Истоки

Пролог

О древности верной, тайной, запретной — властью времен, осаждающих ум.

В этой причуде открытий заветной — долгий нечаянный знания шум.

Будто несется лавиною быстрой — неодолимый на мыслях секрет.

Его не избегнуть. Воспрянув главой — познаешь видения свет.

О нет, это нечто... оно мыслей средь. Не глас высшей силы, отнюдь.

Лишь важно сломать духа клеть. И тронуться в истовый путь.

Но кто заповедал терзаться умом? Иль что, иль то просто вот так...

Смотри: меж теней мирозданья твой дом. Искания знак.

Еще тут познания тайный приплод, бери осторожно, оглядно внутри.

И каждый кто знает наоборот, что может заблуда, себе лишь не ври.

И врать-то зачем? То намеренно к слову сказано тут, и даже без сути.

На всякий же случай, скучает причуда — мысли, которой везде по пути.

Варяги

Над рекой заря разлилась густой дымкой облачной.

На лесах печать-мгла молчания. Ветра сонные.

Побужденье в них верой немочной. Морочной.

Только тьма ушла уж, в ночи-сны кровные.

Здесь родное все, от далеких туч, и к ногам

Тишина да ветрами чутко-явственно стелется.

И проводит старец пятерней мозолистой по губам.

Бороде, — в думах что-нито невзначай грезится.

Утро вырвало из пустот темных даль:

Собирай гребцов, почивать хватит уж.

И так было прежде, и всегда, значит, встарь

Повелось у них: таков всяк их муж.

А простор саднит, терпит в сердце вздох,

Вера их посильней ветров, громче тишины.

И поход сей новый дюже уж не плох.

Как бывало раньше, в шепоте старины.

Сильный статью, крепкий, с проседью в бороде.

Клим окинул взором их стоянку тут.

И не быть, однако, невзначай, беде.

Мысли — отсыревший да измятый трут.

— Уж пора, — расшевелил братву.

Сон сгоняя сел, щурясь в лес, один.

Оглядел придирчиво видиму листву.

Лишь природа им солнце-господин.

Лик его суров, и заботой мил.

Расплескал рассвет поднебесно живь.

Тут и иволга напустила сил:

Переливом в свист; старец тронул бровь.

Посмотрел наверхь, ожидая птах,

Оглобляя мысль, запрягая речь...

Только смех тревожный суетно на устах.

Он беззвучен, смят, он не может течь.

Как течет река, шириною в сон.

Не проплыть ее, берег тот далек.

Здесь впервые. Веслами в унисон.

В даль дремучую, дабы было впрок.

И земля больша, неохватна ввысь.

Там где сокол лихо обретает взмах.

И скользит во небе, замечая рысь,

Что среди лесов, в густоте, в кустах.

Меж дерев мелькнет. Не добыча уж.

Смотрит дале, что узрит — молчит.

Но охотник знай: сокол глазом дюж.

Весь простор его. На крыле лежит.

Долгим взором Клим провожал его.

Мысль-игрица — в стоге дум игла.

— Уж пора, за весла, или же чего? —

Слухом чутким в сердце тишь светла.

И кивнул, загреб рукой, давай же, мол.

И поднялись, лодку тронув с дна.

Был во младстве лет Клим сам как вол.

Подряхлел чуток, уж не та весна...

Всё ни как когда-то, мысли-смех

Среди губ поджатых, топких дум.

И седая воля: главным быть за всех.

И следить вперед: водопадов шум.

Если проглядеть признаки воды,

Что грохочет ломко, разверзая дно,

Жди тогда отчаянной гибели-беды.

Понесет течение. Не спасешься, но...

Знает Клим то чувство, когда слух весом.

На носу стоя лодочном — окоченев.

А братва берет плеск-волну веслом.

Будто ростра он, во чутье напев

Той воды глубокой, взором — гром.

Ведь коварны реки буйною водой.

И бывает слышен тот порог уже

Коль и поздно уж суетиться: стой!

И от весел брызг становясь тужей,

Окропляет братьев, что в сто сил гребут.

Только брег спасительный — не вернут.

Взглядом напоследок реку-матерь пей.

***

И порог учуяв — там вдали, где спад,

И водою грохот, уловим едва...

Резко рвет главу его до гребцов назад:

— Ро-о-ос! — во крике буйном голова.

Слухачем он был, молодость как ночь.

И в той ночи сон, и во сне мечта.

Уж старик. Но статна его силы мочь.

И умел в походах. Знает где черта.

Рокот «ррр», и сыплется брызг туман,

Что поднят падением большой воды.

И шумит сипением. Призрак-великан.

Дух реки. Скажи. Ждать ли час беды?

«Вар яги» — команда-окрик слухачу.

Старший лодки покивав на даль

Открывает взором всю поди удачу.

Встань. Смотри. Услышь. Но вуаль

Вот заката в ночь приглашает их.

К берегу гребут. Разобьют бивак.

И словесный трут меж собою жмых.

Да грызут припас, с голода иль так.

***

«Вар», то во котле что, ароматный смак.

Так же на воде иногда бурлит.

И парит бывает, видно добрый знак.

Дух реки с варягами зовом говорит.

«Яг», «ягать», то значит в стон кричать.

Или боле стона, слышно небу что б.

Бабу-крик детишкам рожей показать.

И во смех удариться, во весь тяжкий лоб.

Заходя в селение славотей своих,

Детворы меж окрепляли вздох.

И дышалось верой, радостию их.

И играли дети: «рос я, рос!»; плох

Тот славянин, для детей что пень.

Ну особенно — муж-гребец варяг.

Открывает им во сказаньях день.

А они играют: во гребцов-трудяг.

***

И сказ сей мог бы быть как даль.

Но не охватить гул исторьи ведь.

Но лишь чует сердце тайную печаль:

Уж не нужно зов недослышать впредь.

Задумчив строк безгласых шорох

Задумчив строк безгласых шорох,

На высоте сакральных рифм

В уме поэта смыслов ворох,

Он размечает место им.

Он околдовывает зреньем

Весь лист, что уж принять готов,

И мысли вечные, и пеньем

На нем прекрасна Муза, слов

Плески чудно разбросав

По всем страничным закоулкам,

Рукой поэта исписав

Вселистие тетради, мукам

Дальнейшим сладким дав развитье...

В банальность рифмы ткнулась носом.

И началось вдруг тела Музы колотье.

Вся возросла до потолка теперь вопросом:

«Любовь — кровь — вновь».

Любовь опять в крови, смотрите!

Вернее, «вновь». Нахмурив бровь,

Уткнувшись в лист, сказала: «Ждите!» —

Рукой на нас ладонь надвигла,

Как будто в стену вжав нещадно.

Петь перестала, это ясно, егозила

Мысля́ми-волосами, и отрадно

Ведь было на нее глядеть! Как будто бы

Медуза то Горгона объявилась — ею.

И стала истово заложницей туда-сюда ходьбы.

И удрученная такой незавидной судьбою.

Метнула взгляд на нас, пардон, а где писатель?

Он в стену вжался, опасаясь камнем стать

Сейчас вот, прямо, мысли скальпель

Медуза-Муза подвела ему до горла. Ждать

Более не стал он, убежал. А Муза… с шеи

Опять уткнулась в лист; сопела что-то.

И волосы на ней как будто мысли-зме́и.

Лицо прекрасно как алмаз. Потом…

Она растаяла, банальности не выдержав.

Любовь в крови опять, вернее, вновь.

Ну что за простота! Поэт, вернувшись, сжав

Во руке перо, изрек: «Сюда еще бы «явь»…

***

Так почему ж банальны эти рифмы??

Воздвиг их кто-то в простоту, вернее, скинул.

Уж примелькались, видно, их — умы

Задорные, критичные, журят. Скандал!

Тут муз среди такая катавасия…

А у одной так вот вообще — фингал.

Передрались между собою, выясняя,

Зачем же бог Поэзии те рифмы потоптал.

Поэт берет умом отверстым слоги,

Поэт спрессовывает их в слова.

И пляшут в голове чудесно недотроги,

Те рифмы все, от коих — вкруг глава.

Глазами мажет по листу, свершая

На окончаньях строк великий труд.

И в букву каждую усиленно вникая,

Он вынимает из себя стараний пуд.

Вот гиря весом в пуд, как для примера.

Ее по-взрослому поднять легко!

Представить: это мысль, что лезет изнутра.

А окончание стиха еще так далеко…

Что пот испариной на лбу, никто не верит?

А это так, хоть кажется — пустяк.

Всего лишь ручка и листок, стучит

Клавиатура за столом не просто так.

Итак, поэт воззрел на эти слоги.

И держит перед взором лист экрана.

Все музы собрались, как откровений боги

Вокруг него, у них тут аж нирвана.

Ну и давай сплошную рифму мацать…

Он трогает ее, а ей неймется.

Она, гляди, взялась укромненько мерцать,

И звать подруг на лист, и как взовьется!

Тут сразу сыпанулись с неба рифмы.

Одна к одной, вот бестии, гляди!

Глаза поэта страстно так угрюмы…

И непонятно что там будет впереди.

Явилась «море-горе», руки в боки,

И заявляет: «ставь меня во стих!»

Ему ж такое делать не с руки.

Он тут с листом и музами уж псих.

Посмотрим: «море-горе»… та-а-ак…

Объем пучины, даль везде, шторма.

В сознании людском то горя знак,

Поскольку море страшненько весьма.

Вот потому сия простая рифма

Становится в стихах как будто морок.

И скажут на нее: «банальщина одна!»

И скажут что еще — совсем не впрок.

А дело просто во… психиатрии?!

Вернее, в психологии, иль как?

Поэт берет из духа снова гири.

И на страницу ставит. Снова брак!

Уж коль оценивать произведение,

То делать следует сие из глубины,

От сущего внутри стиха борения —

За суть, за правду; скопище вины…

Одолевает ум, что допустил

Ту рифму окаянную, банальную как свет.

А та вон, руки на боках, лик мил —

Ее; но только если правды на ней нет?..

Правды стиха, что заперта в слогах.

Поэт ей открывает путь листа.

Дошла чтоб до души, ума — чтеца, и «ах»!

Вот отверзаются стихи, и — красота.

***

Вот Пушкин, например, в «Онегине»

Явил нам их растрату и провал.

Легонько пошутил в стиха окне,

Да четко суть затменья показал.

«И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей...

(Читатель ждет уж рифмы «розы»;

На, вот возьми ее скорей!)»

Здесь надо прочитать как «ри́фмы розы»,

Как аромат в слогах нежнее пылких дум.

А рифмы красота вдруг облечется в стразы.

И за окном стиха учуется как шум.

То непонятный шум на мыслях — правды;

Той стихотворной правды, что — вода.

И мысленно уже цветут стиха сады.

И правда эта будет навсегда.

И так же надо прочитать как «рифмы «ро́зы».

И так, и так, затменье смыла здесь.

Красивые как розы рифмы, чуешь слёзы?

На стих уж капнула одна, как неба взвесь.

Ведь правильно: «читатель ждет уж рифму «розы»!

Ждет «рифму», но и «рифмы» коль сказать,

Осечки нет на слове, лишь стиха капризы,

Который суть пытался показать.

***

«Слёзы — розы — грозы — морозы».

Игра здесь в отношения свербит.

«Розы — слёзы — грозы — морозы».

Так переставим, кто что ощутит?

Сначала розы были, ресторан, кино.

Потом постель, уют, и ти́хи ласки.

И переходит это в слёзы все равно.

Потом гроза, потом мороз. На лицах маски.

Так в чем банальность рифмы, интересно?

Она как зеркало, что отражает быт.

И признаваться кто себе не может честно,

Тот стих берет, и стих тому закрыт.

И начинается сутяжничество, мелкость,

К стиху претензии: «он слишком прост!»

И простота та в том, что сути четкость,

Вон по тому стиху — то в пропасть мост?

***

Посмотрим дале на лихие рифмы,

Что отражают честности капкан.

Силок тот в каждом есть, благи умы,

Что честность берегут ту. Но вулкан…

Необоримых чувств, судьбинные версты,

Что поглощают жизнь, тревожат раны.

Никто взойти не может выше чистоты.

И мысли в чтении стиха обычно пьяны.

Вовлечься в правду, в суть стиха мешает

Надломленная часть «простых» слогов.

А слоги те — суть зеркало — мерцают.

Мелькают правдой недопитых слов.

Вот рифма «даль — печаль», чего же боле?

Чего ж еще для разума сказать?

Ты смотришь в даль, во всей истомной воле,

Но даль печальна, жизнь в тенях. Дерзать.

Уж надобно дерзать по жизни, вдаль.

Но так печально сознавать все тупики.

И потому вот: «даль — печаль», такая боль!

Всенравственная боль, души полки…

В ту даль ведь не пойдут, охота лечь,

Расслабленно, в уюте тихих дум.

Из дали той, как с неба, грозно речь:

«Вставай! Иди!» — то вроде мыслей шум.

Ну вот и правда вся про «даль — печаль».

Плохая рифма, суетится тут. Ага.

Зеркалит жизни путь, «отчаянная шваль!»

Э… как-то так. Банальна навсегда.

Дало вердикт ей общество литературное.

Теперь ей не пройти промеж рифмовки!

Такое, понимаешь, у нее, лицо все вздорное,

Идет, и встала, руки в боки. Буковки…

Свои тут буковки поэту предлагает, даже

Сует под нос, смотри, мол: «я тут вся!»

А у того мороз идет по коже, что же,

Его стихи как гомон соловья.

Как «гомон соловья» — словесь та с нами?

Она о том лишь только, что стихи звучат.

Красивыми словами убраны, не зеркалами.

И вроде рифма-соловей, но музы спят.

Абстракционизм

Над пустошью бескрайней полотна

Рука художника вменяет смыслам росчерк.

Из трепета ума поток достигнет дна.

И в том потоке суть: абстракций почерк.

На кисти поселился страсти дух;

Он рвет и мечет, душу потрясая.

Художник жаждет нарожденья вслух —

Лист в образе чудесном постигая.

Художник хочет выразить упрямым словом

Таится что на поприще холста тайком.

Мозг вязко мысленным струится оловом,

И руку направляет в музы дом.

И вот легли уж линий первых бризы,

Покойно и расчетливо верша наскок

Искрящейся от света кисти, бунт репризы,

И музыку вдыхая, и дыша чуток.

Да, музыку холста, взъерошив суть,

Художник отверзает в образе бессмертие.

И до последней капли краски — путь

Пройдет напутственная кисть. Безветрие.

В душе безветрие, застыло магмой сна

Громаднейшее зеркало небес, затменье

Чуть, и снова, вновь, колдуя, томь-весна

Взбредет из «потустранности», свершенье.

Еще мазок, еще продуман сдвиг

Умом его нетерпеливым в одномерность.

В той одномерности пространства крик.

В той одномерности — затменья смелость.

И с первой же «абстрактной акварели»

Постиг вершину над искусством: брызг!

То выплеск мыслей, что без слова зрели.

То сновиденческий «бессвязный визг».

Но вот очнулся, встал с постели. Лето.

Жужжанье комаров прогнало сон.

Поднялся, взор на холст упал, раздето...

О, как же там раздето все. Закон.

Вдруг проявляться стал закон абстракции.

Есть мешанина линий, красок, забытья.

Все вместе это, сразу — в репродукции:

Он повторяет на холсте затменье «я».

Измыльчата картина. Тени снов там.

Обрывки смыслов, что не станут словом.

И только дрожь души по сжавшимся губам.

И только мысли снова теплым оловом.

Как будто не вмещает мозг иных утех.

Как будто Роршаха то тест, да в полнолуние.

Но всякого, всмотрелся кто, в пылу утех

Живописания услады — ждет постижение.

Да, постижение прекрасной мглы, сна окрик;

Войти во сны художника — то яркий бзик!

Вернее... то постиженье — суть глазницы блик.

«Смотрящей» в ночь могилы, странный лик.

То тараканье стадо из мозгов рукастых,

Все кои знают как держать на кисти каплю.

И эту каплю во мазок абстракции мастак

Он положить, себе внушая: «сплю».

Ведь будто спит художник, блики сна

На полотно прорвались, налепились.

А за окном же — жизни зов, и глубока весна.

Но снова образы чудачества приснились.

Там смысл так бездонен! не объять.

И словом то не выразить, не тщись.

Была ли здесь хоть признаком Природа-Мать?

Была здесь разлохмаченная кисть!

***

Порыв стиха сего не будет ясен.

Тем боле, коль мерцанье пятен — высь.

Но каждый смысл должен быть опрятен.

И каждая идея — сути едкой рысь.

Тогда искусство это, кто бы спорил.

Но как абстракцию постичь во брызгах?

Стал человек художником, зачем творил?

Чтоб заблудить поклонников в своих мирах?

Их потерять там, бесконечность мажа

По молчаливому холсту, во красках — хруст;

На мысли изучающего сажа...

Он продавил все полотно глазами. Уст...

Нет уст, которые могли бы выразить,

Что именно затменье тут вложило

В холст молчаливый. Замутненье вскрыть

Доступно ли словам? Здесь слово жило?

Но это ж живопись, искусство кисти!

Тут образы вершат намеренье и суть.

Все верно. Так. Тут слову не пройти?

Для слова здесь закрыт отверстый путь...

Но, значит, это... Роршах? Вот — искусство?

Мы все себе психологи теперь?

Иль психиатры. Есть такое чувство.

Абстракция — то в суть и смысл дверь?

Дверь в истину? Отнюдь. Там чьи-то «тараканы»!

То не природы буйство, ведь, не естества.

А кто-то недоспал, не выспался. Капканы.

На полотне капканы баловства.

Он к церкви подошел

«Рабинович, прогуливаясь по Ватикану, обратил внимание на огромную очередь у одной из церквей. Поинтересовавшись за чем это стоят, он выяснил, что верующие стоят за местами в раю.

Отстояв очередь, он тоже зашел и потребовал продать ему Ад за 10 тысяч евро, причем — целиком. Естественно, поначалу ему отказывали, но, подняв большой шум, он добился того, что Папа Римский лично отдал команду продать Рабиновичу то, что он просит.

Получив на руки индульгенцию с подписью и личной печатью Папы о том, что весь Ад целиком продан ему, Рабинович обратился к людям, стоящим в очереди:

— Всё! Стоять вам больше не за чем! Я выкупил весь Ад, теперь вам уже и попасть кроме рая некуда! Можете расходиться...

Продажи мест в рай сразу же перестали пользоваться спросом. Обеспокоенный Папа Римский, поняв свою ошибку, обратился к Рабиновичу с просьбой продать ему Ад обратно.

Рабинович подумал и начал торг с 10 миллионов».

***

Он к церкви подошел и выпятил губу.

Ему хотелось бы понять степенно

Зачем Бог создал мир, и гнет в дугу

Он этот мир, безустали, наверно.

Лоб отирая от беззвучных мыслей

Поднял глаза на крест вершины купола.

Там ад и рай, косой чертою, верой

Еще несмелою он выровнять хотел,

То лишь фантазия была...

И он измерил чувство правды мерой.

А что ж за правда? Ему ангел пел

С небес задернутых неясно облаками.

Хотелось истину найти. О том, о сем.

Конкретно: то что о душе.

Хотел жить вечно. Топая ногами

По пыли расчудесной Царства Бога. Дом

Там будет у него: на Небесах. И тише,

Тише мысли стали, чуть степенней.

Рациональный человек он, мыслеявный.

Что истина же есть? Вопрос верней

Поставить так: «ты что ли пьяный?» —

Про истину он вопрошает, кха!

Заняться нечем человеку, встал у церкви.

И начал думать, что ль, нечаянно. Рука

Опять до лба метнулась, почесала брови.

Пилат спросил Христа: «что истина такое?».

Тот не ответил, иль Пилат не стал и слушать.

А вышел вон, к толпе, читал он на досуге

Про тот случай. Поразмышлял. Видать

Христос тут утаил ответ? И как понять?

Читал еще во книгах толкований. И...

«Что истина же есть?» — спросил Пилат.

Ответа он не получил, и потому не получил,

Что был его вопрос лишь всуе». Дни

Потом текли, и думал человек. Возврат

Его нежданный перед церковью к тем мыслям был

В его мятущейся душе как пламень сердца.

И тут опять щемящий взгляд на крест вверху.

И мысль томно бьясь в ночи ума,

Открыла свету ровный лик его лица:

Он осознал. И громко онеменье, и снова руку

Ко лбу несет, и чешет лоб. Он понял. «Мама...» —

Хотя уж взрослый, но так вырвалось. Слегка.

И духа перст его нашел. Издалека.

Душа его унялась, став упряма.

Желая суть прознать, смотрел на крест вверху.

Уж лучше постигая всю труху

Его несмело зыбких прошлых дум.

Как мог не понимать сие? Угрюм

Стал лик его, задумчив. Вздрог.

Пилат же прокуратор! Как он мог

Спросить у осуждаемого это?

И слух о нем пойдет до Рима аж,

Какой же будет для него итог?

Коль судия не ведает про истину секрета,

Но судит! Вот стоит тут страж,

Приведший «сего равви», и он слышал!

И будет говорить о том, он разболтает...

Пилат в тот миг испугом взятый, вышел.

Авось об этом в Риме не узнают.

Христос об истине вещал,

Дорогами идя людскими, тленными.

О высшей вечной истине, и об обычной,

Чтоб каждый в простоте о Боге знал.

И о себе, и о дорогах тех; и бренными

Движеньями ума Пилат в потуге зычной

Вопрос об истине духовно не сдержал.

Как будто вырвалось потужно из него.

И тут же осознал молниеносно,

Что стал заложником абсурда своего,

И вышел тут же прочь, тревожно, сносно

Терпя свой ум, что опростался словом.

Пилату знать ведь надо в чем вина.

В попытке разобраться сник вопросом.

И вышел суетливо вон, к толпе, она...

Стенала про распятье оголтело.

Про то, что кровь на них, на детях...

Пилату где-то в духе жгло, горело.

Но должен дать приказ он о плетях.

И как просили иудеи: казнь свершить.

Такое иудейское их дело.

И дале во Христе кто станет жить,

То значит, в истине: в ней слово пело.

Так что же истина такое? Неспроста

Он к церкви подошел, и крест благой увидел.

Там рай и ад. Там вечности короста.

На душе. И к вере человек пришел.

Бумажная сага

Бездарный сполох мыслей обуял, И стало весело корпеть над этой сагой. А в саге был этюд, Димитрий знал, Что у него проблемы нет с бумагой. Садись, пиши, и литеры парадом Пройдут по вещему листу, гордись! Он описал порыв души роскошным садом, И взор его уполз навскидку ввысь, И он объял чудесным духом музы небо. А, впрочем, то был потолок, но фьить! — Живет он неспроста поэзии лишь хлебом, И хочется так долго-долго-долго жить. Долой чудачество и блажь, строка к строке, и о-о-о! Уже он довершает дело жизни, чуя, Как толпы жаждущих стиха уж обступают, Тревожа чувства тонкие поэта. Он поцелуя Ощущает на щеке награду, ох, девица рая, Краса как кладезь снов, глаза ее мерцают, Премило улыбаясь, тешит сердце... Очнулся за столом, опять в клавиатуру Очами вперил взор, забыв о потолке. В лице Его триумф, он накропал этюд, трудяга. Сдуру? В этюде том века назад жил царь, ух, деспот. Потер щеку́, подумал: «ведь есть еще бумага!», А если поднажать, переписать этюд? И вот — Другой уже, но тоже деспот: Бундестага. Чуть ранее, конечно же, Рейхстага. А в целом, нужно понимать наоборот. Так проще в тексте видеть образ сути. Ну, в общем, вся история — в пути.

И век почти что свой, недавний даже, м-да. Тот тыкал в небо ручкой, верещал. Ему вторили подданные, шутники. И благо уж не повторится то свинство никогда... Ведь там кровищи уйма, и трупов свал. Мозги у них у всех сплошные тупняки. «Ну как так можно», думал, озираясь, Ища по комнате что ль признак света. Ну, как бы ясности, писать еще-то долго, И взором вдумчиво листа почти касаясь, Пытался разгадать суть ихнего секрета. А там секрета энтого аж ого-го! Ведь неспроста ручонки тыкали поверх Голов друг друга, вскрикивая жутко «хайль», Как будто измеряли рост: «ты маленький еще». Друг другу. М-да. Гордыня, знамо, грех. А их и не брала, поди, заумная печаль По поводу тому, всё продолжали горячо В друг друга тыкать, как бы уважительно. Димитрий продолжал настойчиво, стремительно Кропать ужасну сагу, и самому не по себе. Та сага пишется еще. Возможно, в смуром небе.

Да жизнью пишется, ах-ах, там смыслов уйма. Такая что болото будто, не пройти, не въехать В суть необозримую помойки духа, и ума Не хватит никакого тут, бессмыслие понять. А может быть безумие? Димитрий хмуро По веждам пальцами потер, свершая думу. Спасет ли мир какая благостная вера? Он ощутил в душе безудержную драму. Зачем ручонками кидали, вот вопрос! «Ты мал еще», внушая, так положено! И тот, и этот, в «хайле» побужденьем рос? Или росли, обрызганные кровью жертв, но... И ручкой, ручкой, так, ладошкой к низу, И к потолку иль небу — воздымая, на полотно Великого художника попасть желая, точно! Димитрий выдавил на глаз слезу. Ах, дым попал от сигареты, призадумался. Прищурился, сморгнул, прошло. Поточно Время дум, оно и протекает, и скользя Уносит что ль в небытие шальные мысли по бумаге. И так, пожалуй, думал он, ведь будет вечно... Ох, какие мысли посетили... не для саги. А философские, тяжелые затмением ума. Про вечность мысль. Гм... подумать о душе? Коль есть она... то знает жизнь сама. Димитрий встал, прошелся, в голове потише. Утихли думы. Пообмяк. Терзаясь все же. И суетно на сердце, смутно, взором выше Повел, остановился, замер. Ток по коже.

«Ну, мгм, померили уж рост друг другу, сорванцы». А, тьфу, напасть, уж надоело думать. Ну, измеряли. Бестолковые, потешные слепцы. Вот только крови жуть. Что хочется кричать.

Ползла история

1. Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен… (Книга Бытие 17:1)

I

Ползла история как вошь по телу потному. То тело разума? животного? не внять, распознавая... Века — колоколов бой, местами по живому Кровь, дитя над телом матери, в грязи, рыдая.

Вот мир, который космосу теперь взор кажет. Куда деваться, есть движенье, надо двигаться — В развитие, в грядущий век: «пусть Бог поможет». (Да с Богом бы в конец не разругаться...)

Намерение свято — жить, в мечту вселико возрастая, Народы смогут стать едины, разум в помощь! И суетятся меж друг друга, причин не постигая, Что от чего, зачем... Пытаются. Но духом немощь...

Берет за горло, повергает оземь, на колени, на колени... Как жить не знает мир, старается, то не отнять... И поразмыто всё; и где рационально — тонны лени; И там еще на сцене мира... танцует смерть опять.

Она шальная и срамная девка. Танцует смертью, так — Сказать хотелось, что ли. Блудница Вавилона: по Писанию. Она взяла вожжою мира путь, рукой другою начертала знак, Всем показала вмиг: то символ был приветствия безумию.

И руку спрятала, берясь прочней за вожжи. Мир дрогнул, Когда им овладела скока прыть, взять высоту, барьер, Предначертанье славы, ор народов, ликованье, взметнул Мир стяги, «мы государства», неописуем, злачен их задор.

Порыва полон и сует и постоянства. Великое и пошлое в одном. Безнравственность и целомудрие, хвала прогрессу! А в чем прогресс... Коль человек себя отыщет тут с трудом. Свою хмельную суть, всё существо, как есть, от пятки к носу.

И от пупочной кисточки, до «шаттла», цивилизация, респект! И даже в космос мысле-шлак, как сообщение-привет, но... Там тема уж особая, да и не ждет никто, наверное, ответ... Лишь терпким вкусом на закате согреет сердце пьяное вино.

О жизни плавно бреющие мысли. Над океаном снов-облаков. Отгрохотали войны мировые... И строить общий мир, в века? Иль снова мир вставляет ноги во кандалы беспутицы оков... Ведь нет совсем пути? И вой погибельный потомков, издалека...

Истории что уж не будет? не свершится. Время терпит? Иль нет его уже. Иль рухнут города под натиском волны... Гриб ядерный войны... в лукошке детском сколько весит? Смотри какой! «Я сам нашел!». Мир вечной тишины...

Так от чего «так тупо» в завтра день... и смотрит, смотрит, Повергая сумрачну главу, на грудь повесив, изнывая В сумятице и мраке мыслей-путей, озноб навязчиво колотит, То нервы, нервы, что так и не постигнут близость, благость рая.

Постигнут? Благонравным побужденьем сути живой, Ликующей внутрях рассветом невозбранным, праведным, И разумом, следящим ход путей тех, верных, головой Встречая ветер всяких перемен, благих, — судьбою званным.

А миру постигать в себе судьбу свою? А как иначе, если И космос дышит уж на темя, и взором скользко по галактикам, Народов ноги маршем стройным, верным, чутким, шли, Не наступая в грязь беспутства, да по планетам-шарикам?

А как то будет, коль (пока) безнравственность и шок, Он не культурный, он кувалдой в это темя, со всей силы Того греха, которым мир обляпался, и очень не «чуток», По самое и самое. И мир кому держать — в натуге жилы?

Держать над пропастью, над бездной мрака. Стерегясь, Чтобы не оползень, не соскользнуть в погибель чтоб. И вот простой трудяга, с мотыгой, молотом, и матерясь, Почешет в тяжкой думе свой истерикой не поразбитый лоб.

Не до молитв, тем более визгливых. Встать в рост, понять Свою надежду правды, лицом в сияньи разума открыть Небесной выси свою мысль о вечном. И чтоб надежно знать, Что миру дале надлежит лишь только неизбывно миром быть.

II

Тряслись эпохи, вехи, веков минувших, в двуколке иль телеге, Дороги смутные меж городов, селений, деревень. И где-то И счастье бродит, где-то морок жуткий, где-то томность в неге, Царица на постели рукой взмахнет, зовя прислугу, или свята...

В лице священника уж призывая, старясь на глазах, скорбя, Вот «только что» ведь танцевала, молода, свежа, вселика. И годы юрким мотыльком, порывом ветерка, да трелью соловья. В ее лице — народы всея Земли, заблудши в поисках истока...

Средневековье в мрак ушло, исторьи ночь покрыла связь времен. Отгрохотали войны века, фашизм нацистский канул в ночь ту. Но что ж, опять? И люди разума в ряд встали, смотрят в склон, Куда грядущее их тянет, в бездну, в неизмеримую рассудком черноту.

И гриб... Зачем? Никто не даст ответа. Время встало. Секунды Стрелка дрожью странной, — от испуга? — затрепещет... Какие же еще у мира странности, необозримые причуды? Вон, ангел ада визжащую душонку уж, хмурясь, к преисподней тащит.

Сопротивляется! И сучит ножками, вопит «не надо», осознала, мол... А осознала — что? Что безрассудство смрадное терпел веками мир? И тут еще «и ты, несчастный», тот ангел вслух подумает. Сдирая пол Когтями, рвя паркет залы Суда, душонка ором потрясет небес эфир.

И превращаясь в то что есть: исчадье ада; во зверя, извиваясь, гадя. И когти, рык утробный уж, с клыков слюна. И желтые зрачки безумия. Чем было, стало тем во свете ясном и святом. Всем обликом. Судья Уж занят далее, поток земельный, будто черви, и вот еще душа, ничья уж.

И взгляд на землю ангела: среди обрывков суши, что между луж, То океаны, но с небес видней, какая-то возня, бесчеловечность. Вон, государство... было, народ задирист, прыток, умишком неуклюж, И только стали государством... и жизнь проверила на прочность.

Другое рядом государство, видом статно, историю глядит: по дымке сфер Всепланетарных, как по листу читает, обнажая тайны, видя Зреньем. И то дружило с этим, кручины одолели вместе; и стало государство-вор. Присвоив себе то, что брать нельзя за так, а только в единение стремленьем.

И как — «за так»? — качает головой, уж дотащив визжащее, и бросив, в — ад. Столкнув. Очередную душу смотрит: надо брать, тащить. Как будто бы Из ямы мусорной, а сверху прет поток, «пакеты» черные, и смрад, и чад, От страха их, от жути их, от их грехов, от их такой теперь «нечаянной» судьбы.

И размышлял, стремясь постигнуть то бессмыслие. Объединяя мысли, Строя в ряд их складный «хор», их песню вынуждая быть высокой нотой... То визг. Поморщился. Опять еще душа. Тащить же должен. Средь пыли. От «этих», — как назвать их? — сыплется, грехов остатки, осознали что...

Суд громыхает мощно, там, вверху. И в яму валятся, червями извиваясь, Преображаясь в суть свою, не человечью. Клыками, вот, что вылезли из пасти-рта Заклацав, в дрожи, во пыхтенье тяжком, визга средь, куснуть стараясь, Слепо, неразумно: зверь есть зверь. Душа же Божия? И ад для оных верная мечта?

Иль вечная... «Не понимаю», — ангел сбросил тушу мрака вниз, еще одну. Пошел назад, до ямы, снова глянув меж мирами, в мир тот, откуда «эти». Вгляделся во «страницы» сфер. Ну, верно, мир свихнулся тот, пошел ко дну. Ему вот разгребай теперь завалы ямы. Отвратно, муторно. Работа адская. И...

Еще смотрел на сферы, пока тащил. Уж сотни их во жерло кануло. Трясет. Тут воздух даже сотрясается от жути. А там в глуби провала — что? А там, — он знал, — их червь, их жизни жила, внутренне, для Бога не умрет. Затем и ад. Он оживляет. Будит дух. Чтоб не распался дух творения в ничто.

Тогда — геенна. Для тех лишь «душ», что намертво-навечно изнемогли, Грех их сожрал, изъедены грехом, как ржавчиной, коррозией. Могли ж жить вечно... Вибрирует, жужжит пространство, чавкает из жерла. Собрался в кулак воли. Работать надо. Чудо жития, наверно, скоротечно, — подумал, — скоротечно...

«Но для чего себя ввергать в ту пыль? Зачем бессмыслие?» Пучина в жерле чавкала. Ответа не было. Суд слышен... партия Еще вот прибыла. Тащи. И сваливай во мрак тот. Чуждо «я». Им собственное «я», вдруг, стало чуждо? Размыслил. «Всуе».

Не понять. Всё бестолково. Зачем душа себя грехом сжирает? На ад превечный отдает, и для геенны копит грех в себе. Безумие. Вцепилось в руку, отпихнул, визжа еще одно исчезло в жерле. Смрад. Чтоб жить ведь нужно только лишь чуть-чуть благоразумия!

III

Сидел, потом, смотрел на Землю, вглубь сфер, как мог узреть. Там шастали людишки, копошась, как муравьи. Они не смогут разве повзрослеть? Но Бог явился ему: «И?..»

Планета Йари

Музыка-фон для произведения: Davy Spillane - Midnight Walker

­«— Станция Солярис, — произнес я. — Станция Солярис. Станция Солярис! Сделайте что-нибудь. Кажется, я теряю стабилизацию. Станция Солярис, я Кельвин. Прием».

Лем Станислав. Солярис.

_______

На высоте перед горами,

У неба дали не прося,

Победоносно и с дарами,

Покой и зрение неся,

Меж снов заблудший и великий,

Сомнениям не давший мига,

Немного древний и безликий,

Крадущийся стопами бога...

Плыл остров яркостью несомый

Над всей землей, обетованной.

И всей планеты шар огромный

Хрустальный будто — для мечтаний.

А вон еще такой же остров.

Лаборатории миров.

Для легких взора очертаний.

Планете солнце уж не нужно:

Над необъятною всемглой

Стоит сапфир, в плеяде дружно

Таких же звезд своих, зарей

Тут и не пахнет, наслажденье

Кружиться вальсом в час ночи.

Но что есть ночь? Лишь наважденье.

Губами медленно молчи

Украдкой в поцелуе нежном,

Танцуя под звучанье арф.

А может это хладом снежным

Задел лицо щекотно шарф,

Когда ты повернулся тихо,

Но ветер взял его себе...

И обласкал лицо мне, смехом

Зарделась тут я — и к судьбе

Как будто взор свой обратила,

Стирая взглядом этим боль.

Мы расстаемся. Я твердила,

Что для печалей — тризны роль.

Ее гоня из сердца нежно,

Пытаясь мысленно порхать.

Но боль судьбы не безмятежна.

Зачем-то хочется кричать,

Хотя и странны эти чувства,

Никто из нынешних людей

Не станет падать что листва,

Во муках грез и естества,

И сердце жмет душой своей,

Умея совладать нечаянно

С рутиной расставанья, в час

Когда глаза бегут отчаянно

По твоему лицу. Не раз

Они там были взглядом трепетным,

Ища бессмертие очей...

И вот стоим: в просторе ветреном,

Тут север мира, и хладней

Поежилась, укутав истово

Слезу мгновенья на щеке.

Я буду ждать; и буду явственна.

Ты будешь в сущем далеке.

Аж там где звезды что ль кончаются,

Вселенная там будто сон:

Так далеко и мрачно; кажутся

Вдали платформы — на разгон

Идут от шахт до звезд стремительно

Литые в массе корабли...

Сигары света, дрожь томительна

От них для всей святой земли.

Прощай, мой друг, мы были млечными

Струями света — он к мирам

Исшел как есть, и стать беспечными

Не сможем. Приданы дарам

Хранить что следует отчаянно,

Всеволием держа ответ...

Планета-рысь, крадется важно

Меж пустоты. И ярок свет.

Ах сколько уж веков минуло

От той, неведомой поры,

Когда сей мир и ветром гнуло,

И «Магомед шел до горы».

И некий, властвующий верою

Спускал очами людям миг

Преображения. И силою

Любви Своей — держал их крик.

Историк я. И вот поэтому

Мне нет нужды лелеять дрожь.

Что от платформ. От часа. «Верь ему»...

Но мысли — скалы. Время... что ж.

Дождусь его из мглы неведомой?

Из экспедиции ...седьмой?

Мне места нет в ней.

И судьбой

Я здесь стою: средь сих огней

Пристартовой возни отважной.

Проверку всех ведут систем.

И он стоит и смотрит. Важной.

Улыбкой зная мой тотем.

Я повернусь; безлика, царственна.

Напоена прохладой звезд.

Их тут не видно. Пелена

Сапфировых сияний, грозд

Отсюда их видать сквозь дымку

Тумана легкого веков...

Шагну с наветрием в обнимку,

Не зная боле страсти слов.

И в облаченьи долгих снов

Войду на круга серединку.

Немедленная вспышка. Шум.

Как будто бы хлопок тревожный.

Не замечала раньше. Ум...

До сути очень осторожный

Опять сапфиры видит — вон:

Да не века их застилают.

То дымка снов ее иль дум...

И звук хрустальный в унисон

На мыслях вечных — что порхают.

И все-таки мгновеньем шум.

На сердце вера. Небом — окрик.

Зачем нелепа так судьба?

Он стартовал уже. И блик

От яркой вспышки. И губа

Слегка безвольно трепеща...

Чуть дрогнула всего лишь. Зов.

Из всех глубин заветных. Тща

Надежду быть. Но память — кров.

***

Она стояла. Панорамой любуясь

Вдумчиво и скромно. Немного

Взором чуть волнуясь.

Совсем. Совсем. Совсем немного.

Прошли века. Он все вдали.*

В такой, в какой не к месту годы.

Земля жила бессмертно. Шли

На небе облака как воды

Ее поточных спелых дум,

Готовых смыслом разрыдаться...

Она дождется. Снова шум.

То шорох времени. Не сдаться.

Печали вымощены пеплом...

Во мраке бездны далью светлом

Есть бог... Наверно? И теплом

Души она дыша,

Идя меж лилий не спеша

По храму чувств

Присела — вдосталь

Упившись тишиною дня.

И отзвук нежно-хладный арф

Таил во слухе не печаль.

А лишь любовь меж звезд храня.

И веру млечную так жаль...

Она сама себя изжила,

Несясь сквозь пыль миров-галактик.

И тишиной своей пила

Она весь космос: губы-бантик

Сложились скромно как ответ.

Что в немоте своей как призрак.

Но чувства боли ныне нет.

Есть ветхий мига того знак,

В котором провожая далью,

Она смотрела, стерегла

Его присутствие печалью...

И боли верить не могла.

Он повернулся, уходя.

К ней обратив лицо — лишь тень.

Глаза его во свет уйдя

Сквозили далью той. Но сень

Забрала глубину их — арки:

На транспортере въехал в док.

Все так стоя. И взмах руки.

И нервный тик щеки чуток.

Ворота сдвинулись. Исчез.

Над космодромом выл сигнал.

Потом струился старта плес:

Волну корабль понагнал

По всей равнине, прочь из шахты

Входя чуть по наклонной в небо.

Секундой таял бликом, правды

Желая той, которой не был.

В том миге, в той минуте вечной

Сошлись пути всех млечных догм.

Она смотрела. Она мечтала. Рой

Таких же странников кругом,

Что в сжатом времени как в капсуле

В пространство ввинчивают смысл

И бытия, и дня, в причуде

Безмолвия есть сущность крыл.

Они взметаются над миром

Невидимым потоком света

Что от спины, от мощи взглядом,

От самого последнего завета.

_______

* Предполагается, что люди /далекого/ будущего будут наделены /бессмертием/.

Фестский диск в музее

Первые три сегмента знаков (первые три «слова») на стороне «А» диска от центра. Раз колесо телеги начинается с оси, то, вероятно, и читать надо от центра. К тому же, предположим, у авторов записи диска могли быть опасения, что запись совсем в точности может не уместиться на глиняной пластинке, если штамповать фигурки с краю, заворачивая спираль записи к центру. А если от центра, то можно будет, если что, нарастить пластинку с краев.

***

Увидел Фестский диск в музее, чудо!

И древняя, зараза, прямо артефакт…

В его шкафу так размалевана посуда.

И начал он искусно наблюденья акт.

Со всех сторон глазами, но что толку?

И в центр посмотрел на стороне что «А».

А там цветок, башка, весло, на челку

Она подула, рядом что стояла, м-да.

И тоже наблюдала, да со всех сторон,

Глаза вращая удивительно, и страшно,

Внимательно уж очень то есть, тонн

…надцать мыслей во своей башке давно

Имея — да к артефакту этому вопросы.

— Ну, чё? — Сказал он ей, и косо глянул. —

Какие будут тут предварианты? — Волосы

Поправила, стесняясь, глядя, он зевнул,

Возможно, что для вида только, озабочен.

Прочистил горло, кашлянув в кулак, воспрял.

— Я думаю, что диск, наверно, точен,

А смыслы он передает посредством… — молчал

Минуту где-то, приосанился… И руку в бок воткнув,

Взметнул другой, дугою описав покой пространства,

И мысля далее: «посредством образа!» — икнув.

Она замялась, хмыкнула, глазами снова

Завращав, диск наблюдая. Носком обувки

Стуча по кафелю музейному в полу. Как будто

Они тут на танцполе, а не в музее. И стук без остановки

Его стал раздражать, и мысли путать. Но зато

Девица не уродиной была: «Я Игорь!» — и руку сунул

Для уверенности ей. Она пожала чуть, за пальцы,

И дальше оба пялились на диск, шепчась. Опять зевнул.

Склонились к артефакту, будто гриб нашли. Умельцы.

В лесу. А уж зима, и скоро снег. А он торчит чудесно

Из земли уж стылой. Красота! Девица — Вера.

Музейный зал пустее, закрывают скоро. Тесно

К ней пододвинувшись, потрогал нос: «пора!»

— Ну… голова… весло… цветок еще, всё вместе это… но…

— Наверное, «мечта»; цветок благоуханье, красота,

И не пустая с волосами голова, и желваки, наверно

Это мысль, весло же тут совмещено с пшеницей, взята

Простая суть, гребок с усилием, пшеница — сила.

И вместе всё мечта. Мысль радостно течет, скользит.

А далее гуляет человек, идет по жизни? «Ла-ла-ла»

Поет, поскольку он идет к достатку, урожаю, видит

Глаз, что там на стебле обозначен корешок —

Тот стебель вынут из земли, пожат.

И оба первых слова: «мечта о собранном достатке впрок»…

«Мечта о сытой жизни». Посмотрела на него. Женат.

Кольцо на пальце. Хмыкнула. И снова стук.

— И третье слово… гм… «остерегайся».

А девушка вполне собою прям мила…

Он размышлял тягуче мыслями мысля.

Внезапно, вдруг, поняв, что та его отшила…

Школа СССР

Исполнен смыслом, затвержден,

Способен взять верхушку знаний.

А может не способен, звон,

По школе звон немых стараний:

Звонок к уроку в коридорах.

Во двери втиснутся ватагой.

И там доска, в ребячьих спорах

С горячей присно головой.

Учителя портрет — как в рамке,

Зашла к столу, садиться можно.

В журнале дым как будто в танке,

Осколочным подбит что, но

Глаза учащихся вперед, между собой,

И меж рядами, секунда времени как год.

И каждый миг здесь дорогой.

И жизнь тут целая — на взлет.

И голову объяв руками, смотря,

Читая между строк — в учебнике,

С ним... молчаливо говоря,

Себя ища в ученике,

Которым сам тут класса средь

Готовишься рвануть к доске,

И рассказать, чтоб знали впредь,

Чтоб помнил сам, в тугой тоске

Развидев суть, еще на штурм

Журнала темного — рывок.

Средь класса непроглядный шум.

Учить ведь надлежало впрок,

На самый-самый, что ль, зубок,

Учителя тут взгляд — лавиной.

Минуты тикают к звонку.

Когда уже? С потугой сильной

Прорвется из гортани звук, к виску

Рука потянется, чесать:

«Ты мог же выучить, и знать

Ты, посему, вполне же мог!» —

Слова учителя подстать.

И в мире миллион дорог.

Обычным утром первого числа

Обычным утром первого числа

Очнулся он ощутно-ощутимо.

Глазами поелозил в веках: мгла.

Но все-таки терпеть глаза терпимо.

Пошмыгал носом, вроде дых как свой.

Губами выпятив свое недоуменье.

И что-то чмокало, по мокрому, слюной

Он развозюкал утра настроенье.

Попробовал еще открыть глаза.

Губа забористо прошамкала аж матом.

Язык въелозил вкусно, аж потекла слеза.

И тут дошло: лицо саднит салатом.

Он поднял голову над праздничным столом,

От праздника остались только крошки,

Фужеры пусто спят, длинны их ножки,

И перевернут пьяненько весь дом.

Со всех сторон

В тумане похоти, зарею

Лишь оставаясь мрачным думам,

Крепясь сознания игрою,

Но оставаясь все ж угрюмым

В надежде понимать причуды

Ее очередной забавы,

Он улыбался; у воды

Они стояли гладь объяв

Прелестно взорами лаская,

И вместе будто ощущая

Как над туманом солнце встав

Уже идет к своим вершинам,

Стеная светом всей зари;

От дачи шаг, покой внутри.

И к ним подножно, к великанам

Стекаются мальки с глубин.

Их видно, вон еще, и сын

Тут возится рукам

Давая волю хлюпом волн,

Пять лет не возраст, чудом полн

В душе прозрачной, господин

Предчувствий их, в обнимку бдящих

Как солнце вверх ползет незримо.

Мгновений самых настоящих

Уж исполняясь до конца.

И счастье часом тем вместимо;

И легкий взгляд скользнет с лица;

И думы вещие как память.

И сердце будто кузня лет...

И ручками песочек мять

Сын взялся: строить или нет.

И долго вдаль она смотрела.

И он ей говорил о всем.

И жизнь тем утром тишью пела.

И ветерок был ею нем,

Цепляя чуть заметно косы,

А может просто по вискам,

Потрогав челку, да и в космосы

Уйдя на зависть всем векам.

И небо пахло далью свежей.

И время стало будто лед

Схватил все воды мира, ей

Уж говорить теперь черед,

Когда о чем-то вопросил он,

К себе сильнее притянув.

И жизнь как долгий вещий сон.

Прекрасней яви? Ей кивнув

Он снова говорит, мечтая,

Она по сыну бровью бдит,

В словах его сердечно тая,

Малютке важно говорит.

И солнце поднимает душу

На высоту всех муз и сфер.

Из ветра диалог их слышу:

Вот... слово... улетело... фр-рр.

В дали печальной путник движим

Походом маятным своим.

Для дел больших проснулся с ним

В квартирках тесных люд привольный,

А может кто в домах довольный,

Спускается в гараж. Богат.

И ветер, чудом своевольный

Движеньям всем беспечно рад.

И город вздрогнул, просыпаясь.

И вся страна — взгудит как улей.

И сын их в иле ковыряясь...

И дочь их, что родится: пей

Глазами и закаты тоже.

Они прекрасны ибо ждут

Зари прибытие, и даже

Минуты, что из сна идут

В тревожное свершеньем утро,

В котором есть покой лица,

И солнце ввысь крадется будто,

И сын так мило без конца

Возюкает в прибрежном иле

Свои столь детские мечты.

И в вере жизнь; надежда в доле.

В любви — без мига суеты

Они домой собрались что ли,

Игриво малыша зовя.

И чтобы жить, дай, боже, воли!

Свет блага душам всем явя.

Зачем простые побужденья

Соизмерять глаголом свята?

Ох, философские всебдения...

Их слушать я устал, ребята.

А хочется лишь встать поутру

И побудив семейство нежно,

Идти да налегке к пруду,

Вторгаясь в ветер безмятежно

Всей мыслью чувств свершенных;

Но в недрах часа потаенных

Есть след молитвы осторожно.

Молчат деревья. Им не плакать,

Когда земля пронявшись дрожью

Войдет во слух, и время знать:

Стелясь к подножию

Всей человечности твоей

Жизнь будет где-то умирать;

И ты покойся духом с ней,

Ведь ибо все в руках Творца,

А нету веры — в смысле жизни.

Но есть покой благой лица,

Любовной похоти возни

Есть благовидные причуды;

Достаток есть — поди возьми.

На жизнь все значимы труды.

Есть человеческое счастье.

И нет капкана мыслей в смуте,

Когда да дрожью по земле...

Когда живой в одной минуте,

А дальше как положит рок.

И чудо-пение: то Ангелы

Во небесах поют уж впрок,

Тебя венчая, мысли целы?

Когда подумаешь про стон

Своей души, что вняла горю...

Вот рядом сына труп и звон

В ушах от взрыва. И герою

Ты будешь воздавать почет

За то что попран весь покой...

Она прижалась. Губы — мед.

И дочь тебя зовет рукой...

Во тьмы; не рождена еще.

Безлика. Странный сон.

Вставай. Цепляйся в жизнь клещом.

Бесчестие и смерть со всех сторон...

Восставая в космос

Восставая в космос рукой

Человек дня обретал покой,

Шмыгнул носом, сердясь,

Что далече свет звезд, отродясь

Знал он только высоты себя.

Жизнь свою бесконечно любя.

С табурета стишок говорил

Перед елкой пушистой, творил

Стихостроки устами, взрослым

Что там были казался таким

И прилежным, и очень воспитанным

Мальчиком с табуреткой, знал,

Что в школу пойдет, в зачетный журнал

Учитель будет ему ставить пятерки.

Вот минули года, литр водки

Засадил под ночным необъятным небом...

Закусил зачерствелым чуть хлебом,

Вышел в поле, на звезды глядеть,

Необъятно от неба балдеть,

Ждал рассвета, сквозь пальцы глядя

На несчетные звезды, блюдя

Опьяненным разумом свет.

Зная: в разуме вещий ответ

На вопросы вселенной всей, ох.

Пьяно так, на душе, и не плох,

Ой, не плох предстоящий тут день.

Еще литр есть, ногу на пень

Он поставил, вздохнул широко.

Даль миров тех, увы, далеко.

Почесал еще нежно в спине-пояснице,

Дума вышняя там во глубоком лице.

Когда откроется тебе любовь

Когда откроется тебе любовь,

Вскипит нечаянно застуженная кровь,

Ты ощутишь что время вновь

Пошло, затикало: все состоится вскоре.

И взору легкому откроется все море

Слепых надежд, исполненных мечтами,

И дух отринет от себя любое горе,

И жизнь войдет несметными дарами,

В тебя войдет, в руке твоей уж розы,

И по щеке спустя года прольются слезы,

Меж двух сердец печальных — грозы,

И на обоих маски лиц, души морозы.

И жизнь принудит осознать слепую даль.

И в той дали неизгладимая печаль.

Когда же заволочет свет густой туман,

Поймешь, что все предчувствия обман,

И тут же где-то во глуби души дурман.

Живет в тебе он неохватный век,

Ты остаешься, как всегда, лишь человек,

Не может коий изменить поток судьбы.

Из года в год приходит в душу осень,

Неся с собой на мыслях твоих просинь,

Свет необычных перемен забрезжит, как бы…

Увидишь царство необычной красоты…

В каком-то сне; присутствие мечты

Конечно же определяет всё, и в этом ты.

Но где ж тебя, в таком раскладе, нет?

Ты знаешь сам сей пакостный ответ.

Но снова сердце ощущает мыслей свет.

Твои то мысли, машешь им «привет»,

И тут же понимаешь, что смешон.

И закрываешь от реалий сонный глаз,

А с ним одновременно и другой — закон!

Когда-нибудь найдешь мечты алмаз.

А может быть свершится то сейчас?

Проснулся, встал, и надобно идти.

Умом, душою чтоб измерено цвести.

А это значит непрестанно в шаг расти.

И продолжаешь так отчаянно любить.

А может быть застенчиво… губить

Свое отверстое для рая сердце, и забыть

Каким же ты хотел себе надежным быть!

Размеренно, уверенно, исполнено пришел,

И тут алмаз тот самый истовый нашел,

И в нем себя как есть на свет увидел.

И просто между делом в загс зашел.

А может и иначе, лишь бы с толком.

Поскольку знаешь что с плеча сказать.

Душа стремится делом показать.

Лишь бы не быть себе завытым волком.

А если нужно, значит, доказать.

А как это, «с плеча»? Смахнуть соринку?

И откровенно говорить о времени аж с богом.

И оперевшись рассудительно о спинку

Кресла, уверенно, расчетливо, и явно ждать.

Все понимают — рождены страдать.

Все знают — от себя жизнь требует отдать.

Таков расклад. Реальности? Ее родимой.

Мрак землю втиснет липко в ночь.

И эта ночь становится тобой вместимой.

И молния сверкнет с небес — то мрака дочь.

И силы зла помчатся рьяно прочь…

Какой сон удивительный, цветной!

Придет с известьем закадычный друг,

И ты ему расскажешь сон, поставишь в круг

Событий сна, парили ведьмы там вокруг,

Тебя хватил испуг… чуть-чуть испуг.

Потом был разговор за жизнь.

Дневные хлопоты. Кредит. Отчизна.

В устах зачем-то промелькнула укоризна.

Но ты стоически свершаешь путь.

На амбразуру будто выставляешь грудь,

Локтями в шага пустоту, упор, назад, и суть

Размеренного шага уж никогда и не вернуть?

Но в сердце вселится неодолимо сна огонь.

И на затылок ляжет плотно вся ладонь.

Ты оглядишься: где же рьяный добрый конь?

Его забрала неоглядная реальности свобода.

И не постигнуть в чем его природа.

Он огнедышащий, и мощный, в нем погода,

Которую не предсказать, не описать,

Он падает на землю вихрем, и молнии

Из-под копыт, его не обуздать, не подковать,

Он сам себе хозяин, он знает сам, ну и…

Приходит новая цветастая весна,

Ты снова хочешь невзначай любить,

Девица эта что с небес, исполнена, красна*,

Такою красотой, не снилась что, без сна

Добиться должен ты ее очей, чтоб посмотрела,

Она такая в мире всем бескрайнем лишь одна.

Щелчок у носа пальцев: «друг, очнись!» Растаяла.

Ты понимаешь, что теням обязан бой

Дать, смело и отчаянно, герой

В тебе очнулся только что, порой

Он просыпается нечаянно, закон!

И замечаешь тихий шелест за собой.

И будто шепот стиснутый: «ты мой».

И будто бы еще чуть слышный стон.

И понимаешь, это наважденье, точно.

А новый день вот, будет четко твой.

За воротник плаща рукой взяв мощно

Уверенно пошел — искать день этот свой.

И сей порыв в тебе чудесный, золотой,

Напомнил, что ведь ты не молодой,

А может, молодой, душа не старится! Седой…

И разумом объял ты мир большой.

И показалось мельком: мир тебе чужой.

Но не поддался мысли этой смутной и плохой.

_________

* В древности «красный» означало «красивый», «прекрасный», «хороший».

Классические примеры банальных рифм

• Любовь — кровь — вновь

• Море — горе

• Слёзы — розы — грозы — морозы

• Даль — печаль

• Туман — обман — дурман

• Век — человек

• Осень — просинь

• Красоты — мечты — ты

• Нет — ответ — свет — привет

• Глаз — алмаз — сейчас

Глагольные рифмы (самая легкая и банальная категория)

• Идти — цвести — расти

• Любить — губить — забыть — быть

• Пришел — нашел — увидел — зашел

• Сказать — показать — доказать

• Ждать — страдать — отдать

Существительные и абстрактные понятия

• Ночь — дочь — прочь

• Друг — круг — вокруг — испуг

• Жизнь — отчизна — укоризна

• Путь — грудь — суть — вернуть

• Огонь — ладонь — конь

• Свобода — природа — погода

• Весна — красна — сна — одна

• Бой — герой — порой — за собой

Прилагательные и местоимения

• Мой — твой — свой

• Золотой — молодой — седой

• Большой — чужой — плохой