И это все о нем

Властителю

Но нет.

Не раньше, чем через тысячу лет.

Мир поорет, но не умрет.

Доживет.

И снова Благая Весть —

«Я здесь»,

И снова легко вздохнет мир,

Снова на троне алмазный кумир.

Новый исход.

Новая Припять.

Брошенный мир —

Как его прихоть.

Снова сумерки времен,

Посмотри,

Мир без тебя опять обречен.

Ф. Э. Дзержинскому

В школьных моих тетрадках, В тайных, незримых порядках, На алмазном песке, чистом снеге, Дышит имя твое в вечной неге.

И на всех прочтенных страницах, Правде улыбнувшихся лицах, И на всякой руке, мне открытой, Твое имя любовью сокрыто.

И по камню, бумаге — золою, А по отзвуку детства — мечтою, И под криком, и над тишиною, Я пишу всюду имя твое.

Оно есть в чудесах полуночных, В правдах жизни, и зримых, и точных, На убежищах разоренных, На губах всех счастливых влюбленных.

На разлуках и на расставаньях, На признаньях в любви и свиданьях. Ради жизни и смерти забвения, Пульс времен берегут поколенья.

Чтоб вздохнуть опьяненно и сладко, Чтобы сердце сдавила разгадка Смысла вечности, смысла призванья, Завершения и начинанья.

И на обороте сознания, Когда после бед я дышу, Одной лишь надеждой, без памяти, Имя твое я пишу. И силой единого слова, Я жить начинаю по-новому.

Я — есть, чтоб знать, чьего ты рода, Чтобы назвать тебя — Свобода.

Ф. Э. Дзержинскому

Я хотел бы жить с тобой в девятьсотом, Мыслью твоей свободного будущего, Когда мир утопал в нечистотах И рассуждал о прогрессе, с видом сведущего.

Я бы шел за тобой в пятом, Тонул в реке, бежал из ссылок, Помогал бы ломать хребет проклятый, Выгребая рабочих из нищеты и бутылок.

Я бы охотно замерз в шестом, Той парижской промозглой ночью, Когда ты до рассвета говорил с Ильичом, Сливая пути ваши честно и точно.

Я бы мыл камеру в феврале, Носил на прогулки больных и нервных, Когда Френкель знамя твое несла по Земле — Я отступил бы, чтоб ты вышел первым.

В кабинете стелил бы и грел кровать, Врал про картошку с салом, Зачистил бы Сталина и Махно, Наверное, меня бы прозвали кровавым.

Я не верил бы в честное слово гнилья, И Краснов не взорвал бы дороги, Ленин б до выстрела задушил Каплан… У нас были бы другие тревоги.

В двадцать четвертом, не в двадцать шестом, Мы бы ушли вместе и сразу Запаяв Вселенную в сталь и бетон, Чтоб сияла подобно алмазу.

Мне досталось лишь эхо от жизни земной, Память и письма сердца алмазного, И имя, на которое столько лилось — Любовного, чистого, грязного.

Я живу с тобой в сердце и в Вечности, Мыслью твоей свободного настоящего, А мир снова утопает в нечитотах, Рассуждая о прогрессе с видом слизня дрожащего.