Ираклиада

Глава 1

Горло сухое саднит всевелико на утро от,

Водки, и пива, и прочих напитков, что выпиты были,

Ночью вчерашней. Отделом всем полнился зал ресторана.

Наш капитан получил, наконец, долгожданно майора,

Чин, что весомость давал несомненную мужу,

Рьяно и верно служащему нашей отчизне.

Имя его Арамян Аароныч Ираклий.

Соль и вода, что впитали целебный,

Дух огурцов, трёхлитровой наполненной банки.

Пища богов сей рассол для похмельного мужа,

Только не может помочь тот напиток,

Так же как пива глоток, щедрый словно из шутки старинной,

Где бегемота два мужа видели в зоосаду Петербурга.

Что же, довольно Ираклию сидя на стуле,

Что табуретом зовётся, страдать от болезни премерзкой.

В доме напротив ужель не открылась пивная? Там ведь работает,

Зинка, знакомая добрая, роскошью бедёр мужчин овлекая,

Пива... да что там! Нальёт она водки.

Снимет тогда абстинентный синдром у Ираклия,

Будет он рад и доволен. Спасибо те Боже!

* * *

— Что за хуйню я читаю?

Марк стоял за плечом своего друга — Артёма — и бегал глазами по строчкам.

— Ты тут ёбнулся совсем от безделья?

— Участвую в конкурсе, — Артём развернулся на стуле и сурово посмотрел на своего друга.

Хотя, слово «сурово» мало подходило для этого взгляда. Марк широко улыбнулся и достал из пакета батарею пивных банок прям в упаковке. Вслед за пивом пакет покинули разномастные сухарики, орешки, сушеная рыба и здоровенный пакет крекеров в форме рыбок с уродливой надписью «Красная цена».

— Держи, твой любимый Козёл, — Марк вытащил одну из банок, после чего унёс упаковку на холодный балкон. — Чёрный, как ты и просил.

— Не чёрный, а тёмный, — поправил Артём.

— Моча является мочой, как ты её не назови.

Марк захлопнул дверь на балкон, плюхнулся на диван, задрал вверх палец и патетично произнёс:

— Альберт Эйнштейн!

У Артёма прыснуло носом пиво.

— Ну ты и урод... Хорошо хоть не на клавиатуру.

Он оторвал от стоящего на полочке рядом с компьютерным столом цилиндра бумажное полотенце и вытер руки.

— Это, между прочим, гекзаметр.

— Хуеметр. То что ты, Тёма, хуяришь архаизмы поверх примитивнейшего двустопного хорея, ещё не делает тебя поэтом.

— Вот сейчас обидно было...

Марк сделал щедрый глоток из банки и скривился.

— Пошли в Колинза, чем мочу эту пить, угощу нормальной ИПАшкой.

— Мне писать надо...

— Нахуя? Ну, то бишь, зачем? Кому интересен стих про похмельного мента?

— Ты не понимаешь, это конкурс постмодерна. Представь как круто, такая высокая форма рассказывает о таком низком событии!

Артём сел на своего любимого коня, а значит в ближайшие полчаса заткнуть его не смог бы даже самый лучший Гиннесс.

— Это же, по-моему, самый идеальный пример. Смотри, ты не подчиняешься старой пирамиде элитарности, а значит хорошести, и массовости, а значит плохости. При этом, ты не переставляешь по-большевистски эту пирамиду с ног на голову, объявляя настоящим искусством кино, цирк и соцреализм...

— Цирка там не было, — пробурчал под нос Марк.

— ...Ты полностью отвергаешь устои и даёшь читателю знакомый сюжет в незнакомой форме и наоборот. Играешь с ним в игру, делаешь полноправным участником произведения. Это ли не искусство?

— Это педерастия.

* * *

Жарко! Хоть в небе прозрачном и блин колесницы небесной,

Ещё полпути не прошёл до зенита. Ираклий ведёт свой поход в дом напротив.

Путь смертных и долог, и труден, но не для героя,

Ведь он, пробираясь сквозь гору песка для ремонта дороги,

Ревением зычным с тропы разгоняет детей неразумных,

Что игр достойной признали ту кучу. «С дороги,

Мне путь преграждать не сумейте, отродья ослиц и шайтанов!»

Всё ближе и ближе заветная дверь. Ужель волоокая Ирка,

В своём синеблещущем платье стоит средь палетов.

Она подменяет подругу? «О, нет», восклицает Ираклий.

Поссорился он с той мегерой. Давно это было и сгинули корни конфликта,

Но ветви цветут, колосятся. Ужель не продаст она пива и водки?

За дверью прохлада. И воздух холодный кондея,

Под полы майорской одежды стремглав задувает.

Блаженство богов! Только голос, скрипучий и мерзкий,

Взывает к нему из глубин помещенья. «Чего тебе нужно,

Ты зверь неразумный, потомок опричного рода?» «Пришёл я за пивом.»

«За пивом?» О, голос! Сей голос достоин Аида и сочинских рынков,

Что есть одно место. «А можешь ли ты предъявить документы?»

Закон есть закон, и знает Ираклий, что хоть и майор он,

Но возраст спросить у него продавец был обязан.

Беда за бедою следит за мужчиной. Сначала набил он песком свои тапки,

Теперь же в барсетке... А нет той барсетки! Лежит она дома,

На столике низком, что перед кроватью.

Лишь мятая тыща да горстка монет обитает в карманах.

«Ты дочка гетеры».

* * *

Артём, высунув кончик языка изо рта, дописывал строчку за строчкой. В этот момент его было не отличить от огромного кота, если, конечно, существовали коты-дистрофики. Марк подошёл, протянул очередную банку пива и привычно прочитал стихи.

— Н-да... Ладно, я понимаю, что ты не поэт и в ритм/размер не умеешь, но чего у тебя время скачет из прошлого в настоящее и обратно.

— Отстань, — отмахнулся Артём.

У него явно пошло вдохновение и пальцы порхали по клавиатуре со скоростью триста знаков в минуту. Марк не унимался.

— А чего оскорбления какие беззубые?

— А? — поэт, наконец, повернулся к другу. — Что значит «беззубые»?

— Ты «Илиаду» давно читал?

— Лет пять назад, ещё на первом курсе.

— Заметно.

Марк отошёл к дивану, плюхнулся на него и сгрёб упаковку сухариков со стола. Повисла тишина. Артём пристально смотрел на Марка, Марк так же пристально изучал этикетку.

— Ладно, ладно, — сдался Марк. — Ты, небось, читал Гнедича. И Жуковского, «Одиссею». Они мужики безусловно талантливые, но жили две сотни лет назад. Времена были другие. Там в оригинале, когда Елена кается перед Гектором и называет себя «сукой», Гнедич стыдливо пишет «меня, недостойную». Когда Ахиллес давит на Агамемнона словами «пьяница, образина собачья!», это превращается в «винопийца, человек псообразный». Понятно, что для греков эти песни в своё время были привет из прошлого, но называть женщин «суками» они умели прекрасно в любое время.

— Давно ты умеешь читать на греческом?

— Я умею читать на русском. — Марк выдержал театральную паузу. — В моём переводе «Илиады» было предисловие, там всё это и написано.

Артём задумчиво почесал редкую бороду.

— Неприлично как-то.

— В этом вся питерская интеллигенция. Постмодерном заниматься не стыдно, а слово «жопа» написать — стыдно.

— Слушай, ты о моём небольшом развлечении заботишься больше, чем о собственной военной прозе...

Монгольские глаза Марка сжались в две узкие щёлочки, похожие на амбразуру танка, внутри медленно разгоралось пламя. Будь у него в руке сабля — рубанул бы не задумываясь. Артём поднял руки и замахал ими из стороны в сторону.

— Извини, извини. Нихт шиссен. Я не хотел.

Марк вымученно улыбнулся, после чего заговорил, словно поймал арканом мимо пробегавшую лошадь мысли:

— Кстати, хорошая память это полезная штука. Знаешь сколько девочек из этой вашей околописателькой тусовки я склеил, рассказывая такую хрень? «Полуистлевшая она раскинув ноги, подобно девке площадной, бесстыдно брюхом вверх лежала у дороги, зловонный выделяя гной».

Артём зааплодировал и продолжил:

— Эт ле сиэль рёгарт ат ля карскас сюперб... Это-то ты откуда знаешь?

— В Буйнакске в своё время киношки на дисках смотрели, там в одном Епифанцев эти строчки читал. Запомнилось.

Марк сделал глубокий глоток пива.

* * *

Так воротился назад, жаждой мучим Ираклий, майор-ментозавр,

Лишённый надежд на поправку здоровья. О горе, и женская память,

Что держит в себе отголоски обиды до смерти, напрасно терзая людей,

И себя, и других простоты отношений лишая.

За что правдомудрые боги наслали на род человечий проказу такую?

Ужель мы прогневали их? И большими дарами,

Бесплодно пытались задобрить вершины Олимпа?

Погибель! Погибель всему человечьему роду,

В масштабе один к восемью миллиардам. Точнее — Ираклий.

Ираклий бредёт по дороге до дому.

Безрадостен путь как вся жизнь, что отпущена мужу,

Сему безотрадному. Вот он у двери парадной,

И ключ домофонный врата отворяет стальные.

Стихают за дверью и гомон детей,

И трезвоны работы, и крики рабочих.

Лишь лифт открывает пропахшую потом и одеколоном утробу.

Но это не чует Ираклий, он хочет лишь пасть у постели,

Уснуть и забыться, коль пивом унять дрожь в руках,

И сухость во рту не сумеет сегодняшним утром.

Но дверь открывает супруга.

Краса и отрада, тиктока звезда, инстаграмова самка.

В руке её дар самый ценный, созвучный названью циклопа,

Большой энергетик.

* * *

Ленивое зимнее солнце упало за горизонт, и, как по команде, город опутала тишина. Не было слышно ни шума машин, ни детских игр, ни даже завывания ветра. Марк смотрел сквозь окно на балкон, где прямоугольник света от пары стоваттных ламп падал на подушку мягкого и уютного снега, прираставшего от непрерывного и густого снегопада. Банка Козла практически опустела.

— Тёма...

— Ась?

— Знаешь почему так тихо зимой?

Артём оторвался от ноутбука и с интересом взглянул на друга.

— Нет, не знаю.

— Из-за снега. — Марк посмотрел через плечо. — Свежий снег абсорбирует звуки. И ночь здесь совершенно не при чём, что бы не писали всякие авторы.

— Да ты заклёпочник заклёпочников!

Марк вернулся к дивану, аккуратно сел и проверил банки с пивом. Все пустые.

— Слушай, Артём, ты реально собрался выиграть конкурс с этими стихами?

— Выиграть на конкурсе постмодерна? — молодой человек закатился смехом. — Пфф, это как играть на пианино до победы.

— Опять делаешь отсылку на зумерский комикс?

— Ага.

— Хоумстак? — бросил наугад Марк.

— Не-а. Оглаф. Теперь, кстати, говорят не «зумер», а «поридж», дед.

Тишина с улицы перетекла в квартиру, заполнив все углы помещения. Марк поежился, словно ему стало неуютно и произнёс:

— Знаешь, я, кажись, понял нахера ты это замутил. Это ж Вонни!

— Чего?

— Ну, Вонни. Когда лет десять назад пошла мода тащить с двача контент во вконтактик, у двачеров пригорело и они придумал охуитительную идею — сделать контент настолько мразотным, что нормисы его не переварят. Откопали откуда-то финский комикс про упоротого Дональда Дака и заменили на нашего родного хитруковского Винни-Пуха. Наркомания, депрессия, самоубийства, нарочито гранжевая рисовка... Получился Вонни, своего рода выдающийся плевок в лицо пожирателям контента. Правда, они и его сожрали. Там даже парочка малолетних дебилов миллионерами стали на репостах. Вот у тебя постмодерновый вонни-гекзаметр.

Артём вздохнул.

— Пятидесятилетний двачер это клиника. Чего ты так ненавидишь постмодерн?

— Я не ненавижу, я не понимаю, ибо колхозник совковый. А вот ты, — Марк ткнул пальцем. — явно ненавидишь. Иначе зачем так издеваться над стихосложением?

Артём скрючил такое лицо, словно его инсульт хватил, и Марк понял, что срочно надо переводить тему.

— Ещё по пиву? Давай за Гиннесом сходим, проветримся.

— Ты ж не любишь.

— Та же моча с того же крана, только оверпрайс, но надо ж что-то пить.

Артём поднял задрожавший телефон и провёл по экрану загогулистую фигуру, снимая этим блок. На его лице — Артёма, не телефона — засияла улыбка.

— А айда в Коллинза?

— Родители денег прислали? — фыркнул Марк.

— Ага.

— Мог бы и работу найти, поросёнок Шимке.

— Я аспирант, пёс.

Мужчины встали со своих мест. Артём накинул тонкий свитерок, после чего снял с плечиков пальто и приладил на голову модную кепку. Марк поднял с пола армейский бушлат, застегнулся и перепоясался широкой портупеей. Выходя из квартиры, Марк тихо произнёс в воздух:

— У танка нет амбразур.

— Это ты мне? — спросил возящийся с ключами Артём.

— Нет. Не тебе.

Лифт не работал, и двое подвыпивших друзей вразвалку пошли по лестнице вниз.

* * *

Хвала вам, о боги! Хвала вам ещё раз! И трижды хвала,

Что достойного сына отчизны вы мёдом поили,

Не дав умереть от похмелья. Вовек не забудут,

Вас наши потомки и дань воздадут стовеликую с верхом.

Так говорил он, Ираклий, живою прохладой спасаясь от зноя.