Как бродила матерь-кошка

Как бродила матерь-кошка во древнем льду

Как бродила матерь-кошка во древнем льду,

Как искала матерь-кошка себе еду,

Как искала матерь-кошка своих котят,

Как держала матерь-кошка в своих когтях

Птицу певчую, а в ней – человечью речь,

Что сумела в стылой пустоши уберечь.

Кошке стоило лишь голос себе вернуть,

Чтобы жертву или хищника обмануть.

Уносило время годы, как ветер – дым,

И пришел искусный ловчий в седые льды.

Выходила матерь-кошка ему навстречь,

Да как раз взяла с собой человечью речь.

И решила матерь-кошка: явился вор.

Пусть он только подойдет – загрызу его.

И так злобу затаила в своей груди.

Но охотник был умен и не подходил.

Не скрипел колючий снег под его ногой.

Он поставил свой шатер и развел огонь.

Где легла граница света от костерка,

Там оставил оленины он два куска.

Только вовсе за добычей не стал следить –

Кошка прыгнула к огню и схватила дичь.

Разговором попыталась его отвлечь,

Ведь имела при себе человечью речь,

И сказала: – Господин мой, по ледникам

Я хожу неисчисляемые века.

Может, я слаба глазами, чтоб разглядеть,

Но ни разу не видала оленей здесь.

Лишь в убежищах заснеженных грызуны

Никогда не наступающей ждут весны.

Как тебе так неожиданно повезло?

Но охотник сделал вид, что не понял слов.

Миновало дней шестнадцать – и приволок

Он большую клетку ребер, лосиный бок.

Часть от мяса, обустроив нехитрый стан,

Положил за кругом света, стеречь не стал.

Снова кошка подошла и стащила дичь,

Удивляясь, как везет ему находить,

Где добыча столь богата и велика

Может быть на этих проклятых ледниках!

И спросила во второй раз его она:

– Господине мой, искусность твоя видна:

И луны не обитаешь на леднике,

А находишь не отысканное никем.

Я же много лет как в эти пришла края

И давно уж позабыла, откуда я.

Знаю лед мой от вершин до морского дна,

Но брожу тут неприютна и голодна.

Заменю я на охоте любую снасть –

Я обучена ловить и умею гнать.

Вот бы мне пойти с тобою хоть раз на лов!

Но охотник сделал вид, что не понял слов.

Миновало пять ночей, и однажды днем

Он пришел с весьма упитанным кабаном,

Да к тому же не успевшим окоченеть.

И тогда терпенью кошки пришел конец.

Как пришелец хоть какую-то дичь сумел

Отыскать средь этих выстуженных земель,

Где она готова камни уж разгрызать!

Наскочила на него, принялась терзать:

– Отвечай мне, если жизнь тебе нужна,

Как во льдах ты натолкнулся на кабана!

И сказал он: – Я пришел, госпожа моя,

Без вражды и без угрозы в твои края

И никак не ожидал, что тебя взбешу.

Отпусти меня – я все тебе расскажу.

Здесь и правда только скалы да льды одни,

Я поэтому бью дичь далеко от них.

Но, убив, всегда сюда возвращаюсь с ней

И приманиваю зверя стократ ценней.

Знай, что в мире нет острее его зубов,

Что приносит он везение и любовь,

Что не шкура у него на боках – броня,

Что зверь этот никогда не видал огня,

Что поет по-человечьи он о весне,

Но в глазах его стоит несходящий снег –

В целом свете нет прекраснее этих глаз.

Отпустила его кошка и поднялась.

И осталась тем немало удивлена,

Ибо думала, что бродит во льдах одна.

И сказал он: – Если хочешь, пойдем со мной,

Чтоб тебе назавтра лов увидать самой.

Вскоре взял с собой он кошку и свел со льда

В ту долину, где оленей паслись стада,

Где торжественным нарядом луга цвели,

Где деревьев корни рыли лицо земли,

Где на сотню голосов выл могучий лес,

Где и выводок кабаний бродил окрест,

Где сиял в венце из золота ясный день,

Проливаясь на животных и на людей.

А питала удивительный край река,

Что брала начало с кошкина ледника.

Показалось бедной кошке, она в раю

Многолетнюю нужду утолит свою.

А охотник сел под тонкий ольховый ствол

С затаенным, как почудилось, торжеством

И оттуда все за кошкою наблюдал,

Мало что на свете видевшей, кроме льда.

Уходила в сердце леса тропинок вязь –

Кошка в ней петляла, прыгая и резвясь.

И, явив свое охотничье мастерство,

Изловила пару зайцев. От одного

Уцелели только шкурка да пара лап,

А второго кошка ловчему принесла.

Так, насытивши и голод свой, и глаза,

Ближе к вечеру сказала: – Пошли назад.

Хоть чудесны эти пастбища вдоль реки,

Любопытно мне вернуться на ледники

И взглянуть, какого зверя приманишь там.

Улыбнулся ловчий:

– В этом прошла нужда.

***

Уносило время годы, как ветер – дым,

Обращались в бурны реки седые льды,

Где охотник матерь-кошку сумел поймать,

Как была то матерь-кошка, да стала – мать.

Юрская весна

Где покрывало из корки соленой

Тянется, за горизонт уходя,

Радуйся, радуйся, ад раскаленный –

Вот ты дождался дождя!

Тучи над руслом, черны и огромны,

Катятся под ветряную свирель –

Вот уже слышно ворчание грома

В брюхе небесных зверей.

Там, где вода стала грязной и горькой,

Долгий свой путь завершат облака,

И по земле, превратившейся в корку,

Вновь устремится река.

Скинет тяжелую дрему округа,

Стянется из неоглядной дали

И, не стесняясь соседством друг друга,

Жажду свою утолит.

Мать и дитя, хищник и травоядный,

Юркий целюр, длинношеий гигант,

Зовом реки как дурманом объяты,

Выйдут к ее берегам.

Дни изобилья, покоя и воли

Снова вернутся в иссушенный дом.

Пойте о том, плауны и секвойи,

Сосны, шумите о том!

Кончилась засуха, и вместе с нею

Ветер и скудость, и голод увел,

Чтобы увидеть, как зазеленеет

Прерий широкий ковер.

Как по весне распушится подлесок,

Вырастет папоротник меж хвощей

И от целюров и орнитолестов

Скроет чужих малышей.

Как тронет слух чья-то брачная песня,

Сладкую тяжесть внутри пробудит.

Как от нее станет разом и тесно,

И беспокойно в груди.

Что будет завтра – не жертвой паду ли

В долгой дороге, в неравном бою –

В день, когда влажные ветры подули,

Душу тревожа мою,

Стоит гадать ли, что нас ожидает.

И, пока живы в крови и пылу,

Смерть да проносится, не побеждая,

Сто раз по столько же лун.

Грозной эпохи сын

Как висел под белым небом горячий шар,

Как лежал под ним детеныш и не дышал.

Никакой реке не вымыть моей печали:

Я зову, а ящеренок не отвечает.

Приходили жены сведущие в мой дом,

Приходили да расспрашивали о том,

Что сегодня я оплакиваю за горе

И печали где моей неутешной корень.

Я сказала: вот один из ее корней.

Он бы вырос многих хищников пострашней.

Он бы вырос краше твари любой на свете.

Но не дышит и на вопль мой не ответит.

Наставляли жены сведущие меня:

Пой над ним четыре ночи, четыре дня.

Чтобы снова видел, чувствовал и дышал,

В те края, где нынче бродит его душа,

Ты пройти сумей нехожеными местами,

И тогда на пятый день он, наверно, встанет.

Так, решила я довериться женам мудрым

И начать мое заклятие первым утром.

И когда открылись солнечные врата,

Села я над ящеренком и пела так:

Как вставало солнце в золоте и крови,

Как скакал в песке детеныш, стрекоз ловил.

Как весна катилась в лето, восток пылал,

Как над древнею долиной жара плыла.

Как лежали, зеленея, ковры равнин,

Расстилаясь, будто скатертью, перед ним.

И казалось, небо, солнце, река и лес,

Насекомые, летающие окрест,

Облака, порывы ветра, истоки вод —

Все на свете было создано для него.

И шептала, наклонясь над ним, неба синь:

Вырастай скорее, грозной эпохи сын.

Золотистыми тенями в реке играя,

Занималась над землею заря вторая.

И когда открылись солнечные врата,

Села я над ящеренком и пела так:

Как вставало солнце в зелени и воде,

Ничему не предвещая, что быть беде.

Да в беду еще не верилось мне самой,

Ведь окреп не по годам ящеренок мой.

Сил и резвости достало его ногам —

За пятьсот ударов сердца он пробегал

Всю излучину долины своей реки.

Заострились, точно сабли, его клыки.

И улавливал немедленно чуткий нос,

Чей бы запах ветер из лесу ни донес.

Как в багряном одеянии свысока

Опускалось око пламенное в закат,

Как на шкуру тени леса легли плетьми,

Как за ним следила смерть из сосновой тьмы.

Как следила, говорила: могуч их род,

Бью нещадно, а выходит наоборот.

Вот и в нем я вижу удаль, и мощь, и стать,

Как бы мне с ним повстречаться да испытать.

Так, над хищником, испытываемым смертью,

Загорелось алым заревом утро третье.

И когда открылись солнечные врата,

Села я над ящеренком и пела так:

Как вставало солнце в пламени и дыму,

Но и так не разгоняло ночную тьму.

Как над берегом лесистым пылал пожар,

Как недвижно юный ящер в огне лежал

В полосе сухого русла на дне реки.

Затупились и сломались его клыки.

Перебиты его ноги, иных быстрей,

Запах дыма не тревожит его ноздрей.

Дух из раненого тела стремится вон.

Где теперь и стать, и ярость, и мощь его!

Лишь касается тень смерти недвижной морды.

Ночь была, и было утро, и день четвертый.

Как взошел над горизонтом горящий глаз,

Я запела заклинанье в последний раз:

Как вставало солнце в золоте и крови,

Как в песке другой детеныш стрекоз ловил.

Как весна катилась в лето который год,

Как опять пересыхали истоки вод.

Как ступала следом засуха, но она

В этот раз юному ящеру не страшна,

Даже если вдруг продолжится много дней.

Ведь он вырос многих хищников пострашней,

Ведь он вырос краше твари любой на свете,

Ведь он вырос, оказавшись сильнее смерти.

Хороша отныне будет его судьба.

Стали зубы будто лезвия у серпа,

Стала пасть страшней капкана — не устоять,

И изогнутая шея — как рукоять.

Мышцы, как стальная проволока, крепки,

Перевили нынче обе его ноги.

А огонь того пожара, где смерть вилась,

Сохранился алым заревом выше глаз.

Я закончила заклятие, а назавтра

Ящеренок мой прокинулся

Аллозавром.