между твоих губ (англ.)

Ты сказал, что мы встретимся в мае

Ты сказал, что мы встретимся в мае, но теперь я уже понимаю, что тот май никогда не настанет. Мы не встретимся в чёртовом мае.

Ты сказал: «Я приеду в июне». Но я больше на это не клюну. Тот июнь никогда не наступит. Мы не встретимся в сраном июне.

Ты сказал: «Я надеюсь на встречу». И ужасным молчаньем овечьим я тебе на надежду отвечу, потому что не верю во встречу.

Ты сказал: «Мне нельзя тебя выбрать». Мне до боли, до боли обидно! И скажу, задыхаясь, как рыба: «А вот я бы смогла тебя выбрать».

Двадцать-последнее ноября...

Двадцать-последнее ноября.

Камешком небо лежит во рту.

Старый Мороз лошадей запряг

и по дороге, седой, как ртуть,

катится в город. Звенит-звенит

лёгких копытец стальная прыть,

топчет безмолвную грудь зимы,

словно пытаясь хоть вздох добыть.

Скоро польётся, как кровь с вином,

запах прощальный еловых лап.

Старый ли год, или год иной –

станет туманом, как конский всхрап.

Перелистну последнюю страницу...

Перелистну последнюю страницу –

здесь лист каштана и перо от мёртвой птицы,

два слова – на иврите и санскрите

и даже самый плотоядный критик

к ней не отыщет повода придраться.

Под чёрным переплётом – танец граций,

узоры мойр, написанная вкратце

история всех светопреставлений.

Там где-то и моё – связь поколений

завёрнута в обёртку из гранита.

В осколочным ранением пробитый

мой череп кто-нибудь поставит свечку –

что было вечным, станет лишь увечьем.

Что было, то прошло, как говорится

(но ты остался жить в пустых глазницах).

Ожидание – абсолютно, неподъёмное в тишине...

Ожидание – абсолютно, неподъёмное в тишине.

Я тебя прокляла прилюдно, и остался в холодном «нет,

я к тебе не приду сегодня» перерезанных связок хрип.

Ночь выходит в одном исподнем, и весь город к тому привык.

По вершинам высотных зданий, я иду, как по иглам – йог,

собирая в глубоких ранах серебристый небесный смог.

Я найду в потрохах окраин мой билетик в один конец,

на сиреневом моноплане мимо старых дорог и ТЭЦ

улечу в междумирья пропасть, где прощания больше нет...

Ожидание – лишь условность, невесомая в тишине.

Что же осталось в ладони...

Что же осталось в ладони разорванной, сонкой,

белой простынкой – накидка заплатанной дрёмы?

Рваные листья в грязи выстилают иконку.

Я – маломученик, то ли Фома, толь Ерёма.

Снег запускает пушистые лапы мне в раны.

Если увижу воскресшего, то непременно поверю.

Вера становится верочкой, крепость – мембраной,

кофе и бутер – синонимом тайной вечери.

Плачь акафист, вой канон о здоровье погибших,

детям небесным ничто в этом мире не нужно.

Мне на причастии сладкий напиток гречишный

в руки плеснули, с тех пор благодатью контужен.

Я, утонувший в заснеженном злаковом поле,

свет безъязыкий поющих крестов на погосте

слышу, как тянут в церквушке на клиросе «оле,

страшного таинства...» голосом масляно-постным.

Meurent les bougies, qui entourent la table

Meurent les bougies, qui entourent la table.

Que misérable,

Je suis misérable.

Comme dans un conte ou dans une fable,

Faux espoirs

Redeviennent faisables.

Juste pour une vite pulsation de l'artère.

Tombe le soir

Desséchée sur la terre.

Tombent les ombres, et la chambre s'encombre.

Même la lumière

Des bougies devient sombre.

L'âme fécondée des tristesses sans cesse,

Dans le pays des misères

La princesse,

La souveraine, reine de l'haine,

Des mésententes et des attentes,

Des trahisons, des serrements et des ventes.

Se pétrifie doucement la foule

Près du bûcher.

Ça me soule, me soule...

Meurent les bougies, et je prends l'oriflamme.

Doivent toutes les femmes

Mourir dans les flammes ?

Comme dans un conte ou dans une fable

Douce et tendre

Vole la cendre.

-------

Свечи, окружающие стол, умирают. Как несчастна, Как я несчастна

Как в сказке или басне Ложные надежды Становятся былью

На время одного биения артерии. Падает вечер Обескровленный на землю.

Падают тени, и комната наполняется ими. Даже свет Свечей становится тёмным.

Друга, наполненная бесконечными печалями, Принцесса В стране несчастий,

Правительница, королева ненависти, Непонимания и ожиданий, Предательств, клятв и торгашества.

Толпа разлагается Перед костром. Как мне тошно, как тошно...

Умирают свечи, и я беру орифламму. Должны ли все женщины Закончить жизнь на костре?

Как в сказке или в басне, Мягкий и нежный Летит пепел

You can be my disease...

***

You can be my disease,

you can be my despair,

you are the destiny

that can seem so unfair.

You can be my desire,

you can be my defect,

you say: don't be on fire,

but that's you who infect

with hallucinogenic

illusions my poor mind.

I am your pathogenic

and most inspiring kind

of desperation. Dear,

I like to be your fate.

How long can I abear

not being your heartmaid?[1]

[1] Ты можешь быть моим недугом,

ты можешь быть моим отчаянием,

ты – судьба,

которая может казаться такой несправедливой.

Ты можешь быть моим желанием,

ты можешь быть моим пороком,

ты можешь сказать: не гори,

но это ты заражаешь

галлюцинациями

мой бедный ум.

Я – твой нездоровый

и самый вдохновляющий

вид отчаяния. Дорогой,

я хочу быть твоим роком.

Как долго мне придётся бояться

никогда не стать горничной твоего сердца?

И будет снова лето золотиться...

И будет снова лето золотиться,

и боль придёт уже в другой личине.

И, воскрешённый мёртвою водицей,

ты будешь снова плакать без причины.

В круговороте дней растратив годы,

себя терять и находить готовый,

ты к песне жизни доиграешь коду

и повторишь её. И снова, снова, снова

проявишь сны на плёнке расстояний,

и бисер слов разложишь по коробкам.

И станешь не инь-яном, а изъяном,

уснув в полях, где стекловата хлопком

цветёт и пахнет. Линии порезов

ведут тебя в пучину мирозданий,

что, как детали выточены фрезой,

обточены под контуры страданий.

#стихи #стасияполецкая

не грусти о пролитом...

не грусти о пролитом

молоке.

серебро, не золото,

что в руке

было и посыпалось

на траву.

белые, как изморозь,

люди рвут

лепестки, гадание

не хитро:

сбудется ли тайное

в близкий срок.

сбудется – не сбудется,

всё одно:

кто сейчас целуются,

те потом

снова будут порознь.

грусти-грусти.

будет вместо розы

полынь расти.

погорюй о пролитом

молоке:

под крестом расколотым

налегке

в церкви провожают

в обратный путь

без молитв и жалоб,

и ветром сдут

лепесток последний

с замёрзших губ.

у избушки бедной

сосновый сруб.

не синица, камешек

был в руке

и утоплен заживо

в смрад-реке

не надо плакать...

***

не надо плакать я не жгу мосты

и мы с тобой останемся на ты

и не изменится как будто ничего

приличен и красив наш статус-кво

святая дружба горькое родство

нас разделило наше естество

и кое-что ещё но ты молчи

дыши легко как я тебя учил

не надо пикировок и обид

мне неприятен твой печальный вид

не надо плакать я как прежде здесь

как в каберне таниновая взвесь

не надо обязательств или пут

их всё равно когда-нибудь порвут

ты мой далёкий ласковый мираж

но этот мир не наш, увы, не наш

Проснуться снова в Домреми...

Проснуться снова в Домреми

и ощутить на миг:

страна оправилась от ран,

свободен Орлеан,

и мягче ласковых овец

взирает Бог-отец

на дым лавандовых полей...

(А может быть, на дым,

собой окутавший Руан?

А, право, чёрт бы с ним!)

Страна оправилась от ран,

скорей вина налей!

А где там Жанна? Умерла?

Да, право, чёрт бы с ней.

Проснуться снова в Домреми

и, слыша голоса,

сказать себе: то гром гремит.

Зажмуривши глаза

стоять в траве, а не в огне,

и спрятать, как в колчан,

стрелу – свой справедливый гнев

на пришлых англичан.

Паси овечек, Жанна д'Арк,

не слушая святых.

За Орлеаном только мрак,

и голос славы тих.

A human word of love has no real force...

A human word of love has no real force:

It promises delight, but only brings remorse.

And that is why I want to quit this rollercoaster:

I want no more men, I want a husband-monster.[1]

[1] Человеческое признание в любви не имеет подлинной силы.

Оно обещает радость, а приносит только сожаления.

Поэтому я хочу слезть с американских горок:

Больше никаких мужчин, я обручусь с чудовищем (англ.)

Лежи в траве, не думай ни о чём...

Лежи в траве, не думай ни о чём:

пусть греет солнце хрупкое плечо

и медленно скользит по волосам

тень облака – так хочется кромсать

себя дождём на сотни мелких «я».

Застывший глаз, как в море полынья,

фиксирует мгновенья «никогда».

Попробуй на ромашке погадать:

не любит, любит, плюнет – всё одно.

Лежи в траве, красивый перегной.

Каша опавших листьев...

Каша опавших листьев

кажется золотистой,

всхлюпывая под прессом

отяжелевших ног.

Под устаревший чарльстон

все тридцать три несчастья

дремлют в линялых креслах,

слушая, как урок,

самоубийство ливня.

Хочется быть наивной,

хочется верить: лужи –

это портреты тех,

кто не застал сентябрь.

Кофе с болотной рябью

голову только кружит,

не поднимая век.

Улица в ритме джаза,

будто больной проказой,

чешет хребет асфальтный

о горизонт пустой.

Каша опавших листьев

невыносимо быстро,

мигом, почти с азартом

перегнивает в слой

ложных воспоминаний,

что по привычке ранят,

с горлом сгрызают песню

стайкою злых миног.

Сокол

***

Как же мне это горе вынести?

Не увижу я больше Финиста,

не увижу я ясна сокола

ни в окошке моём, ни около.

На ножах кровь переливается –

значит, мне в путь-дорогу – каяться.

Хлеб железный, тоска медвяная –

так уж принято меж славянами:

ненавидеть до хруста костного,

и любить - до хребта, до остова.

Где любовь-нелюбовь, узнать бы мне...

Завершился раздор наш свадьбою.

Хлеб железный, вино студёное –

я тебя обниму найдённого,

расчешу тебе буйны пёрышки.

Как любить тебя, горе-горюшко?

Нам кровать из ножей постелена,

и ложиться скорее велено.

Как же мне это счастье выдержать?

На рубахе кровь алой вышивкой,

а над горницей синь высокая.

Спят в могиле два ясных сокола.

точками ритм отмечен...

***

точками ритм отмечен.

слушаю. как впервые:

выкрадены из речи

письменной

запятые.

больше не вставить кстати.

видите ли. однако.

пробуешь написать их -

в тексте

другие знаки.

время для пауз вышло.

нам не нужны нюансы.

текст не живёт. не дышит.

в рубленом.

резком танце

путаются лексемы.

перевирая фразы.

смыслы теперь отсеять

можно

совсем не сразу.

это болезнь? а может

происки диверсантов?

точки исчезнут тоже?

минус

одна

константа?

спрашивать? и до крика!

спорить не будем тоже

может быть мы привыкнем

мысль

развивать

построже

может и букв не надо

что не добили текстом

лингвокультурным адом

мы переплавим в жесты

Не хочу скучать ни по кому...

***

Не хочу скучать ни по кому –

пусть другие радостно в хомут

этот лезут. Грусть невелика,

но от жизни будет отвлекать.

Каждый вздох отныне в чью-то честь,

буду с чёрным хлебом слёзы есть

и под эфемерным, как ледок,

небом подводить себе итог.

Не хочу скучать ни по кому –

лучше в гроб, чем в нежную тюрьму.

Wenn du hier kommst, ich liebe das

***

Wenn du hier kommst, ich liebe das,

Mais tu me me quittes, quoique je fasse.

I hate the days I spend alone,

Dein Herz ist kalt, auch wenn t'es schön

Du hast vergessen mein Gesicht,

Aber ich kann das machen nicht.

And so, what can I do, when

Один среди холодных стен

Я остаюсь? Ta douce voix

Profondément gravée en moi

Makes me feel tortured day and nicht,

Due to this pain I'm turning white.

Когда ты здесь, я счастлив так,

Что ясно всем: влюблён дурак.

Und ich von dir werde noch ein mal

Gelacht. Oh, que t'as fait du mal ![1]

[1] Я люблю, когда ты приходишь,

Но ты покидаешь меня, что бы я ни делал.

Я ненавижу дни, проводимые в одиночестве.

Твоё сердце холодно, как бы красива ты ни была.

Ты забыла моё лицо,

Но я не могу забыть твоё.

И что же мне делать,

Когда я остаюсь один среди холодных стен?

Твой нежный голос,

Живущий глубоко в моей душе,

Мучает меня днём и ночью,

И от этих пыток я бледнею.

Когда ты здесь, я так счастлив,

Что ясно всем: дурак влюблён.

И ты снова посмеёшься надо мной.

Сколько же боли ты причинила! (нем., англ., фр.)