Хроники ночного приграничья

Ночь ещё черна

Апрель. Ещё черна небесная криница,

и звёздный лёд в ней гомогенно растворён.

Ночь — как печать на сомкнутых страницах,

хранит молчанье звонких давешних времён.

Она ещё темна (на черни той обломках

родится в белой ночи песня соловья).

И холодна (и этот холод тонкий,

как серебро на хрупкой кромке бытия).

А тишина — не апатичная пассивность,

Не мир, не беззаботный сон под чёрною водой.

В ней скрыта раскалённая лабильность,

как в туче дремлет гром, и молния, и ливень грозовой.

Звезда дрожит. И в этом малом знаке —

вся философия.

Мерцая, не сгореть?

Быть тусклым огоньком в сгущающемся мраке,

и тьму в бою не побеждать, а постепенно одолеть?

Сон в апрельскую ночь

Мне сон пришёл в ночи́, смятенья вестник,

в плаще из пепла, с лампой без огня.

И дрогнул воздух, хрупкий, бестелесный,

и тьма взглянула пристально в меня.

Я пробудилась. Комната молчала.

Часы, как капли, падали во мглу.

И тонкая, как лезвие, сначала

тревога заскрипела по стеклу.

Был то кошмар? Нет у меня сомненья.

Но сны не говорят на нашем языке.

Они плетут из знаков отраженья,

как звëздный след в полночной вышине.

То не рассказ, а смутное касанье,

не приговор, не явственная весть.

Лишь тень от тени, зыбкое мерцанье

того, что суждено. Или что есть?

Пускай неясен смысл его суровый,

пусть нерв дрожит, как дряблых виршей слог,

предупреждённый есть вооружённый,

он видит дальше собственных тревог.

Ночь в городе

Ночь в городе — лишь половина сна,

Лишь половина тьмы у изголовья.

В стекле домов пульсация безмолвья,

Ночь в городе — лишь половина сна.

Ночь в городе — лишь половина тьмы,

И сон наполовину только снится.

В стекле домов дрожат немые птицы,

Ночь в городе — лишь половина тьмы.

Здесь слишком много дум и ни глотка покоя,

Как будто воздух стал тяжёлым, неживым.

Бетонный улей дышит сумраком своим,

Здесь слишком много дум и ни глотка покоя.

Здесь мысли, как титановые спицы,

Мелькает круг бессонной кутерьмы;

Мне в камне тесно, будто жизнь — взаймы,

Здесь мысли, как титановые спицы.

Я слушаю, как свет сочится из витрин,

Как фонари слепые стерегут дорогу,

И сердце апатично бьётся понемногу.

Я слушаю, как свет сочится из витрин.

Бетонный улей цепко держит взаперти

Мой хриплый вдох, мой шаг, моё молчанье.

И фонари горят, как позднее прощанье,

Бетонный улей цепко держит взаперти.

Но ждёт меня на берегу иная суть —

Мой немудрёный дом под тихими ветвями.

Там ночь полна и звёздами, и снами,

И можно будет заново вздохнуть.

Ночь входит в дом

Ночь входит в дом, как каверзный вопрос,

и ставит у порога чашу мрака,

и в зеркале её дрожит небесный плёс,

и стынет воздух, в нём повисла влага.

Над крышей — звёзд алмазное зерно,

рассыпанное чьей-то барской волей.

И серп луны, как хрупкое звено

меж тем, что было, и грядущей болью.

Тревога в тишине едва слышна,

не крик — струна, натянутая туго.

И в си миноре нервная волна

играет молча незатейливую фугу.

В ночи бывает тихое тепло,

что не горит, а длится и хранится.

И в тёмной комнате становится светло

от памяти, сумевшей не разбиться.

Любовь — не пламя, бьющее в стекло,

а жар ладоней в час ночной прохлады,

дыхание, которое легло

на стылый мир, не требуя награды.

Рассвет приходит. Он — не торжество,

В нём лишь ответ, рождённый ранним утром.

Рассеется смятенья колдовство —

И тот ответ покажется нам мудрым.

И всё, что ночь хранила в тишине, —

и холод, и любовь, и эту нежность

луны и звёзд в бездонной вышине, —

вдруг обретает форму и безгрешность.

Меня обманывают ночи

Меня обманывают ночи: их покров

уже не долог, не глубок и не спасает.

Мне кажется, едва на землю сходит их безмолвный зов,

уж утро в стёкла кулаком своим стучит, мне докучая.

Да, ночь была когда-то храмом без часов,

где мысль, как факел, догорала молчаливо.

Я помню, было: тьма несла не страх, но милость без оков,

свободно в ней дышалось, мерно, ровно и счастливо.

Во сне нет ноши дней, ни имени, ни дат,

ни камня на груди, ни счёта пораженьям.

Там время — тихий омут, чёрный пруд, где не звенит набат,

и мысль ещё жива, не искорёжена под тени отраженьем.

Я жажду тишины — не гробовой, не злой,

а той, где мир молчит, как море перед бурей,

где можно раствориться, стать на миг остывшею золой,

пока слепящие лучи не разлились в безоблачной лазури.

Меня обманывают ночи: их покров

уже не щедр на сон, не милует забвеньем.

Они скукожились. Из складок виртуальных тёмных швов

сочится спозаранку бледный свет с холодным нетерпеньем.

Снег в конце апреля?

Лето?

Бросьте!

Рано ещё мечтать о зное.

Готовится наступление ледяное.

Синоптики дружно в рупоры воют:

«Снеговые тучи небо скроют!»

Рано тюльпанам проситься на волю,

Весна рассыплет соль по полю.

Апрель!

Снег?

Белым по чёрному?

Май подождёт в углу покорно?

(Хорошо, если не завалит льдами,

не утонем в сугробах между домами.)

Позднеапрельская румба

Апрель спешит к финалу. Стынет ночь. Уже весна. А мир зачем остужен? Как будто кто-то в звёздный переплёт вложил листы, где май не обнаружен.

Холодный воздух — дымчатый хрусталь — висит в садах над чёрными ветвями, и месяц, как серебряный Грааль, плывёт над невзошедшими полями.

В его луче есть тайна, нет тепла. Он — смутный след, оставленный снегами, как будто чья-то белая стрела застыла между мигом и веками.

И я стою бездвижно у окна. Повисла тьма в стекле оцепенелом. Рефлексия пассивна и бледна, как башня льда над призрачным пределом.

Хотела бы я праздновать рассвет, чтоб колокольчики в душе моей звенели... Но даже радость, словно лунный свет, холодной стала в этой цитадели.

А ночь хранит свой ледяной чертог, и воздух нем, как чуждое заклятье. Апрель уходит без прощанья за порог, уносит ключ к несбывшемуся счастью.

Автопародия

Холодный дождь. Он вовсе не весенний.

Он льëтся каплями расплавленного льда.

Он не смывает горечь потрясений.

Он — антипод палящего огня.

Как с кисти каплют выцветшие краски,

так он вливает монохромность ночи

в апрельский день. И с чувств срывает маски,

и к вечеру мне вялый сплин пророчит.

А ночь придёт, беззвëздная, глухая,

и мухи белые роями запорхают.

И в психоделике сознаньем утопая,

я буду плыть без берега, без края.

Метафоры нанизывая мерно

на нити строк, в борьбе с меланхоли́ей

я выйграю, пусть медленно, но верно,

вооружившись как мечом синестезией.

Метель в конце апреля

В конце апреля ночь снегами побелела.

Не белой ночью стала — то снежинки на стекле.

Весна, смеясь, в свои жестокие играет игры смело.

Вчера ещё вода по жести крыш звенела,

и сад готов был верить птице и грозе...

В конце апреля ночь снегами побелела.

Метель пришла и мглою белой завертела

и ложным светом вилась в неба глубине.

Весна, смеясь, в свои жестокие играет игры смело.

И всё, что тронулось расти, на миг оцепенело.

Черëмуха как будто с такта сбилась в полусне.

В конце апреля ночь снегами побелела.

Зачем — никто не знает. Небо не сумело

ответить внятно ни волне, ни тишине.

Весна, смеясь, в свои жестокие играет игры смело.

Быть может, смысл не в том, чтоб всё цвело и пело,

а в том, что мир не должен клясться новизне?

В конце апреля ночь снегами побелела.

Весна, смеясь, в свои жестокие играет игры смело.

Изменчивый апрель

Апреля финал — не ответ, а мерцающий ключ, едва повернёшь — и замóк уже стал облаками. То снегом швырнёт из зыбучих увесистых туч, то хладное пламя полсолнца повесит над нами. А ветер, как память, истошно меняет местами "быть" или "не быть", имена, очертания кручь.

Изломом погоды апрель говорит о живом, что завтрашний свет не обязан быть тёплым и ясным. Нас учат сады: пробужденье не мыслится сном, чем ближе цветенье, тем воздух тревожней и влáстней. Вся наша судьба — не безличный глагол, а причастье? И если весна так изменчива, может быть, истина в том?

Дайте мне ночь

Я знаю:

апрель — двуликий Янус.

То колет лучами,

однако не греет.

То злющей метелью

вздувает парус,

а то вдруг

жарою внезапной

повеет.

Нафиг прогнозы.

Дайте мне тьму.

Ночь — единственный

честный

союзник.

Я к ней в объятия

нежно прильну,

словно уставший

от паники узник.

Мир — это обман,

и покой —

лишь враньё.

Только в неведенье —

сладость тиши́.

Пусть рукотворное

то вороньё

не потревожит

уснувшей души.

Одна звезда

Одна звезда горит в разрыве туч,

как будто бы надежду обещая.

И свет её — и холоден, и жгуч —

во тьме веков ничуть не угасает.

На ту звезду столетия назад

смотрели люди, путь по ней искали.

Её не мог затмить огонь лампад.

По ней домой шли из далëкой дáли.

Вздымался парус среди буйных волн,

и вëсла деревянные мелькали.

Летел под нею длинный узкий чëлн.

Под ней любили, бились, умирали.

И я смотрю на ту же дальнюю звезду,

и жизнь свою под нею проживаю.

Когда лечу, а иногда едва бреду,

взбираюсь, падаю, встаю — не отступаю.

/Портрет героя подарен Эриком Бауэром/

Веник и мысли

Спокойна ночь была, как чаша без краёв,

Тишь за окном стояла, не колы́шась.

И сад, завесой туч от звёзд отгородившись,

Хранил немой порядок снов и ... дров.

Но утро, сговорившись с пылью слов,

Впустило в голову рой мыслей.

Острых, лишних.

Они кружили в голове, как мыши

Под половицами незыблемых основ.

Взяла я веник, будничный, земной,

Их выметала тщательно к рассвету,

Как мелкий сор, как шелуху теней.

Но тщетно, ведь остался знак немой:

Осадок тонкий, что подобен пеплу.

След истины, что мысль сильней вещей.

Ярость

Море Чёрное — липкая тина. Балтика — в вязкой мазутной жиже. В небе — у́глепластик-техно мëртвой птицей жарко пышет. Гнев в груди рычит мотором. Ярость жжёт глаза укором.

Бубен — прочь, совсем не годен. Меч давайте — дух свободен. Бить буду в щит стальным размахом. Мир пропитан злом и страхом. Тот, кто должен — пусть услышит, Как мой гнев набатом дышит.