Игорь Северянин. Второе пришествие
Электрические стихи. Поэза первая
Валерий Брюсов в статьях «Стихи 1911 года», рецензируя бесчисленные сборники молодых поэтов, изданные, как правило, за счет авторов, притворно жаловался: «Неужели начинающие поэты не понимают, что теперь, когда техника русского стиха разработана достаточно, когда красивые стихи писать легко, по этому самому трудно в области стихотворства сделать что-либо свое. Пишите прозу, господа!».
Среди этого вороха стихотворной поденщины Брюсов все-таки отметил стихи Северянина и написал обзор на неприметную книжицу со странным названием «Электрические стихи»:
«На новые пути пытается выйти г. Игорь Северянин… прежде всего старается обновить поэтический язык, вводя в него слова нашего создающегося бульварного арго, отважные неологизмы и пользуясь самыми смелыми метафорами. Большею частью это выходит у него не совсем удачно, а подчас и смешно. Но все же есть в стихах г. Северянина какая-то бодрость и отвага, которые позволяют надеяться, что со временем его творчество найдет свои берега и что его мутный плеск может обратиться в ясный и сильный поток».
Это было в тропической Мексике,
Где еще не спускался биплан,
Где так вкусны пушистые персики, --
В белом ранчо у моста лиан.
Далеко-далеко, за льяносами.
Где цветы ядовитее змей,
С индианками плоско-курносыми
Повстречалась я в жизни моей.
Как же попал на стол знаменитому Валерию Брюсову сборничек стихов (брошюра тридцатая) раннего Игоря Северянина, выпущенный в Петербурге в 1911 году?
Только благодарю упорству и настойчивости его автора. А всё начиналось как обычно у молодых поэтов с неприятия и резкой, зачастую безосновательной критики.
В 1904 году Игорь Северянин поселился в Гатчине под Петербургом п предпринял упорные попытки публикации своих ранних стихотворений. «Одна «добрая знакомая», моей «доброй знакомой», бывшая «доброй знакомой» редактора солдатского журнала «Досуг и дело», — вспоминал Северянин, — передала ему (генералу Зыкову) мое стихотворение «Гибель Рюрика», которое было помещено в 1905 году во втором номере этого журнала под моей фамилией: Игорь Лотарев».
Однако Северянин не дождался ни гонорара за публикацию, ни хотя бы авторского экземпляра журнала. До 1910 года поэт печатался в «Колокольчике» (псевдонимы Игла, Граф Евграф Д, Аксанграф), «Газетчике», «За жизнь — жизнь» (г. Бобров, Воронежской губернии), «Сибирских отголосках» (Томск) и других подобных изданиях с весьма говорящими названиями, везде на безгонорарной основе. Смелым и финансово затратным решением было издание поэтом за свой счет брошюрок со своими стихами, коих было выпущено несколько десятков. Брошюрки эти рассылались в огромных количествах в «толстые» журналы для отзывов, которых долгое время не было. В 1908 году первые заметки о брошюрках, сопровождаемые критическими комментариями, промелькнули в периодике.
Как из рога изобилия сыпались его отдельные маленькие брошюрки объемом 4 — 16 страничек, однако читающая публика творчество поэта упорно игнорировала. Время от времени его имя мелькало в отделах поступлений новых изданий, да юмористические журнальчики (из разряда бульварных листков) охотно пародировали его насыщенные неологизмами поэзы.
Взгляни-ка, девочка, взгляни-ка! --
В лесу поспела земляника,
И прифрантился мухомор --
Объект насмешек и умор...
О, поверни на речку глазы
(Я не хочу сказать: глаза...)
Там утки, точно водолазы,
Ныряют прямо в небеса.
Неоценимую услугу в популяризации творчества поэта оказала не только негативная, сколько возмущенная реакция на стихи великого Льва Николаевича Толстого.
Писатель, имя которого немедленно обращало в бегство зазевавшегося у книжного прилавка покупателя, г-н Наживин, съездил со стихами Северянина в Ясную Поляну и прочел их Толстому. Толстой посмеялся, a затем будто бы сказал: «Чем занимаются! Чем занимаются... Это литература! Вокруг — виселицы, полчища безработных, убийства, невероятное пьянство, а у них — упругость пробки!» Этот потрясающий случай дал повод другому «знаменитому» писателю г-ну Яблоновскому (Потресов) напечатать самый обыкновенный фельетон. Провинция начинает тихо мямлить над книгами Северянина, что-то вроде «изысканности и задушевности» его стихов. В мае 1911 года «Аполлон» печатает статью Гумилева, который говорит о Северянине: «Трудно, да и не хочется теперь судить о том, хорошо это или плохо; это ново — спасибо и за то». С этого времени ругательства критики принимают еще более мрачный и затяжной характер — признак того, что с Северяниным начинают считаться.
С этого счастливого для поэта события каждая новая брошюрка стихов становилась предметом не только критики, но и общественного достояния. Журналы стали наперебой просить его новые стихи, устроители благотворительных вечеров зазывать на свои мероприятия вновь испеченную скандальную знаменитость.
Литературная популярность Северянина имела три особенности.
Во – первых. Её достижение не было стремительным, несколько лет глухого, непробиваемого молчания «толстых» журнальных бастионов, существенная трата личных денежных средств на публикацию стихов за счет автора.
Во - вторых. Известность Северянина начиналась, как скандальная: резкий отзыв признанного авторитета литературы — Толстого, требовал логического продолжения, как в оценках современников, так и в творчестве поэта.
В - третьих. Северянин рано понял и почувствовал, что наряду с печатью, существует не менее примечательная, но более доступная форма популяризации своего творчества — публичные выступления. Поэт выработал неповторимую сценическую манеру чтения своих поэз. Абрам Арго в книге воспоминаний «Своими глазами» так описывает выступление Северянина: «Так же распевно, пренебрегая внутренним смыслом стиха, совершенно однотонно произносил свои произведения Игорь Северянин, но тут была другая подача и другой прием у публики.
Большими аршинными шагами в длинном черном сюртуке выходил на эстраду высокий человек с лошадино-продолговатым лицом; заложив руки за спину, ножницами расставив ноги и крепко-крепко упирая их в землю, он смотрел перед собою, никого не видя и не желая видеть, и приступал к скандированию своих распевно-цезурованных строф. Публики он не замечал, не уделял ей никакого внимания, и именно этот стиль исполнения приводил публику в восторг, вызывал определенную реакцию у контингента определенного типа. Все было задумано, подготовлено и выполнено.
Начинал поэт нейтральным «голубым» звуком:
Это было у мо-о-оря…
В следующем полустишии он бравировал произнесением русских гласных на какой-то иностранный лад, а именно: «где ажурная пе-э-на»; затем шло третье полустишие: «где встречается ре-эдко», и заключалась полу строфа двусловием: «городской экипаж» — и тут можно было уловить щелканье щеколды садовой калитки, коротко, резко и четко звучала эта мужская зарифмовка. Так же распределялся материал второго двустишия:
Королева игра-а-ала
в башне замка Шопе-э-на,
И, внимая Шопе-эну,
полюбил ее паж!
Конечно, тут играла роль и шаманская подача текста, и подчеркнутое безразличие поэта, и самые зарифмовки, которым железная опорность сообщала гипнотическую силу: «пена — Шопена, паж — экипаж».
Закончив чтение, последний раз хлопнув звонкой щеколдой опорной зарифмовки, Северянин удалялся все теми же аршинными шагами, не уделяя ни поклона, ни взгляда, ни улыбки публике, которая в известной своей части таяла, млела и истекала соками преклонения перед «настоящей», «чистой» поэзией».
Ранние стихи Северянина в известной степени, что не удивительно, подражательны, причем в выборе образцов для подражания поэзия Северянина переливается тысячью оттенками, от Лермонтова до Бальмонта (и обратно), но для молодого поэта это не такой уж большой грех. «Юный Лермонтов подражал Байрону, почему же юному г. Игорю Северянину не подражать Лермонтову?»
Северянин неоднократно использует название сонет: устойчивую форму в четырнадцать строк, написанную пятистопным ямбом с известной комбинаций рифм. У Северянина однако под этим названием кроются стихи четырехстопного и шестистопного ямба, присутствуют даже неравностопные. Ведь если откинуть метр, то что же остается от сонета?
Возможно более правильным было бы для футуристов (в лагерь которых неизбежно придет впоследствии Северянин), отвергнувших метр, размер и «точность рифм» — было бы отказаться и от общепринятых названий-клише: рондо, сонет, триолет, хотя бы из уважения к прошлому поэзии и традиции, но Северянину оказалось проще отказаться от созданного им же эго-футуризма.
В парке плакала девочка. Поэза вторая
Книжка стихов Северянина «Громокипящий Кубок» разлеталась как горячие пирожки, что говорит о фантастической популярности поэта в десятых годах XX века. Спрос на книгу ввиду ее необычности был настолько велик, что только за пару лет она выдержала семь стереотипных изданий (без исправлений и дополнений): первое издание, датированное 4 марта 1913 года, вышло в количестве 1200 экземпляров, второе — 26 августа 1913 года (1500 экземпляров), третье — 25 января 1914 года (1000 экземпляров), четвертое — 18 февраля 1914 года (1000 экземпляров), пятое — 4 апреля 1914 года (1038 экземпляров), шестое — 8 мая 1914 года (1080 экземпляров), седьмое издание – 1915 год (1000 экземпляров).
Солидное издательство «Гриф», с которым критике так или иначе необходимо было считаться, снабдило книгу предисловием от знаменитого Феодора Сологуба, мнение которого также невозможно было игнорировать. Книге предшествовали положительные статьи Валерия Брюсова в «Русской Мысли». Все эти предпосылки мнений, создали совершенно иное — позитивное — отношение к поэзии Игоря Северянина. Примечательно, что книга с портретом автора и авторским предисловием выходила в различных вариантах оформления, как говорится на любой кошелек:
в издательской наборной обложке сиреневой краской (в логической связи с тематикой сборника), без обрезки, по цене 1 рубль,
в обложке работы знаменитого художника-графика Дмитрия Исидоровича Митрохина по цене 1 р. 50 к.
в переплете из синей материи «Лионес» по цене 2 p. 25 к.
в роскошном нумерованном издание на Александрийской бумаге, с фотографией и автографом автора, в переплете из парчи синего или темно-красного тона по цене 4 р.
После издания сборника с названием, заимствованным их стихов Тютчева, Северянин действительно:
Я прогремел на всю Россию,
Как оскандаленный герой!
Литературного Мессию
Во мне приветствуют порой.
В авторской архитектонике книга состоит из четырех разделов.
Два начальных раздела — контрастно противопоставлены: «Сирень моей весны» — не равно «Мороженому из сирени». Стихи первого раздела искренни и просты:
Шумите, вешние дубравы!
Расти, трава! цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!
Нарушается умиротворенность сиреневой идиллии душеспасительными вставками, например, плачущей в парке девочкой:
В парке плакала девочка: «посмотри-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка,—
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю»…
И отец призадумался, потрясенный минутою,
И простил все грядущие и капризы, и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.
Стихи второго раздела — монетизация души и символов, с издевкой над существующей алчностью и приземленностью:
— Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!
Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.
Сударыни, судари, надо ль? — не дорого — можно без прений...
Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!
В предпоследнем разделе — «За струнной изгородью лиры» — поэт отгораживается от мира в надежде создать страну грёз — волшебную страну Мирриэлию, которую Северянин обретет гораздо позднее:
Я — царь страны несуществующей,
Страны, где имени мне нет...
Душой, созвездия колдующей,
Витаю я среди планет.
А пока вокруг поэта «Рядовые люди», об отношении к которым поэт высказывается искренне и просто:
Я не желаю ни зла, ни горя всем этим людям, —
Я равнодушен; порой прощаю, порой жалею.
Моя дорога лежит безлюдьем. Моя пустыня — дворца светлее.
За что любить их, таких мне чуждых? за что убить их?!
Они так жалки, так примитивны и так бесцветны.
Идите мимо в своих событьях, —
Я безвопросен: вы безответны.
Не знаю скверных, не знаю подлых: все люди правы;
Не понимают они друг друга, их доля злая;
Мои услады — для них отравы.
Я презираю, благословляя...
Одна из зарисовок, уместная в этом разделе, показательная для него, и наиболее характерная, в том числе и для более позднего творчества Северянина («Юг на Севере»):
Я остановила у эскимосской юрты
Пегого оленя — он поглядел умно.
А я достала фрукты
И стала пить вино.
И в тундре — Вы понимаете — стало южно...
В щелчках мороза — дробь кастаньет...
И захохотала я жемчужно,
Наведя на эскимоса свой лорнет.
Последний раздел «Эго-Футуризм» — попытка Северянина сформулировать принципы или теоретические декларации течения, от которого поэт вскоре отошел.
Книга, посвященная современности, и суть — современность, носитель метафоричной поэзии, в которой на каждой странице читатель открывает новые слова, образы, смыслы — конечно, не смогла не заинтересовать и привлечь внимание. Эта книга призвана (как и футуризм в целом, как художественное направление) раздражать неподготовленного читателя, но бдительность и внимание читателя ни на секунду не ослабевает, нигде он не сможет ввернуть свою обычную фразу: «Как это скучно! Даже я мог бы так написать!»
Критик Александр Амфитеатров, которого попросили написать рецензию на сборник заметил: «… его поэзия мне очень нравится». «Это ли, например, не прелесть? — продолжает обзор Амфитеатров, говоря о прелестных вещицах «Все по-старому», «Виктория регия», «Газелла», «Nocturne». Все это чрезвычайно, как говорится, «мило»: певуче, молодо, свежо, искренно, часто страстно. Подкупает простотой и нежностью, показывает в авторе способность к изяществу стиха и рифмы, большую гибкость, яркую звучность... Правда, все без исключения стихи эти безусловно подражательны и «навеяны», при чем в выборе образцов г. Игорь Северянин переливается на тысячи ладов, от Лермонтова до Бальмонта, но в молодом поэте не такой уж это большой грех. Юный Лермонтов подражал Байрону, почему же юному г. Игорю Северянину не подражать Лермонтову?»
Вадим Шершеневич уверял, что «Северянин не первая, но надо надеяться, что последняя, жертва бальмонтизма». Едва ли не бальмонтовскому: «Я изысканность русской медлительной речи, предо мною иные поэты предтечи» Северянин обязан своими нашумевшими строками:
Я, гений Игорь - Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!
Я выполнил свою задачу,
Литературу покорив.
Бросаю сильным на удачу
Завоевателя порыв.
Но даровав толпе холопов
Значенье собственного «я».
От пыли отряхаю обувь,
И вновь в простор — стезя моя.
Эти сроки, вырванные из контекста стиха, раздела и книги в целом, и воспринятые буквально, во многом определили главенствующую тональность отношения большинства читателей к Игорю Северянину — ироничную усмешку превосходства. Как говаривали в советское время «северянинщина» выступает как некий апогей самомнения и самовосхваления — качеств, которые во все время, кроме, пожалуй, нынешних, не пользовались поддержкой русского общества. Не нужно полностью лишать поэта этой «северянинщины», как неотъемлемой части поэтического образа и направления ЭГО, но также не верно и сводить все многообразное творчество поэта только к поэтической позе «самовосхваления» и «гениальности». Критики преимущественно характеризуют лирика по его стихам. Если поэт говорит «я», критики, как правило относят все сказанное к личности поэта. Но в каждом лирическом стихотворении у истинного поэта новое, другое «я», за исключением, возможно автобиографических вещей. Поэт в своем сознании склонен к диалогу с читателем разными голосами, от имени разных, выдуманных лиц.
Оценка сборника по литературным источникам такова: критики-профессионалы порицали Северянина 4 раза, похвалили — 14 раз; критики-писатели соответственно порицали 9 раз и хвалили 9 раз; публицисты — 3 раза и 7 раз; газетчики — 54 раза и 21 раз. Всего: 70 отрицательных и 51 положительных рецензий. В процентном соотношении цифры — 57,85% и 42,15% довольно близки с учетом погрешности на то, что далеко не все публикации были учтены в подобных подсчетах, таким образом мнения литературного сообщества полярно разделились.
Футур Футурыч или футуропитающиеся. Поэза третья.
«Предтечи» (Ego)-футуризма, образца 1911-1912 годов, по мнению самих же эго-футуристов, — поэт К. М. Фофанов (отец К. Фофанова - Олимпова) и Мирра Лохвицкая, в творчестве которых конца XIX века уже можно различить интонации грядущего направления.
«Я знаю гения, — со мною он речи странные ведет…» — делится откровениями К. Фофанов – старший. А в «Вакхической песне» Мирры Лохвицкой восклицания, выражающее восторг и упоение жриц Вакховых во время дионисийских мистерий в Древней Греции (Эван, эвоэ!), перемежаются бурными призывами к жизни и радости:
Гремите, бубны, звените, струны,
Сплетемте руки, — нас жизнь зовет.
Пока мы в силах, пока мы юны,
Эван, эвоэ! вперед, вперед!
Возможно в целом к футуризму, как течению, применимо определение данное К. M. Фофановым: «зверь, пугающий людей», однако скрижали «Эго-футуризма» вершили по крайней мере четыре фамилии «Академии Эго-Поэзии»: Игорь Северянин, Константин Олимпов (К. К. Фофанов), Георгий Иванов, Грааль-Арельский (Петров Стефан Стефанович) — романтики по восприятию жизни: «какой-нибудь локончик, или мизинчик, кружевце, шуршащая юбочка – есть магия, сердцебиение, трепет, слюнявятся они в своих поэзах» — иронизировал над словами Чуковского Вадим Шершеневич, причислявший себя к этой литературной академии. Состав группы эго-футуристов постоянно менялся. К группе эгофутуристов, сплоченной издательством «Петербургский Глашатай», относили Ивана Игнатьева, Д. Крючкова, П. Широкова, Игоря-Северянина, Р. Ивнева, Вадима Шершеневича и К. Олимпова (К. Фофанова) на фотографии.
А начиналось течение с воздания в 1911 году Константином Фофановым вместе с Игорем Северянином литературного кружка и издательства «Эго». В марте 1912 года это издательство выпустило в виде листовки первый сборник стихов Олимпова «Аэропланные поэзы. Нервник 1. Кровь первая».
В сентябре того же года начались разногласия между Олимповым и Северянином за право считаться основателем эгофутуризма, взаимные упреки, публичные декларации в итоге приведшие к выходу последнего из «Академии эгопоэзии» и её фактическому распаду.
Сам Олимпов писал: «Ключ возникновения футуризма в России лежит в первом моем печатном выступлении».
Критиками отмечается, что Олимпов наиболее последовательно среди всех эгофутуристов придерживался теоретических положений «вселенского эгофутуризма» (происхождение слова: «Бессмертие в вечности + «Alter Ego» Фофанова + Футуризм и — обобщение — «Вселенский Эго-Футуризм»), используя неологизмы и иностранные слова. Приоритет в создании течения доподлинно опередить затруднительно: Корней Чуковский считал Олимпова «первым учеником Северянина», а Давид Бурлюк в своих мемуарах, напротив, утверждал, что у «несчастного сына Фофанова» Северянин «многое позаимствовал, правда, усилив и по-северянински подчеркнув». В своих стихах Олимпов до крайности довёл эгофутуристический культ личности: «Я От Рожденья Гениальный…» («Флейта славы»); «Пусть будет известно на клубных подмостках, Я выше Бога Сверкаю Венцом» («Исповедь Футуриста»). Не удивительно, что вскоре Северянин и Олимпов завели полемику за гордое право носить титул основателя течения. Оба много сочиняли, оба наговорили в манифестах друг другу дерзостей и разошлись, как корабли в разные стороны своими курсами. Казалось, тому хрупкому, сформировавшемуся «нечто от футуризма» грозит падение: Северянин — ушел, Олимпов — оказался творчески не продуктивен. Однако, Эго-футуризм не только выжил, но и короткий миг вспыхнул летящей в бездну кометой под именем Интуитивной Ассоциации, объединенной «Грамотой» И.Игнатьева. На открытке: «Портрет Ареопага Ассоциации Эго-Футуризм», выпущенной издательством И.В. Игнатьева в составе Ассоциации: Иван Игнатьев, Павел Широков, Василиск Гнедов, Дмитрий Крючков.
После распада «Академии» Олимпов не стал входить в созданную И. Игнатьевым «Интуитивную ассоциацию эгофутуризма», хотя выпустил в издательстве этой ассоциации «Петербургский глашатай» книгу стихов «Жонглёры-нервы» (1913). Позднее вышла серия его листовок со стихотворениями и декларациями — «Глагол Родителя Мироздания. Негодяям и мерзавцам» (1916), «Проэмий Родителя Мироздания. Идиотам и кретинам» (1916), «Исход Родителя Мироздания» (1917), «Паррезия Родителя Мироздания» (1917).
Игорь Северянин публично отрекся от эго-футуризма, но отказался ли от него эго-футуризм, — это большой вопрос. Эго-футуристы не ждали «второго пришествия» Игоря Северянина. Новая Ассоциация оказалась не для бывших. Мавр сделал свое дело! — Мавр может удалиться. Да, и Игорю Северянину уже не было необходимости возврата в прошлое. Необходимо понимать, что формальные разногласия в течениях и оттенках футуризма не мешали совместным проектам и публикациям поэтов. «Первый журнал русских Футуристов» №1-2, увидевший свет в 1914 году, сообщал читателю, что в публикациях журнала принимают активное участие: Аксенов, Д. Волконский, Константин Большаков, В. Бурлюк, Давид Бурлюк, Н. Бурлюк, Д, Буян, Вагус, Васильева. Георгий Гаср, Egyx, Рюрик Ивнев, Вероника Иммова, Василий Каменский, А. Крученых, Н. Кульбин, Б. Лавренев, Ф. Леже, Б. Лившиц, К. Малевич, М. Митюшин, Владимир Маяковский, С. Платонов, Игорь Северянин, С. Третьяков, О. Трубчевский, В. Хлебников, Вадим Шершеневич, В. и Л. Шехтель, Г. Якулов, Эгерт, А. Экстер и др.
Безусловно Игорь Северянин — новатор. Однако для роли maître, главы течения у Игоря Северянина не оказалось нужных данных, а главное ему нечего было сказать своим последователям: попытка сформулировать программу, как мы видим в четвертом разделе «Громокипящий Кубок» по сути не увенчалась успехом. Игорь Северянин пытается дать род программы, но дело не идет дальше стихотворных строк, что «теперь повсюду дирижабли летят, пропеллером ворча» и что поэтому время диктует необходимость «острого и мгновенного»:
Нас стало четверо, но сила.
Моя, единая, росла.
Она поддержки не просила
И не мужала от числа.
Этим внутренним сознанием своего бессилия вероятно и объясняется выход Игоря Северянина из круга футуристов, хотя бы сам он, даже для самого себя, объяснял это иначе. «Учитель», которому учить нечему, — положение почти трагическое! Неоднократно Северянин повторяет:
Не мне расчет лабораторий!
Нет для меня учителей!
Парю в лазоревом просторе
Со свитой солнечных лучей!
Не ученик и не учитель.
Великих друг, ничтожных брат,
Иду туда, где вдохновитель
Моих исканий — говор хат.
Не ученик и не учитель,
Над чернью властвовать устав,
Иду в природу, как в обитель,
Петь свой осмеянный устав...
Эго-футуризм оказался совершенно не командным течением в поэзии — сообщество, по определению состоящее из эгоцентристов, которых не могут объединять понятные принципы, всегда стремиться к распаду.
В качестве бесспорных заслуг группы эго-футуристов, критика почти единодушно отмечала:
а) Движение и игнорирование темы в прозе.
б) Обновление и игнорирование метра стиха.
в) Сдвиг в области рифмы.
г) Эго-призму.
д) Современность и
е) Механичность.
Какой смысл следует вложить сегодняшнему читателю в растяжимое понятие «эго-футуризм», попытавшись постичь эту широкую в привычном понимании и переводе дистанцию: «Я — Будущее»? Либо в варианте «Меня оценят сегодня, а признают только в Будущем», либо в варианте «Будущее за мной». Однако, почему же Будущее именно за эго-футуристами? Ведь, будущим живет каждый индивидуум:
Я узнаю во всем вас, дети злого века!
Паденье славного — бесславных торжество!
Позорно презирать за слабость человека,
Отнявши силы у него!
Северянин оборвал нить своего Эго-Северянизма, ибо тот эго-футуризм, который был до ухода «мэтра» в значительной степени и был Эго-Северянизмом, несмотря на некоторый период его дальнейшего существования.
Всем будет весело и солнечно,
Осветит лица милосердье...
И светозарно-ореолочно
Согреет всех мое бессмертье!
«Не потому ли и боимся мы, — писал Шершеневич, — что кубок Северянина выпит до дна, о чем боялись его покинутые соратичи?!»
В период 1917-1922 годов группы литераторов, прикрывавшиеся знаменами футуризма постепенно стали выпадать из общего литературного процесса советизации литературы и играть сколько-нибудь заметную роль. Приставка «эго» стала пониматься и приниматься слишком буквально и отомстила эго-футуристам. Почти все, что писал и печатал Северянин за годы революции, в Крыму, Ревеле воспринималось, как перепевы его худших поэз. Столь же бесследно исчезли с литературной орбиты и поэты «вселенского» эго-футуризма, что не удивительно, социалистическая коммуная идеология нового строительства шла вразрез с провозглашенным индивидуализмом. Но впереди еще было одно из самых значимых событий в жизни Северянина — выборы в Москве 1918 года короля поэтов.
Принц - Король поэтов - Изгнанник? Поэза четвертая.
Лишь тот велик, кто верит в мощь свою,
В величии простив ошибки слабых.
До жабы есть ли дело соловью?
Что — злость людей, когда поэт — не раб их.
Я гению венок из звезд совью,
А закреплю надежными узлами;
Его душой всю землю напою
И небеса затку его мечтами!
Годы с 1913 по 1916 были весьма плодотворными и успешными с точки зрения издания и переиздания книг Северянина, а также авторских гонораров: «Громокипящий Кубок» (1913) выдержал 10 изданий тиражом 31348 экземпляров, «Златолира» (1914) – 6 изданий (тираж 9800), Victoria regia (1915) – 3 издания (тираж 8950), «Ананасы в шампанском» (1915) – 4 издания (тираж 12960), «Поэзоантракт» (1916) - 2 издания (тираж 4180), «Тост безответный» (1916) – 1 издание (тираж 6500). До 1918 года были написаны и готовы к публикации сборники «Миррэлия», «Ручьи в лилиях», «Соловей», «Настройка лиры».
Поэзовечера, проведенные Игорем Северяниным за 5 сезонов (с 1913 по 1918 год) имеют самую широчайшую российскую географию: в Петрограде — 23 вечера; Москве — 25; Харькове — 9; Одесса, Тифлисе — по 3; Ростове-на-Дону, Курске, Екатеринодаре, Твери, Полтаве, Саратове — по 2; Киеве, Екатеринославе, Елисаветграде, Пскове, Казани, Орле, Кутаиси, Баку, Армавире, Новороссийске, Таганроге, Ярославле — по 1.
В годы шумного успеха за Северяниным закрепился лирический титул принца — «Принц лилий девственных, принц целомудренный», «Принц Фиолевой Сирени». С достоинством принимал поэт звание царя «Я — царь несуществующей страны». В 1911 году Северянин, «коронованный розами венка», шутливо примерил и королевский титул:
Я иду со свитою по лесу
Солнце лавит с неба как поток
Я смотрю на каждую принцессу
Как пчела на мёдовый цветок.
Портреты его вытянутого некрасивого лица украшали будуары светских львиц и комнатки восторженных гимназисток.
Кроме многочисленных публикаций неимоверным для России того времени тиражом почти 90 000 экземпляров Северянин ввел в обиход новый жанр эстрадного искусства — авторское чтение стихов, завоевавший бешеную популярность наряду с синематографом и цыганским пением в первой четверти XX века. Сохранились ноты мелодий Северянина к его поэзам, а своей певучей манерой исполнения он в известной степени проторил дорогу Вертинскому в качестве сначала декламатора, а потом и вокалиста. Впрочем, о поэзии Северянина впоследствии Вертинский напишет, что «в его стихах было подлинное чувство, талант и искренность, но не хватало вкуса, чувства меры и неподдельности чувств». Еще в 1910 году Северянин писал:
Позовите меня, — я прочту вам себя,
Я прочту вам себя, как никто не прочтет…
Состязания поэтов первой четверти XX века были весьма популярным и прибыльным мероприятием, как для антерпринеров, так и для участников, собирали полные залы, и чаще всего назывались в афишах «Олимпиадами» по аналогии с греческими играми. Важнейшую роль в успехе выступления играла манера чтения, актерская подача стиха.
Необходимо отметить, что на сцене основные поэтические конкуренты Северянин и Маяковский до этого встречались неоднократно — гастролировали по России:
Чеканно и громоподобно,
Весь мощь, спокойно и без спазм
Нервических, по залу хлещет
Бас Маяковского. Как я
Стихи читаю, знает точно
Аудитория моя:
Кристально, солнечно, проточно.
Если кто-то из заявленных поэтов по каким-то причинам не мог лично участвовать в чтении, за него это делал приглашенный артист.
Трудно предугадать, в каком направлении развивалась бы поэзия Северянина и как долго не ослабевал к ней читательский интерес, если бы не Первая мировая война и последовавшая за ней революция, спровоцировавшая кровавую Гражданскую войну в России, голод, разруху, тиф… Спрятаться от действительности в выдуманной стране —Миррэлии — поэту не удалось. В 1916 году он напишет весьма примечательную вещь «Любопытство Эклерезиты»:
— Мама, милая мамочка,
Скоро-ль будет война?
— Что с тобой, моя девочка?
Может быть, ты больна?
— Все соседи сражаются,
Не воюем лишь мы.
— Но у нас, слава Господу,
Все здоровы умы.
— Почему нас не трогают?
Не пленят почему?
— Потому что Миррэлия
Не видна никому.
— Почему ж наша родина
Никому не видна?
— Потому что вселенная
Нам с тобой не нужна...
— Мама, милая мамочка,
Плачет сердце мое…
— Различай, моя девочка,
От чужого — свое . . .
— Ну, а что окружает нас?
Кто ближайший сосед?
— Кроме звезд и Миррэлии
Ничего в мире нет!
Совершенно очевидно, что общественный интерес к эго-футуризму в России 1917 сузился до отдельных литературствующих личностей. Горький делает слабые попытки «подкормить» известных литераторов через организованное издательство «Всемирная литература», но бумага для издания и технические возможности публикаций — мизерны. Душевное состояние Северянина находит выход в «Поэзе строгой точности»:
Искусство в загоне, — сознаемся в этом.
Искусство затлила война.
Что делать в разбойное время поэтам,
Поэтам, чья лира нежна?
Дни розни партийной для нас безотрадны, —
Дни мелких, ничтожных страстей.
Мы так неуместны, мы так невпопадны
Среди озверелых людей.
Мы искренно славим паденье престолов
Во имя свободы людской!
Но, если и после царей мы в тяжелых
Раздорах, мы машем рукой!
Союзник царизма — для нас не союзник,
Как недруг царизма — не враг.
Свободный художники зачахнет, как узник,
Попав в политический мрак.
Нами пакостны ваши враждебные будни, —
Мы вечным искусством горим!
Вы заняты «делом», а мы только «трутни»,
Но званьем гордимся своим!
Отправьте ж искусство куда-нибудь к мифу:
Трещит от него материк!
И кланяйтесь в пояс Голодному Тифу, —
Диктатору ваших интриг!
Естественным выходом, а возможно и физическим спасением от голода, для Северянина стал отъезд в январе 1918 года из Петрограда в Эстонию, в своем любимое дачное, но не провинциальное, местечко Тойла.
Я — соловей: я без тенденций
И без особой глубины...
Но будь то старцы иль младенцы, —
Поймут меня, певца весны.
Я — соловей, — я сероптичка, —
Но песня радужна моя.
Есть у меня одна привычка:
Влечь всех в нездешние края.
Я — соловей! на что мне критик
Со всей небожностью своей? —
Ищи, свинья, услад в корыте,
А не в рулладах из ветвей!
Я — соловей, и, кроме песен,
Нет пользы от меня иной.
Я так бессмысленно чудесен,
Что Смысл склонился предо-мной!
Сегодня трудно сказать, кому в голову пришла «своевременная» идея в феврале 1918 года провести в Политехническом музее поэзовечер, завершившийся стихийной коронацией поэта.
Заочная «Прогулка короля», правда пока еще самопровозглашенного, была начата Северяниным еще в 1911 году:
Паутинкой златно перевитой
Веселеет полдневный лесок.
Я иду с прицессовою свитой
На горячий моревый песок.
Свидетельства современников о процедуре избрания короля поэтов отрывочны и крайне противоречивы. Согласно одним воспоминаниям председательствовал на «поэзовечере» известный критик П.С. Коган, по другим — и в это в духе футуризма — клоун В.Л.Дуров. Кто-то воспоминает, что Северянин был в ударе и мастерски читал новые стихи, другие утверждают, что поэт сумел приехать лишь к концу вечера и невыразительно прочел несколько старых поэз.
Вероятнее всего избрание Северянина королем поэтов было спонтанным мероприятием, спровоцированным группой его фанатичных поклонников. Некоторые отмечают участие в «церемонии» Маяковского, другие утверждают, и это больше похоже на правду, что даже «шутовской» успех Северянина был крайне неприятен Маяковскому и вызвал его протестное чтение со стола жюри.
Так или иначе 27 февраля 1918 года зал Политехнического музея переполнила публика, а вечер завершился коронацией миртовым венком, купленным в ближайшем похоронном бюро. Звание присуждалось на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Желающим были розданы листки бумаги для письменной подачи голоса в пользу того или иного кандидата.
Следует отметить, что Валерий Брюсов, Вячеслав Иванов, Андрей Белый участвовать в вечере отказались и фаворитами зала стали футуристы. Их шумно приветствовала молодежь. Известные и никому неведомые поэты сменяли друг друга на эстраде. Выступил Владимир Маяковский, нимало не смущаясь тем, что его революционные стихи не вяжутся с претензией на звание короля, то есть монарха, хотя бы поэтического. В заключение программы читал Игорь Северянин. Он вырос на эстраде в черном длиннополом сюртуке и исполнил стихи в присущей ему поюще-отстраненной манере.
Кубофутуристы стремились быть художниками-модернистами в слове, а Игорь Северянин стремился быть футуристом в мелодии: «Я – композитор: в моих стихах чаруйные ритмы». Звуковое начало характеризует почти все стихи, или поэзы, Северянина и зачастую задает тему написанному.
Слушали Северянина в полном молчании, вероятнее всего завороженные энергией ритмов и мелодикой строф. После процедуры подсчета поданных голосов было объявлено: королем поэтов избран Игорь Северянин. Второе место занял Владимир Маяковский, третье – Константин Бальмонт. К своему избранию Северянин отнесся серьезно, считая эту коронацию пик своей всероссийской славы. Вот с каким «Рескриптом короля», лично написанным монархом по традиции Российской империи, Северянин обратится к «подданным»:
Отныне плащ мой фиолетов,
Берета бархат в серебре:
Я избран королем поэтов
На зависть нудной мошкаре.
Меня не любят корифеи —
Им неудобен мой талант:
Им изменили лесофеи
И больше не плетут гирлянд.
Лишь мне восторг и поклоненье
И славы пряный фимиам,
Моим — любовь и песнопенья! —
Недосягаемым стихам.
Я так велик и так уверен
В себе, настолько убежден,
Что всех прощу и каждой вере
Отдам почтительный поклон.
В душе — порывистых приветов
Неисчислимое число.
Я избран королем поэтов —
Да будет подданным светло!
Ни один из последующих поэтических вечеров, где б он ни проходил – в маленькой Нарве, Тарту, Таллине или в Париже, – не принес Северянину той радости, что дал ему московский триумф.
Высокий титул «Короля поэтов» был вынесен на обложку сборника стихов поэзоконцерта, изданного в 1918 году.
Насколько серьезно относился Северянин к избранию королем поэтов можно судить по стихотворению 1919 года «Самопровозглашение»:
Еще семь дней, и год минует, —
Срок «царствования» моего.
Кого тогда страна взыскует:
Другого или никого?
Где состоится перевыбор
Поэтов русских короля?
Какое скажет мне спасибо
Родная русская земля?
И состоится ли? — едва ли:
НЕ до того моей стране —
Она в мучительном развале
И в агоническом огне.
А потому я за неделю
До истеченья срока сам
Се злые цели обесцелю,
Вернув «корону» москвичам.
Я отрекаюсь от порфиры
И, вдохновляем февралем,
За струнной изгородью лиры,
Провозглашаюсь королем!
Ситуация в России 1918-1920 годов — голод, разруха, гражданская война — способствовали решению «короля поэтов» переждать смутные времена в тихой Эстонии, которую он облюбовал много раньше и где жил по долгу, начиная с 1912 года.
Эстонские поэзы отчаяния
Ситуация в России 1918-1920 годов — голод, разруха, гражданская война — способствовали решению «короля поэтов» переждать смутные времена в тихой Эстонии, которую он облюбовал много раньше и где жил по долгу, начиная с 1912 года.
Однако, 24 февраля 1918 года Эстония была провозглашена республикой, а в марте 1918 года оккупирована немецкими войсками. Пусть поэта в Тойла полон злоключений: немецкий двухдневный карантин в Нарве, отправка по этапу в переполненном товарном вагоне вместе с другими беженцами в Таллинн для временной регистрации, и только спустя месяц Северянин оказался в Тойла.
Свою путь-дорогу в Эстонию поэт опишет в стихотворении «По этапу», датированном 14 марта 1918 года:
Мы шли по Нарве под конвоем,
Два дня под «арестом» пробыв.
Неслась Нарова с диким воем,
Бег ото льда освободив.
В вагоне заперты товарном
Чрез Везенберг и через Тапс —
В каком-то забытьи кошмарном,
Все время соушали про «шнапс».
Мы коченели. Мерзли ноги.
Нас было до ста человек.
Что за ужасные дороги
В не менее ужасный век!
Прощайте русские уловки:
Въезжаем в чуждую страну…
Бежать нельзя: вокруг — винтовки.
Мир заключен, но мы в плену.
На вопрос является ли он беженцем или эмигрантом с 1918 года Северянин ответил, что он приобрел статус «дачника», который «рад каждому, кто рад мне».
В «Наболевшем» поэт четко определил свою гражданскую и общечеловеческую позицию:
Нет, я не беженец и я не эмигрант, —
Тебе, родительница, русский мой талант,
И вся душа моя, вся мысль моя верна
Тебе, на жизнь меня обрекшая страна.
Мне не в чем каяться, Россия, пред тобой:
Не предавал тебя ни мыслью, ни душой…
Вскоре 2 февраля 1920 года республики РСФСР и Эстония подписали мирный договор о взаимном признании независимости Эстонии, а «дача» поэта юридически оказалась вне пределов России и в 1921 году поэт принял эстонское гражданство.
В Эстонии король поэтов быстро утратил всероссийскую славу, бестенденциозный менестрель шампанского и грез оказался ненужным новому времени и новой России.
Позиция политической индифферентности поэта начала эстонского периода отчетливо выражена в стихотворении «Крашенные» 1919 года. Не оправдал поэт надежд не только советских властей, но и эмигрантских кругов, ожидающих резкой критики большевистской власти.
В период с 1919 по 1923 годы Северянин выпускает девять малотиражных поэтических книг, преимущественно в Эстонии и Германии, в том числе «Эстляндские поэзы», «Падучая стремнина», «Трагедия Титана», «Вервена», и другие, но они оказываются никому ненужными, ни за границей, где поэта не знают, ни в России, где поэта в вихре политических событий успели основательно забыть.
Однако поэт устанавливает связи с эстонскими коллегами по перу, главным образом из литературной группы «Сиуру», занимавшей в двадцатых годах ведущие позиции в эстонской поэзии. 25 мая 1919 года при поддержке сиурусцев был организован прошедший с большим успехом поэзовечер Северянина в Тарту, завершившийся товарищеским ужином и получившим значительный резонанс в прессе. Успех выступления помог наладить контакты с тартуским издательством «Одамеэс», которое выпустило в свет три сборника его стихов: «Crèmedes violettes» (1919), «Puhajogi» (1919) и «Вервэна» (1920), отзывы о которых появились в эстонской печати.
С 1921 года начинаются гастрольные поездки Северянина за границу, а стихи появляются на страницах зарубежных изданий, преимущественно в Берлине. Первую и единственную книгу переводов эстонского поэта Х. Виснапуу «Amores» удается издать в Москве в 1922 году.
Север Северянина. Поэза шестая
Поэзия Северянина абсолютно автобиографична, настолько, что кроме изначально написанных в жанре автобиографических романов в стихах «Роса оранжевого часа» (поэма детства в трех частях, 1925 год), «Падучая стремнина» (юность, роман в двух частях, 1922 год), «Колокола собора чувств» (рассказ в трех частях о турне поэтов 1914 года с Маяковским и Баяном, 1925 год), «Рояль Леандра. (Lugne)» (роман в строфах, панорама художественной жизни Петербурга, 1935 год), судьбу поэта, включая наиболее значимые в его жизни события, развитие любовных отношений и утрату близких, оценку географических локаций и мест пребывания легко можно проследить по его стихам разных лет.
Север — в широком смысле суровый край героических людей, величественной природы, гордого вдумчивого уединения — настолько привлекал Игоря Лотарева, что не только был выбран в качестве псевдонима, но и послужил творческим толчком для создания десятков стихотворений и поэм: «Тоска по Сканде» и «Балтика» («Балтийская поэза») в 1913 году, «Балтийсике кэнзели», «Эстляндская поэза», «Вервэна», «Рондель белой ночи», «Прелюдия» в 1914 году, «Поэза о Гогланде» и «Поэза маленькой дачи» в 1915 году, «Эст-Тойла», «Опять вдали», «Ах, есть ли край», «Ревель», «Нарва», «Юрьев», «В хвойной обители», «Привет Эстонии», «Край благословенный», «Норвежские фиорды» в 1918 году:
Я — северянин, и фиорды
Норвежские — моя мечта,
Где мудро, просто, но и гордо
Живет Царица Красота.
Северянин продолжает и развивает скандинавскую тему в русской литературе, начатую Брюсовым, Блоком, Бальмонтом, Сологубом. Мир прекрасной Ингрид и короля Эрика (Сказание об Ингрид) Миррэлия — вневременной и умышленно слабо локализованный мир Севера вообще 1915 года, «Койт и Эмарик», 1916, «Амфора Эстляндская».
Рецидивы превалирующей балто-скандинавской концепции в поэзии Северянина после 1918 года проявляются все реже. Новая концепция Эстонии складывается в сборниках «Соловей», «Вервэна», «Менестрель», «Фея Eiole», поэт отказывается от старой романтической концепции в угоду реальной Эстонии, которая вначале кажется поэту прибежищем от всеобщего бедлама: «Краем благословенным хлеба и картофеля, который спас поэта от голода».
Который день? Не день, а третий год, —
А через месяц — даже и четвертый, —
Я в Эстии живу, как в норке крот.
Головокружный берег моря крут,
И море влажной сталью распростертой
Ласкается к стране, где — мир и труд.
Я шлю привет с эстийских берегов
Тому, в ком обо мне воспоминанье,
Ка о ловце поэзожумчугов.
Пусть бьется мир, как некий Громобой. —
Тиха моя тенистая веранда.
О, Балтика, о, Сканда! Я с тобой!
Позднее характер восприятия Эстонии естественно меняется до умеренно реалистичного, которое замещает постоянная ноющая и разрывающая душу тоска по Родине:
Ты потерял свою Россию.
Противоставил ли стихию
Добра стихии мрачной зла?
Нет? Так умолкни: увела
Тебя судьба не без причины
В края неласковой чужбины.
Что толку охать и тужить —
Россию нужно заслужить!
Эстонские поэзы любви. Мария или Фелисса?
Повествование о судьбе Северянина в эстонский период его жизни, начиная с 1918 года, было бы неполным без упоминания главных муз поэта. В Тойла, в которой он еще с 1912 года снимал в качестве дачи полдома, принадлежавшего местному плотнику Михкелю Крууту, поэт приехал со своей гражданской женой Марией Васильевной Волнянской — исполнительницей цыганских романсов, матерью Наталией Степановной Лотарёвой, няней Марией Неупокоевой (Дур-Маша), бывшей гражданской женой Еленой Семёновой и дочерью Валерией.
Еще в мае 1915 года в «Поэзе маленькой дачи» Северянин напишет:
Я — в Эстляндии светлой, с воплощенной мечтою!
У меня есть поэзы; мне незримо поют
Тетраццини и ветер… Потому то не стоют
Все заботы земные дачи маленькой — Крут!
Какое-то время многочисленное семейство существовало за счёт гонорара за участие «в выборах короля поэтов» и заработков М. Волнянской. В отношениях с Марией Васильевной, казалось бы, ничто не предвещало беды. В стихотворении-посвящении Волнянской — «Музе музык» — датированном 13 марта 1918 года, читаем:
Не странно ли, — тринадцатого марта,
В трехлетье неразлучной жизни нашей,
Испитое чрез край бегущей чашей, —
Что в Ревель нас забрасывает карта?
Мы в Харькове сошлись и не в Иеве ль
Мечтали провести наш день интимный?
Взамен — этап, и сквозь Иеве, в дымный
Холодный мрак, — и попадем в Ревель.
Придется ли нам встретить пятилетье
И четверть века слитности — не знаю.
Но знаю, что никто-никто иная
Не заменит тебя, кого не встреть я…
Встреч новых не ищу и не горю
О прежних, о дотебных, — никакие
Соблазны не опасны. Я целую
Твое лицо открытое, Мария.
Концертную деятельность в Эстонии поэт начинает 22 марта 1919 года с концерта в Ревеле в Русском театре: в первом отделении выступают Стелла Арбенина, Г. Рахматов и В. Владимиров, во втором отделении — Игорь Северянин.
В мае 1921 года Северянин вместе с Марией Волнянской (Домбровской) ездил по эстонским докторам — ухудшилось состояние ее здоровья. Северянин писал Августе Барановой 5 июня 1921 года: «Весь май прошел в поездках по Эстии — по докторам, т. к. здоровье Марии Васильевны весьма расшатано за последние годы. Она всегда-то была малокровна и слаба, перенесенные же за это трехлетье невзгоды сильно отразились на ней. Теперь мы на днях вернулись из Дерпта (я дал там попутно концерт)».
Летом в письмах Барановой Игорь Северянин сообщал: «...с 11-го марта по 29 апреля мы с Марией Васильевной уезжали из Эстии — сначала были в Риге, а из Латвии проехали в Литву, где дали вечера в Ковно и Шавляве. В Ковно прожили 27 дней. Всего же за это время дали 3 вечера (1 в Риге). В январе мы уже один раз побывали в Риге, где было тогда дано 2 концерта».
Но уже осенью 1921 года Игорь Северянин и Мария Волнянская расстались — сердце Северянина тянулось к Фелиссе Круут, о которой судя по стихам, написанным в 1915 году, посвященным молодой девятнадцатилетней девушке, поэт не переставал думать с теплом и трепетом:
В письме Августе Барановой от 13 октября 1921 года Северянин признался:
«Со мной в Берлин едет эстийская поэтесса Фелисса Крут [так!], моя невеста. Она — девятнадцатилетняя очаровалка. Мария Васильевна, за семь лет не пожелавшая меня понять и ко мне приблизиться, снова одинока. Я жалею ее, но виноватым себя не чувствую. Вы знаете сами, что давно уже все шло к этому. Жить с поэтом — подвиг, на который не все способны. Поэт, пожертвовавший семью годами свободы своей во имя Любви и ее не обретший, прав прекратить в конце концов принесение этой жертвы, тем более что никому она и не нужна, ибо при «нужности» была бы признательность и более бережное отношение. Я благодарен Балькис за все ее положительные качества, но одно уже отрицательное — осуждение поэта — изничтожило все хорошее».
После разрыва с Северяниным Мария Волнянская, по одним сведениям, вернулась в СССР, по другим — осталась в Ревеле и выступала в кабаре.
Время расставания с Марией Волнянской совпало с тяжелым событием: 13 ноября 1921 года в возрасте семидесяти шести лет умерла мать Северянина Наталья Степановна Лотарева (Шеншина), последняя из родных ему людей. Она была похоронена в Тойле:
Мамочка моя ненаглядная,
Побудь немного жива:
Ведь мною еще недосказаны
Все нежные тебе слова.
О единственно-единственная,
Не заменимая здесь никем!
Перед жизнью твоей драгоценною
Так ничтожно величье поэм.
Образовавшуюся пустоту в какой-то степени помогла преодолеть вспыхнувшая с новой силой любовь к Фелиссе Круут с которой поэт венчается в Успенском соборе Юрьева 21 декабря 1921 года. Ради замужества лютеранка Фелисса приняла православие; это был единственный официальный брак поэта с женщиной, с которой свяжет свою судьбу на четырнадцать лет и которая вскоре родит ему сына, крещёного Вакхом. Феллисочке Северянин посвятит книгу стихов «Менестрель»:
Моя Фелиссочка! Моя красавицы!
Тебе, Любимая, мой «Менестрель»,
Всему изыскному должна ты нравиться,
Моя Фелиссочка, — моя свирель!
Тебе лишь сладко мне сказать «Невесточка», —
Здесь браконенависть — браколюбовь…
О. символ Эстии, ребенок — Эсточка,
С тобою молодость познал я вновь!
Роль Фелиссы Круут в работе Северянина над переводами эстонских поэтов, который несмотря на долгие годы проживания в Эстонии не сумел выучить эстонского язык, бесценна. Именно Фелисса, как носитель языка, готовила подробные и точные подстрочники на русском языке, по которым работал Северянин.
Цвела сирень, и я сказал Фелиссе:
«Руке моей не только брать перо!»
И отвечала мне она остро:
«Цветет сирень — и крупная и бисер»
Ночь нервная капризна и светла.
Лобзанья исступленнее укуса…
В тебе так много тонкости и вкуса.
Цвела сирень, — у нас цвели тела.
Осенью 1922 года вместе с молодой женой поэт отправляется в Берлин, где в октябре-ноябре состоится целый ряд его выступлений. В эти годы поэт задумывается о возвращении в Россию, чему способствуют общение с Маяковским и переписка с дальней родственницей А. Коллонтай. В 1922-1923 годах завершается перелом в творческом стиле и подаче стихов — вместе с изменением поэтики меняется и манера ее прочтения. Северянин больше не распевает свои поэзы, а декламирует их. Мы вернемся к месту нашей встречи,
Где возникли ласковые речи,
Где возникли чистые мечты,
Я. увидев нашей встречи место,
Вспомню дни, когда была невеста,
Ты, моя возлюбленная, ты!
(Берлин, 14.12.1922).
Во время многочисленных выступлений за границей Фелисса Крут не только сопровождает мужа, но и участвует в его выступлениях: Северянин включат в программу блок стихов эстонских поэтов, которые читает на русском языке, а Фелисса в оригиналах на эстонском.
Эстонские поэзы любви. ИрБор
Параллельно теплым супружеским с Фелиссой развиваются отношения Северянина с поэтессой Ириной Борман (псевдоним ИрБор), живущей неподалеку от Тойла на даче в крохотном поселке Шмецке, тесно примыкавшем к курорту Усть-Нарва со стороны Силламяэ, сначала в виде дружески-приязненных.
В описи архива Российской государственной библиотеки за №915 хранятся письма Игоря к Ирине Константиновне Борманн (1901 - 1985), участнице таллиннского литературного объединения «Цех поэтов», которая была многолетним адресатом и корреспондентом поэта. В комплексе за 1929 - 1932 годы сохранилось 15 писем, автографов чернилами, включая планы-чертежи местности с изображением дороги к поселку Тойла, где в это время жил поэт. Планы выполнены рукой И. Северянина, черной и красной тушью.
В сборнике «Очаровательные разочарования» с большой долей вероятности этим отношениям посвящен микроцикл стихотворений «У маяка». В первом стихотворении «Бей, сердце, бей...» находим важные подробности:
Бей, сердце, бей лучистую тревогу! —
Увидеть бы
Ту, для кого затрачу на дорогу
Весь день ходьбы...
Я в солнечное всматриваюсь море
И — некий знак —
Белеет в сентябреющем просторе
Ее маяк.
Спущусь с горы и к вечеру на пляже
Уж буду с ней,
Чтоб целовать уста, каких нет слаще
И горячей!
В стихотворении «Ты вышла в сад» поэт обращается все к той же неизвестной:
Я вижу твой, как мой ты видишь берег,
Но — заколдованы на берегах —
Ты не придешь кормить моих форелек,
А я — понежиться в твоих цветах.
Оба стихотворения написаны в Тойла в сентябре 1930 года, за месяц до начала первой поездки в Югославию и дают нам совершенно точную географическую подсказку: пеший поход по маршруту Усть-Нарва — Тойла для хорошего ходока вещь вполне достижимая. «Спущусь с горы и к вечеру на пляже» — поселок Тойла расположен вдоль крутого обрыва над берегом моря, но в сторону Усть-Нарвы берег постепенно понижается. В сборнике «Классические розы» помещено датированное 29 августа 1930 года посвящение Ирине Борман:
Я проснулся в слегка остариненном
И в оновленном — тоже слегка! —
Жизнерадостном доме Иринином
У оранжевого цветника.
И пошел к побережью песчаному
Бросить к западу утренний взор,
Где, как отзвук всему несказанному,
Тойла в сизости вздыбленных гор.
В «Стихах сгоряча» варьируется знакомый нам мотив — взгляда через море. Еще один след все того же возможного романа — стихотворение «Так возникают стихи...», написанное в 1928 году в Тойла. Игорь-Северянин включил его в рукопись сборника «Лирика». Вероятно, это стихотворение имело и для него, и для Фелиссы (жены поэта) особое значение:
За утренним сидим ли чаем,
Идем ли к морю на песок,
Друг друга часто огорчаем
И горько серебрим висок...
Хотя любовь цветет сиренью
И крепче выдержанных вин,
Ты предаешься подозренью,
В моих поступках ищешь вин...
Напрасно! Если я с тобою,
Не все ли, друг, тебе равно:
Исполнен ли я Голубою
Иль с Розовой живу давно?..
К чему же вечно уверенья?
Но грустно мне, что, может быть,
Чтоб жизнь вдохнуть в стихотворенья,
Я должен что-то умертвить...
В марте 1932 года поэт сообщает Ирине Борман:
«...Фишенька редкостно-порядочный, тонкий, любимый и любящий человек. Она все видит, бедная, и мучается, в свою очередь. Пишите, Ирушка, чаще и, если что-нибудь более интимное и откровенное, адресуйте на «нее»: жена может расстроиться иногда из-за пустяка, стойко перенося зачастую более серьезное. Дайте мне Ваши ручки — пусть я ласково и длинно поцелую их. Хорошие ручки: надежные, испытанные, понимающие. Стареющий поэт (как это жутко звучит!) все еще преисполнен любви к миру, людям и молодым женщинам. И это, думается, так понятно, так неизбежно, так нужно!».
Поэзы. Не прощенная и не возвращенная
В 1925 году при издании автобиографической поэмы «Колокола собора чувств» Северянин анонсирует проспект своего Полного собрания сочинений из 23 полновесных томов. Семь из них так никогда и не увидели свет: «Ручьи в лилиях», «Предцветье», «Настройка лиры», «Литавры солнца», «Взор неизмеримый», «Рассказы в ямбах», «Спутники солнца».
В 1931 году в Белграде Северянии выпустил сборник стихов «Классические розы», обобщивший искания себя и формы последних лет. С 1935 года поэт живет в основном в Таллине и Усть-Нарве, не расположен к сочинению новых стихов и занимается (вполне естественное занятие для зрелого поэта, в определенном смысле утратившего новизну чувств и образов), преимущественно, переводами эстонской поэзии: В.Адамса, Х. Тальвика, Алексиса Раннита (Rannit, настоящее имя Долгошев Алексей Константинович), М. Ундера и других. Но поэт — есть поэт, и рецидивы любви с ее острым чувственным восприятием для него характерны:
Она разлюбит. Она забудет.
О, как я знаю, что это будет!
Мне будет странно, Пожалуй, стыдно.
Чуть-чуть туманно. И так обидно.
Потом утешусь. И сам забуду,
Ах, так со всеми. Ах, так повсюду.
Потом другую — уже другую? —
Я так же ласково поцелую.
И та разлюбит. И та забудет.
Зачем я знаю, что это будет?
(1 августа 1934 года, Тойла).
Школьную учительницу Веру Борисовну Коренди (урождённую Запольскую, по мужу Кореневу) поэт называл «женой по совести». По рассказам Фелиссы, после возвращения поэта из Кишинёва В. Коренди развила бурную активность: засыпала поэта письмами, требовала встреч, угрожала самоубийством. 7 марта 1935 года наступила развязка: ссора, после которой Фелисса попросила поэта оставить ее дом. Живя с Коренди, поэт регулярно писал жене покаянные письма и умолял её о возвращении, при этом не забывая о поэтических дифирамбах в адрес Веры, таких, например, как в стихотворении 1940 года «Последняя любовь», опубликованном с посвящением Вере Запольской:
Ты влилась в мою жизнь точно струйка Токая
В оскорбляемый водкой хрусталь.
И вздохнул я словами: «так вот ты какая:
Вся такая как надо». В уста ль
Поцелую тебя иль в глаза поцелую, —
Точно воздухом южным дышу.
И затем, что тебя повстречал я такую,
Как ты есть, я стихов не пишу.
Когда в свою очередь Вера Коренди узнала о существовании покаянных писем в адрес официальной жены Фелиссы, то обратилась письменно в Эстонский литературный музей с категорическим требованием изъять эти, якобы «лживые письма» и передать ей для уничтожения.
Тем временем политическая ситуация существенно изменилась: 22 июня 1940 года Государственная дума Эстонии приняла Декларацию о вступлении в состав Советского Союза, а 6 августа Эстония была включена в состав СССР. О возможности возвращения в Россию поэт всерьез задумывался в тридцатые годы. В «Наболевшем», датированным 1939 годом, читаем такие его сокровенные размышления:
Нет, я не беженец и я не эмигрант, —
Тебе, родительница русский мой талант,
И вся душа моя, вся мысль моя верна
Тебе, на жизнь меня обрекшая страна.
Мне не в чем каяться, Россия, пред тобой:
Не предавал тебя ни мыслью, ни душой,
А если в чуждый край физически ушел,
Давно уж понял я, как то нехорошо.
И уж не поздно л вернуться по домам,
Когда я сам ужу давным-давно не сам,
Когда чужбина доконала мысль мою,
И — как, Россия, я тебе и что спою?
Восстановление советской власти в Эстонии поэт принял восторженно-патетически, и даже откликнулся в 1940 году приветственными стихами «Привет Союзу» и «В наш праздник»:
Наш дух навсегда овесенен,
Мы верим в его торжество.
Бессмертный да здравствует Ленин
И Сталин — преемник его!
Советские журналы «Октябрь» и «Красная Новь» публикуют несколько новых стихов Северянина, который начинает затянувшиеся переговоры с Гослитиздатом об издании в СССР сборника стихов уже на пороге войны. С началом Великой отечественной войны и вступлением немцев в Эстонию Северянин обращается с просьбой к Калинину об оказании помощи в его эвакуации в СССР, однако ответа на свою просьбу поэт уже не дождался: 22 декабря 1941 года в Таллине Северянин ушел в лучший из миров с диагнозом — сердечная недостаточность.
На могильной плите поэта, похороненного на Александро-Невском кладбище Таллина, вырезаны строки эпитафии:
«Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!»
из его известного стихотворения «Классические розы» — написанного под влиянием и по мотивам знаменитого стихотворения Ивана Петровича Мятлева 1843 года:
Как хороши, как свежи были розы,
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!
В ее очах — веселье, жизни пламень;
Ей счастье долгое сулил, казалось рок
И где ж она? в погосте белый камень,
На камне — роз моих завянувший венок.
Негодующую реакцию Северянина на происходящее и невозможность возврата в СССР можно понять, однако следует принять во внимание то факт, что поэт уезжал в Эстонию из дореволюционной, но уже грозовой России на этапе крутого общественного перелома, а ожидания признания, дифирамбов и возвращения пришлись на время совсем другой страны — советской, вступившей в суровую войну с немецким фашизмом. Решения о возвращении знаменитых писателей из эмиграции в 30-ые годы (Горький, Куприн и другие) принимались на уровне Политбюро и согласовывались лично Сталиным, о чем свидетельствуют архивные документы, при этом прагматически рассматривался вопрос о полезности таких возвращений и определялась, что называется, цена вопроса — предоставление жилья, обеспечения санаторно-курортным лечением, возможность издания книг. Определяющей для принятия положительного решения являлась оценка политической полезности советскому обществу, в том числе публикаций книг или даже собраний сочинений. Вероятнее всего, нужных аргументов в случае с вопросом о возвращении Северянина, найдено не было, да и военное время наложило отпечаток на возможность устройства судьбы русского поэта.
И как тут не вспомнить северянинские:
Когда чужбина доконала мысль мою,
И — как, Россия, я тебе и что спою?
Разрабатывая редкие формы стиха (рондели, секстины), изобретая новые (миньонет, кэнзель), Игорь Северянин неизменно оставался в границах русской поэзии, ее традиций и эволюционного развития в XX веке. Даже самые скандальные его строчки, ставшие притчей во языцех и возвращающие нас к истокам эго-футуризма, сводятся к извечной триединой проблеме: поэт о себе, поэт в себе, поэт в обществе.
Интерес к поэзии Северянина в СССР и России менялся по синусоиде: периоды подъема сменялись годами почти полного забвения, но никогда этот интерес не исчезал полностью, так как благодаря своей естественности его поэзия была не только формой самовыражения, но и формой существования в нашем бренном мире, определенной степенью бесспорного таланта поэта и его индивидуальности.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге