Инициалы Марка Людинга

Глава 1

Глава 1. Стихи без смысла

Он сидел у окна, ловил губами пыльный свет и подбирал слова, точно бусы: «Алое вино на её губах», «Осенние глаза», «трепетный светоч». Выходило красиво — как витрина дорогого магазина, за которой ничего нет. Марк выложил стихи в сеть, трепетно ожидая рецензий. Час, день, неделя. А рецензий так и нет.

Он водил кошачьими когтями по своей руке — привычка, оставшаяся с детства, — а в голове уже был стих. Только выплеснуть его никак не получалось. Тогда он просто записал то, что вертелось на языке, не для сети — для себя:

«На губах сухость вершины,

Путь мой плачевен и труден,

Поправьте юбки и штанины…

Мои инициалы — Марк Людинг».

Перечитал. Коряво, расстроился. Сунул листок в карман.

Листая электронные страницы он нашёл объявление: «Поэтический вечер в ресторане „Махорка“. Читают настоящие». На обложке — худое лицо поэта Демьяна, которого Марк ненавидел и обожал одновременно.

«Нужно будет сходить туда» — подумал Марк, и отправился на работу.

Глава 2. Чужой голос

Он так и не дошёл до «Махорки». То проспал, то свернул в чужую улицу. Вместо вечера читал Бродского, Маяковского, Мандельштама. Пытался писать «как они», только выходило мёртво.

Через неделю в кафе Марк увидел Демьяна живьём. Тот, как настоящий поэт, пил вино и глядел сквозь людей. Марк подошёл, пальцы дрожали, выпалил: «Как вы так пишете?». Демьян помолчал, скользнул взглядом по мятому листку в руке Марка, и бросил: «У тебя ритм хромает».

Марк вспыхнул: «Значит через сто лет это будет новым размером стихов».

И, уже не сдерживаясь, выпалил ему в лицо:

«Очень не обычно,

По-детски и светло,

Вы думаете вторично,

А надо глубоко».

Демьян усмехнулся краем губ, потом ответил: «Я просто не вру». И вышел.

Всю ночь Марк писал стихи, а наутро проспал работу.

«Но как же мне хорошо. Хоть и проспал», — записал он на чехле телефона.

А ещё в ту ночь он понял одну важную вещь — даже самый известный в мире поэт писал плохие стихи. Эта мысль жгла и утешала одновременно.

Глава 3. Лирика навыворот

Пришла Она. Девушка — воплощение его стихов: слушала, кивала, шептала. И стихи Марка стали ещё светлее. Он писал:

«Первая любовь не может быть взаимной,

Только отголосками воспоминаний,

Лишь после первой любимой

Приходит не число, а нежный взгляд,

Сквозь прерывистых дыханий…»

Они лежали на кровати, она шептала ему на сердце лирические строки. Он записывал их, и умилялся её болтливостью. Позже, она встала с кровати, поправила платье и молча ушла, оставив на столе его же тетрадку с загнутым углом. Тогда Марк написал завершающий стих о любви — без единой рифмы, потому что рифмовать стало нечем.

Глава 4. Попытка и правда

План был безумен и прост: стать знаменитым через смерть. Он представлял заголовки: «Молодой поэт погиб трагически», очереди за посмертным сборником. Но петля оборвалась, труба в ванной не выдержала, а таблетки оказались просроченными. Смерть его отвергла.

Он сидел на холодном кафеле ванной и шептал, точно молитву, которой его никто не учил:

«Какого это ощущать,

Когда жизнь рушится на глазах,

Тебя надо спросить…»

А потом сорвался почти на крик — сам себе и всем, кто когда-либо ждал от него рифм:

«В каком настроении ты пишешь?

Чего пытаешься донести?

Свои эмоции на выброс,

Иль мудрые пути?»

Ответа не было. Тишина стояла такая, будто весь мир заткнул уши.

В ту же ночь позвонили: отцу стало хуже. Тот самый, что болел долго и неслышно, пока Марк примерял лавры. И вот теперь правда ворвалась в него — без спроса и без красивостей. Он сел писать, уже не выбирая слов:

«Я хочу создавать миры,

Созидать птиц на деревьях,

И вычеркнуть каплю любви,

На моих, до боли черных перьях»

А потом прорвало — хрипло, агрессивно, без оглядки. Он писал не для литераторов гнусных, не для критиков, не для вечности. Он кричал бумаге:

«Зачем мне повторять за ними, точно эхо в опустевшем зале? Перебирать слова мёртвых — как чётки, стёртые чужими пальцами, — и жонглировать старомодными строками, в которых уже никто не живёт? Я не желаю воскрешать язык, который истлел вместе с теми, кто в нём дышал.

Взгляните вокруг: это другой мир, абсолютно другой. В нём больше нет поэтов — остались только вышколенные ремесленники, знающие технику, но так и не узнавшие, как жжёт сердце изнутри; и лживые мечтатели, которым не верится даже собственному отражению. Вы не останетесь в истории. Никогда».

Зло копится из зависти, а зависть копится из слабости — понял он, стиснув зубы, и продолжил писать уже не чернилами, а собственной злостью.

Глава 5. Без финала

Он не стал известным. Его до сих пор не замечают. Он не исполнил мечту. Но история продолжается — не в рецензиях, а в том, как он теперь пишет. Он больше не копирует гениев, не мучает фразы ради красоты. Он кричит с Арбата:

«Мне не по чем удачи и неудачи,

Падения, иль смерть,

Я громко взвою на Арбате:

“Мне привычней снова умереть!”»

А потом, вернувшись в пустую квартиру, где пахло пылью и старыми черновиками, он сел к столу и вывел медленно, почти без гнева, но с ледяным спокойствием:

«Да я не хочу так жить,

Верный вечность одному

Заставит мыслей — быть,

Блаженно в мире — одному.

Я оттачиваю паранойю

Для лучших строк,

Если не через огонью —

Какой от меня прок?».

Он перечитал — и не стал зачёркивать. Именно паранойя, думал он, и есть тот инструмент, который отсекает всё лишнее. В ней — его стиль, его голос, его новая оптика.

А однажды вечером, после случайно подслушанного разговора двух актрис у служебного входа, Марк написал иначе — без крика, почти шёпотом, глядя в чужую тёмную сцену:

«В театре всё тихо, хоть и кажется громко,

Притая дыхание, в прозрачность мира уходя…»

Он вдруг понял: его жизнь — тот самый театр. И зрители в ней есть.

«Зрители циники, но есть в зале и другие,

Кто ценит искусство, скульпторы маски…»

И вот тогда из-под его пера — уже без попыток нравиться — полезла не поэзия, а правда, густая, как краска:

«В театре хаос, темнота и свет,

Смешиваюсь каплями в гуаш,

И получаюсь в смешанный цвет

В которой найдут новые цвета»

Он впервые не вычеркнул ни одного слова. Марк дописал и усмехнулся — именно в этом «смешанном цвете» он наконец разглядел себя.

А потом вывел на полях, медленно, почти без нажима:

«Я — конец мною написанной книги. Моя смерть — и будет концом этой книги».

И рядом, будто самому себе:

«Друг мой, цени каждый момент в своей жизни».

Тишина. Тяжёлая нагнетающая атмосфера, и вдруг…

— Браво!

И разнеслись аплодисменты, кто сидел — встал, кто стоял — подпрыгивали.

Это было не в реальности. Это было в голове Марка. Но теперь он знал: однажды он допишет эту сцену по-настоящему. Без оглядки на зал.