Хроники непрожитого завтра

Прикосновения

В хрустальном воздухе простор

дробится эхом на осколки,

я слышу трепет - как узор,

а память колется иголкой.

Так неожиданно остры

прикосновения вселенной —

когда сквозь будней янтари

пробьётся отблеск сокровенный.

В сплетеньях судеб и корней,

в потоке тайных откровений,

мы ищем проблески огней

средь повседневного смятенья.

Вдруг — словно выдох тишины,

всплеск в бездне тёмного колодца:

душа, что прячется во тьме,

в другой душе вдруг отзовётся.

Так ливень падает в траву,

взрывая воздух новой силой,

то, что таилось в тишине,

теперь - у яви говорливой.

Сквозь толщу времени и льда,

сквозь паутину повторений,

прорвётся чистая вода

непрошенных прикосновений.

А ты, подобно древу тьмы,

впитаешь молнию момента,

когда сквозь вечности пласты

пробьётся тайная примета.

И в этот трепетный полёт

вплетутся судьбы и мгновенья,

как будто звёздный разговор

нашёл земное воплощенье.

Квадратное солнце

Квадратное солнце заходит за море,

лучи растворяются в пенной воде.

Какое забавное чудо в просторе —

окружность исчезла в закатной игре.

А я на скамейке с бокалом наливки,

как зритель последний в театре пустом,

смотрю, как светило в неправильной сшивке

скрывается там, где небесный излом.

Мой разум привычный не хочет поверить —

ведь солнце по жизни округлым слывёт!

Но век парадоксов пришёл нас измерить,

и форму принять, что рассудок не ждёт.

Квадратное солнце — примета изъяна,

где правила мира свернули с пути.

И я усмехаюсь, хоть это и странно,

глотая остатки закатной зари.

В эпоху, где логика стала насмешкой,

где правда с абсурдом сплелись в хоровод,

квадратное солнце — не блажь, не потешка,

а новый порядок, что время несёт.

Наш мир раскололся на острые грани,

привычные истины тают как дым.

В эпоху всеобщего мега-обмана

и солнцу пора уже стать угловым.

Потрясающий вопрос

Задумавшись, она меня спросила:

"Япония на шесть часов вперёд...

Так почему бы им не предсказать

всё то, что завтра тут произойдёт?"

Есть люди, для которых сам вопрос

важнее всех ответов на земле.

Их мысли — как внезапный парадокс

реальности в обыденной среде...

Япония молчит, храня секрет,

не выдаст Токио, что ждёт Иерусалим.

Не потому, что нет ответа на вопрос,

а потому что он неотразим.

Оправдание

Как просто обмануть себя красивой фразой,

подменой истины того, что жаждем слышать.

Мы убеждаем сердце разума приказом,

и голос совести становится всё тише.

Но в глубине ночной, когда один с собой,

когда все оправдания теряют силу,

приходит понимание — не важно, кто герой,

а важно, что останется за сброшенною пылью.

Мы можем обмануть кого угодно словом,

но только не себя, когда наступит час

взглянуть в глаза тому, что спрятано под кровом

красивых объяснений, что так спасали нас.

И если мы нашли слова и убедили,

что истина лишь в том, что выгодно себе,

То совесть не придёт, её мы усыпили,

но правда всё равно проснётся на заре.

1 марта

В серых сумерках дней календарных

тает иней на стёклах души.

Город полон шагов однопарных,

а часы отмеряют гроши.

Между пальцев — песок обещаний,

в переулках — следы февраля.

Мы несём свой багаж ожиданий

на застывшие наши поля.

Так сквозь наст проступают травинки,

пробивая упрямый покров.

Так теплеют холодные льдинки

на ресницах усталых домов.

Мы стоим на границе дыханий,

обнимая и свет, и печаль.

Оживают страницы желаний,

надевая ознобами шаль.

И пускай за плечами тревога

не уходит, как тень от огня —

но светлеет земная дорога

в предвкушении нового дня.

В этом мире, где всё переменно,

где тревоги сменяются вновь,

март стучится в окно постепенно -

первый день у весны. А любовь?

Непознанный полёт

Ты носишь крылья как ненужный орган,

как атавизм на плоскости земной.

А в голове — расписанные чётко

маршруты дней, растянутых тобой.

Боишься взмаха — вдруг не хватит силы?

Боишься высоты — вдруг упадёшь?

Так и живёшь, сложив надёжно крылья,

среди вещей, которых не вернёшь.

Открой окно. Услышь, как ветер дышит.

Почувствуй, как пространство ждёт тебя.

Без пафоса, без веры в чудо свыше —

лишь механизм движения любя.

Не требуется нот высокой пробы,

чтоб распознать в себе простую суть:

летать — не дар, а свойство. Ты попробуй

расправить то, что спрятано в груди.

Не думай о пределе и о смысле.

Забудь слова "нельзя" и "не могу".

И крылья, что так долго в теле висли,

натянутся, как парус на ветру.

Твой взлёт — всего лишь факт сопротивленья

покорности, что тянет нас ко дну.

В конечном счёте, каждое мгновенье —

возможность выбрать высоту свою.

Предел полёта — вещь непостижима

для тех, кто держит крылья в тесноте.

И только в воздухе, где даль неизмерима,

поймёшь, куда способен долететь.

Исповедь

Видать, сударыня, вы много нагрешили,

коль вам меня подбросила судьба!

Я тот, кого в детсаде не любили

и кто всегда проигрывал в "слона".

Я в среду пью, в четверг хожу помятый,

в субботу – философствую в дыму,

мой холодильник вечно пустоватый,

а кот давно не верит никому.

Мой адрес – старый дом с облезшей краской,

где лифт скрипит, как совесть палача.

Я здесь живу без подвига и ласки,

платя за свет последние деньжа.

Когда-то я мечтал о дальних странах,

о песнях у походного костра.

Теперь мой мир – диван с протёрто-рваной

обивкой, да бумага для пера.

Но есть во мне упрямство и отвага

смотреть в глаза реальности своей.

И пусть судьба – насмешливая брага,

я всё же благодарен ей, ей-ей!

За то, что вы читаете вот это,

за то, что дождь стучит в моё окно,

за право быть затворником-поэтом,

которому, по сути, всё равно.

И если вам со мной не повезло,

что ж, выпьем за иронию судьбы.

Она свела нас, видимо, назло,

как два взаимных полюса резьбы.

Глоток свободы

В очереди в кассу, в тесном авто,

в конторе, где бумаги и часы,

стоишь и думаешь — вот оно что:

свобода там, где выбираешь только ты.

Никто не скажет, как прожить твой день,

зачем ты здесь и кто ты есть теперь

и это не проклятье, не болезнь -

простая правда: сам откроешь дверь.

Вот женщина решает: уходить

или остаться, склеить свой уют.

Вот мальчик борется: кем он может быть,

когда другие путь ему куют.

Вот продавец меняет свой ларёк

на курсы программистов по ночам.

Вот дед на пенсии берёт блокнот

писать роман, что зрел по временам.

Студент захлопнул книгу и ушёл

с последней пары — музыку писать,

а кто-то тихо продал свой завод

чтоб в Индию билет себе достать.

Учитель бросил школу в сорок лет

открыл приют для брошенных собак.

Девчонка с хвостиками бросает: "Нет!"

всем правилам, что ей бросал дурак.

Вот так живём: решаем и берём

ответственность за каждый поворот

и в этом всё — нет правил, нет оков

лишь выбор твой и что за ним придёт,

как чашка кофе в утренней тиши -

глоток свободы, горький и простой

и ты один решаешь, как дышать

каким себя оставить за собой.

Три голоса

В таинстве безмолвия пульсирует душа -

три голоса в единстве разделенья,

вселенная свой круг замкнёт, спеша

соединить моменты откровенья.

Один — прозрачный луч весенним днём

пронзающий завесу зимней стужи.

Другой — небесный взгляд, объятый сном

в бездонной высоте, как в море, кружит.

А третий — вырывается из недр,

сжимает горло ледяным касаньем

на грани чувств, где мысль теряя след,

пронзает сердце острым содроганьем.

За чайным паром в сумраке ночном,

в плену минутного сердцебиенья

три голоса сплетаются в одном

пространстве, что не требует сравненья.

Я слышу их в безмолвии часов:

так маятник отсчитывает вдохи,

так жизнь течёт по венам голосов,

так слово бьёт в колокола эпохи.

Мы существуем — между тьмой и светом

меж шёпотом молитв и гулом грома

и правда к нам приходит то рассветом,

то бурей, что срывает крыши дома,

но в трёхголосье этом есть исток

единство всех начал и всех значений,

когда сольются в хор — наступит срок

растаять льдинкам всех противоречий.

И станет ясно: голоса внутри

не спорят, а сплетаются в созвучье,

чтоб мы могли, как звёзды до зари

светить сквозь ночь до самой светлой участи.

О спасении

Протянутая в пустоту рука

не значит ничего, пока

другая не рванётся к ней навстречу,

как мост над пропастью беспечной.

Ведь сколько ни кричи "Держись!",

и сколько руку ни тяни -

спасенье требует двоих:

кто должен вытащить из тьмы

того, кто жаждет быть спасённым,

готовый вытянуть себя.

Но если дух уже сожжённый -

напрасны добрые дела.

Как будто два конца каната:

один - спасатель, твёрд и смел,

другой - в воде, и виновато

уходит вниз... Таков удел -

спасенье требует движенья

навстречу с каждой стороны.

Так двое справятся с мученьем,

когда их цели сплочены.

Но если нет желанья жить,

коль руки падают без сил -

никто не сможет защитить

того, кто сам себя сгубил.

Хищная память

В кассовом чеке нет графы "доброта",

в паспорте нет на неё разворота.

Добро не оставляет шрамов, и тогда

его не помнят – вот такая забота.

Память любит боль, как собака кость,

шрамы – её любимые закладки.

А доброта – непрошеный гость,

растает, как сахар в чае сладком.

На всей земле лишь только боль в цене,

считают войны, смерти и обманы.

А кто добро записывал в судьбе?

Его не помнят – нет на теле раны.

Вот кто-то отдаёт себя сполна,

чтоб дети не узнали смерть и тленье,

вот тот, кто растворился без следа,

неся чужим покой и исцеленье.

Вот человек приют даёт другим,

вот тот, кто душу греет всем промёрзшим,

вот те, кто делят хлеб с совсем чужим –

но память не хранит следы о прошлом.

Память – хищный зверь, ей нужен след,

рубец, ожог, отметина, насечка.

А доброты как будто бы и нет –

не остаётся, исчезает в вечность.

Так и живём: что нас не ранит – просто дым.

Что не дерёт когтями – забываем.

И этот странный, жёсткий пилигрим

нас гонит прочь от доброты отчаяньем.

Спираль забвения

Пустота расползается ртутью,

по изнанке безмолвных минут,

и пространства прозрачные путы

в перекрёстках секунд создают.

Память плавится жидким стеклом,

обжигая края у сознанья.

То, что было гранитным узлом,

растворилось в глухом мирозданье.

В перевёрнутом небе часы

раскрошили созвездий порядок.

Мир, что прочным казался вчера,

стал песчинкой в потоке распада.

И качается в венах закат,

не успевший прорваться рассветом.

Всё, что было незыблемым там,

здесь становится призрачным светом.

Так и истина в мире слепом

прорастает сквозь трещины быта:

то, что кажется вечным листом,

лишь страница в тетради забытой.

Опознавательные знаки

В кафе, в толпе, в потоке лиц

я узнаю своих по смеху —

не по одежде, не по цеху,

не по количеству страниц

прочитанных. По тем морщинкам,

что прячут горечь или бровь

чуть дрогнет над плохой картинкой,

над пошлой фразой. Вновь и вновь

мы узнаём друг друга молча:

по взгляду, по движенью век,

по тем же паузам... Но, впрочем,

я сам не знаю, человек,

как это действует так ясно —

система тайных позывных,

негласный код, который разом

своих отсеет от иных.

Не передать, не рассказать

тот миг, когда в среде чужой

ты вдруг увидишь — это свой.

И можно просто подождать,

и знать, что он молчит о том же,

и раствориться в тишине...

Так сходятся на бездорожье

попутчики в чужой стране,

неторопливо. Тут не нужно

не объяснять и не спешить.

Здесь общий воздух. Общий ужас.

И общий способ с этим жить.

Полночный холодильник

Когда в безмолвии ночном

диета требует: "Не ешь!",

я к холодильнику тайком -

и брызнул свет, пронзая тишь.

В глубинах белого шкапа,

пространство застывает в лёд,

сияет лампочка-звезда,

маня на кухонный полёт.

Забывши про вечерний пост,

тяну я дверцу на себя.

Вопрос так прост и так непрост:

"Зачем свет явлен для тебя?"

Вот лампа вспыхнула, горит,

храня полночный свой завет.

Бездонный холод говорит:

"Где жизнь - там должен быть и свет!"

Но воля крепче, чем соблазн -

так разум властвует над тьмой:

закрыта дверца - свет погас,

и дух мой вновь обрёл покой

Разлом

В прихожей свет, часы настенные

роняют стрелки на паркет,

вдруг тень от лампы неизменная

сменила очертаний цвет:

был день как день, и дождь неспешный,

и мысли лёгкие текли.

но миг — и ты уже не прежний,

как будто взрыв в чужой дали.

А дальше — что? Куда там время мчится?

Вчерашний день — как порванная нить,

все то, что раньше не могло случиться,

теперь придётся заново прожить.

И ты стоишь, как перед горной кручей -

у прежних дней не различить следа.

Был путь простой — стал путь колючий,

так жизнь другая входит навсегда.

Уголья костра

На серой скатерти, запляшут мотыльки

из пепла сотканного хрупкого безмолвья,

горячие зрачки, как пьяные клинки,

роняют в землю капли своеволья.

Золотая пора

Молодость носилась за призраком успеха,

страсти, как пожар, выжигали дни.

Я бежал вперёд, словно загнанный пленник,

не считая года, не гася огни.

Всё казалось важным - встречи, работа,

каждый шаг отмерен суммой в руке.

Но теперь понимаю: единственная забота -

тихий сад в вечерней полутьме.

И деревья здесь не просто деревья -

письмена того, кто создал меня.

Небо не пустое - в нём откровенье,

что важнее всех итогов дня.

Отшелушилась мишура желаний,

сроки жизни расставляют всё по местам.

Наконец-то вижу без оправданий

то, что раньше в спешке не замечал.

Вижу след случайного прохожего,

он с моей судьбой пересекся вдруг –

в этом шаге, может быть, заложено

всё, что я искал среди потерь и мук.

Вижу как пространство дышит между строчек

неба и земли – живой узор,

а луна, как опытный заточник,

высекает звёздный разговор.

В тканях на коре я вижу знаки

языка, что старше всех времён.

Мир вокруг – не россыпь зрячих пятен,

а прозрачный, как слеза, закон.

Аромат дождя на старой крыше

говорит понятней всех речей,

ведь Создатель нас дыханием пишет,

в книге дней – то ярче, то бледней.

В ней и боль, и радость, и прощенье,

и любовь, что глубже всех морей –

вот оно, внезапное прозренье:

мы – живые буквы в книге дней.

И в секунду этих откровений,

когда понял я суть бытия,

вдруг увидел: в саду на скамейке

спит бездомная рыжая тварь.

И в потёртости старой шерсти,

в полудреме кошачьих век,

вся вселенная держит вести,

что искал я полсотни лет.

Не в молитвах, не в книгах мудрых,

не в словах, что твердил наизусть –

а в живом и уставшем чуде,

в тихом сердце, что бьётся чуть-чуть.

Вдруг глаза приоткрыв лениво,

этот маленький царь двора

мне сказал без слов: "Всё, что живо –

то и есть золотая пора."

Защита непросящего

Я не ступлю за край зари,

не позвоню в ночной тиши.

Не попрошу: "Поговори",

"Будь рядом" или "Напиши".

Я не отправлю длинных писем,

не буду ждать твоих шагов,

Не стану мерить горьким смыслом

молчанье гаснущих звонков.

Я не скажу: "Мне одиноко",

не попрошу: "Побудь со мной".

Не стану ждать, как ждут с востока

рассвет над утренней рекой.

Я не озвучу то, что важно,

не намекну, что тяжело.

Пусть всё свершится здесь однажды –

без просьб, без слов, без ничего.

Трактир выходного дня в календаре вечности

Субботний час у баланса на страже,

в комнате теплится отблеск дня,

дремлет в углу монитор, и даже

острый курсор отрешен от меня.

Ночь вступает в права осторожно,

как сторожиха в пустой музей,

знает – неделя начнётся сложно,

с пробуждения птичьих семей.

В кухне - ужин дремлет остывший,

на столе – полузабытый блокнот.

День, как гость, до конца не ушедший,

всё никак не решит, но уйдёт.

Сплю. И пусть в этом зыбком мире

дни скользят за дальним окном,

продолжается пир в трактире,

который зовётся календарём.

Метаморфозы сна

В час, когда город стекает с холста,

прячется память в изгибах моста,

красный петух прорастает сквозь сон,

плавится время, теряя свой трон.

Женщина с белым лицом у окна

видит, как в небе восходит луна,

синие козы срываются вниз,

там, где реальность сплетается в мысль.

Город качается в призрачной мгле,

словно записка на мокром стекле.

Красный петух раздвигает миры,

где обитают ночные дары.

Вечность течёт через кисть и холсты,

плавятся судьбы у той высоты,

там обрывается звёздная нить...

Разве возможно всё это забыть?

Неоновая колыбельная спецназа

Наушник выпал из руки

окно стрижёт неоновый спецназ

и вот теперь, когда и так всё ясно,

я говорю "спокойной ночи" в третий раз.

За перекрёстком скомканным пустым

кто сосчитает выдохов беззвучность?

И тихо тает облачная участь

в степной безбрежности ночи.

Два слона и принц Датский

В витрине тумбы спит закат

сквозь дождь и сумрак февраля,

два слоника впритык стоят,

два отражения себя.

Один - как россыпь синих гроз,

застывших в бисерной игре,

Другой - как память дальних роз

в фарфоровой своей коре.

Они не спорят о судьбе,

но знают всё, как знал и тот,

кто на подмостках при свече

искал последний поворот.

Ведь смысл не в том, чтоб выбрать путь,

а в том, чтоб справиться со злом:

так Гамлет понял жизни суть,

когда мы все как он живём.

"Быть иль не быть?" - звенит вопрос

сквозь светлый лабиринт стекла.

И бисер, словно горсть стрекоз,

дрожит у белого слона.

Фарфоровый качнул цветы,

что век назад впечатал мастер:

"Ты существуешь, значит - ты,

а остальное - прочь ненастье!".

Но тот, в браслетах синевы,

вдруг рассмеялся "Подожди!

Мы оба - сторожа судьбы,

что продана давно с руки

того китайца, что в цеху

распределял нам верный цвет...

Принц Гамлет знал, о чём молчал:

в вопросе скрыт и сам ответ!

Как он, мы тоже на краю

двух разных правд, двух разных сил:

в одной витрине узнаю

всё то, о чём он говорил.

В том и разгадка бытия,

что понял принц в последний час:

Не в схожести с тобой меня -

а в том, что разнится меж нас.

Как эти два простых слона

хранят различий разнобой

всю мудрость в тумбочном стекле:

"Быть разными, чтоб быть собой".

Выбор

Быть лучше всех — как с башни наблюдать,

как все внизу копошатся, снуют.

А ты стоишь — и пусть себе бегут:

тебе с высот легко на всех плевать.

Медали, кубки — целый арсенал,

"Я — чемпион!" — кричишь ты в небеса.

А где-то там другие голоса

твердят о том, чего ты так и не узнал.

Но просто быть сильнее, чем вчера —

не глядя вниз, не лезя в облака.

Пусть даже путь — всего на два шага,

за ними жизнь, а не её игра.

Ведь тот, кто рвётся выше всех взлететь,

забыл, что высота — она как плеть:

хлестнёт больней, чем можешь утерпеть,

и некому потом тебя жалеть.

Но, правда в том, что каждый новый день

не с миром нужно мериться в борьбе,

а просто быть правдивее к себе,

чем был вчера. И в этом суть. И цель.

Щелчок замка внутри

Просыпаешься утром, глядишь в потолок,

чашка кофе остыла, на кухне свет.

И как будто внезапно щёлкнул замок -

то, что мучило годы, меркнет, нет?

Телефон не звонит, и уже не дрожишь,

занавеска качается, воздух свеж.

Понимаешь: был страх, а теперь - тишь.

и уже по-другому видишь вещь.

За вещью - себя, за собою - дом,

за домом - весь мир, что не так уж плох.

И там, где вчера задыхался ты сном,

сегодня - спокойный, ровный вдох.

Прозрение

В тот миг, когда вдруг различишь

свой силуэт в тумане мысли,

все прежние пределы - лишь

черновики, наброски, числа.

И то, что прежде берегли,

как неизменную основу,

вдруг растворяется вдали,

переписав себя по новой.

Так свет, проникнув в темноту,

меняет очертанья комнат.

Так память учится всему,

что прежде не умела вспомнить.

Притча о доверчивом голубе

Осенним промозглым утром,

сжимая клювом страх,

летел голубь понурый

к ястребам в небесах.

Нёс им свою покорность,

как будто пропуск в их высь:

"Я с вами! Я ваш! Я скромный!"

А ястребы сверху: "Окстись!"

Но голубь не видел перьев

разбросанных там и тут,

так хищники лицемерят,

а жертвы на пир плывут.

Он думал - за послушанье

получит он добрый взгляд,

но в небе нет состраданья -

там только когти горят.

Послушай, пернатый странник,

ты можешь парить, кружить,

но хищникам ты - лишь завтрак,

и нечего тут дружить.

Так не взмывай с поклоном,

не верь в их фальшивый свет -

лети сквозь дожди и громы,

пока не иссякнет след.

Все мы - чьи-то незабудки

Все мы - чьи-то незабудки

на краю чужого сада.

Там прозрачный воздух чуток

к тихой поступи прохлады.

Мы растём, не зная толком

для кого храним признанья,

между памятью и долгом

затерялось расстоянье.

Ветер катится устало

по изломанным тропинкам,

что от нас теперь осталось -

только синие картинки.

На страницах чьих-то писем,

на полях воспоминаний,

нас никто уже не спросит

о значении названий.

Все мы - чьи-то незабудки,

в чьём-то сердце прорастаем,

даже если увядаем,

кто-то нас не забывает.

Чёрный квадрат

На грани пересечения всех смыслов

мысль растворяется в пустоте –

так возникает квадрат:

геометрия тишины,

простая как истина.

Под слоем видимой черноты

прячутся все наши страхи,

несбывшиеся надежды,

непрожитые жизни.

Четыре неровных края –

словно стороны света:

север хранит память,

юг дарит забвение,

восток рождает форму,

запад её растворяет.

В изломах времени,

сквозь линии судьбы,

таится суть вечности –

простая настолько,

что мы проходим мимо,

не замечая очевидного.

И каждый всматривающийся

находит здесь себя:

свою тьму и свой свет,

свою правду и ложь,

свою жизнь и смерть –

всё в одной точке,

всё в одном мгновении.

Мужчине — цветы?

В прихожей замешательство и свет,

букет в руках — непрошеный вопрос.

Как будто кто-то зеркало принёс,

в котором отражений больше нет.

А именинник смотрит на цветы,

на белое с багровым в полусне.

И время, как дыхание весны,

вдруг обретает новые черты.

И что-то в этом есть от детских снов,

где всё не так, но именно верней.

Где радость не боится быть странней,

а счастье не желает берегов.

Тот, кто принёс букет, был прост и смел —

шагнул через условности порог.

И, словно снег на каменный отрог

вдруг сделал то, что просто захотел.

Свежесть

В квартире стынет усталость

на кухонном старом столе.

Былое почти истрепалось,

как письма в промёрзшем стекле.

"Осетрина не бывает второй свежести" —

вспомнилось вдруг, как нож.

И подумалось: наша нежность

тоже не терпит ложь.

Время, как рыба, скользит по пальцам,

первой свежести не сберечь.

Но лучше молчать, чем пытаться

мёртвое выдать за речь.

И всё же, среди этой стылой

обыденности и тщеты,

есть то, что не станет пылью —

живое дыханье листвы.

Как осетрина свежести первой,

так и любовь, и стихи —

либо живут, словно нервы,

либо молчат, как грехи.

Благословение ошибок

Ошибки – словно трещины на глине,

они дают сосуду естество.

В них правда жизни, в них – её святыня,

и совершенства горькое родство.

Как дерево растёт, ветвями множась,

противясь геометрии прямой,

так и душа в своей природе сложной

проходит путь ошибок, но с судьбой.

И только там, где след неровный вьётся,

где камень стёрт оплошностью своей,

рождается расширенное солнце -

оно за тенью промахов видней.

В ошибках – суть, в них – воздух для дыханья,

в них – честность перед собственной судьбой.

И каждый промах – как окно в познанье,

как дверь в себя - распахнуто собой.

Распад и мера подлинности

Спрашивает зеркало у отражения:

"Это твой распад в глазах дрожит?"

А за окном – бег

времени, что так спешит прожить.

Серый хлеб на деревянном столе

знает больше любых философий:

в каждой крошке – история о тепле

рук, не боящихся любой работы.

"Успех" – произносят чужие губы,

пока эхо дробит миражи рассвета.

А правда живёт в глубине, где грубый

путь прорастает душой поэта.

Мера жизни – как дом без замка,

там сны приходят без сожаленья.

Друзья – не цифра, а гигантская строка,

для тех, кто делит с тобой мгновенья.

Кто-то требует дорогого аромата,

чтобы стать ближе к чужому счастью.

Но подлинность – это вкус того салата,

который нарезан твоей же страстью.

В широких окнах мерцает экран,

показывая путь в золотые дали.

Но сердце знает: любой обман

начинается там, где себя предали.

Дети растут не в витринах славы,

а в садах терпения и заботы.

Тут каждый шаг – это право

быть собой без лишней позолоты.

"Что ты видишь?" – спрашивает сумрак

у того, кто не ищет чужого взгляда.

"Только тот, кто не предал себя в пути,

может в зеркало прямо глядеть без распада."

Алхимия души

Ответ ищу на дне прозрачных вод,

там тьма клубится, смелость укрощая,

но я стремлюсь туда, где свет живёт,

сквозь толщу мглы упрямо прорастая.

Потери, что несу я сквозь года,

даруют мне ключи от тайн желаний.

И боль утрат, что рай не сберегла,

лишь учит жить, кромсая ожиданья.

С надёждой в сердце, словно хрупкий лёд,

бреду землей, на трость не упираясь,

но знаю - исцеление придёт,

когда я боль приму, обиды отпуская.

Пусть хаос бьет, как оголённый нерв,

беснуется и жжёт огнём безмерно.

но слышу в нём я музыки размер,

гармонии уверенной и верной.

Из тьмы и света соткан мой узор,

и противоречий нить связует строки.

Всё, что дано мне, не беру в укор,

и в слове отражаю, а не в склоке.

Несу в себе баул минувших лет

и горечь всех обид, что сердце точат.

Но жизни путь - мой путь, и как поэт,

в стихах её из пепла напророчу.

Восемь карточек

1. На стене висит плакат

"Будь таким, как должен быть"

А под ним другой плакат:

"А зачем?"

2. В списке правил:

"Женщина должна уметь..."

Дальше прочерк и пятно

От кофе

3. Кто-то пишет на полях:

"Мужественность - это..."

А другой стирает текст,

Оставляя чистый лист

4. В старой книге говорят:

"Предназначено природой..."

На странице впереди:

"Я - свободный человек"

5. Все твердят: "Ты должен быть..."

"Ты обязана идти вперед..."

А в ответ звучит вопрос:

"А кто я?"

6. В телевизоре кричат:

"Роли чётко решены!"

Но кто-то выключил экран.

Тишина.

7. На последней карточке:

"Личность - это просто быть

Собой"

8. А может, все карточки

Перемешать

И разложить

По-своему?

Зефир

Люблю зефир! И этот грех

пусть вызывает чей-то смех.

Но в белоснежных облаках

я вижу детство в чудесах.

Пусть даже все гурманы-снобы

твердят о вкусе высшей пробы,

а я - малюсенький божок,

беру заветный свой кружок.

И тает он, как будто время,

как память лёгкая, как бремя

всех мудрых книг, что на столе

пылятся в сумрачной золе.

В нём – бабушкины вечера,

и чай, что пили до утра,

и разговоры о высоком

в том детстве светлом и глубоком.

Пускай твердят: "Какой позор –

поэт, читающий Тагор,

глотает с чаем в час полночный

зефир воздушный, белый, сочный..."

А я, смакуя каждый миг,

среди нечитанных тех книг,

найду особенную суть

в том, что нельзя перечеркнуть.

И этот сладостный обман,

как самый искренний роман,

хранит в себе простой секрет:

важней зефира в мире нет!

Молитва о молчании

В простой молитве множатся слова,

а мудрость проступает в их растрате.

День прожитый – как будто впопыхах

исписанные временем тетради.

Что делать с этим знанием, когда

оно упрямо просится наружу?

Как удержать позывы в никуда –

советовать, нудить, учить натужно

звучанием своих незрелых слов

о зрелости, о праве знать и видеть.

А время утекает между строф,

боясь и осудить, и не обидеть.

Молчание - особый разговор

с Тобой о главном. Перед неземным

яснее видно, как пустой повтор

становится ненужным и чужим.

О чём зудит? О том, как не уметь

остановить поток пустых историй

о боли, что привычнее иметь,

чем отпустить её в воздушный санаторий.

И памятью саднить? Как донести

весь этот груз, не становясь при этом

архивом дат, которые в пути

важней, чем воздух, полный тихим светом?

Дай научиться видеть за углом

того себя, что мог бы быть иначе:

не знающим, что будет с этим днём,

не помнящим, что можно быть незрячим

к чужим путям. В попытке доказать

свою всеправоту и всепонятность

так просто оступиться, так устать

от собственной непрошенной приятности.

А будущее? Разве в нем вопрос?

Вопрос в умении не стать преградой

для тишины, в которой шепчет Бог,

внезапной и спасительной прохладой.

Ещё прошу (последняя мольба):

когда начну канючить бесконечно

про хвори говорить – дай мне пинка!

Да посильней! Чтоб вылечить навечно.

Тяжесть добра

Я принимаю удар, как солдат на посту —

каждым движеньем души, каждым шагом по краю

время вгрызается в плоть, и я точно знаю:

чем добрее к другим, тем быстрее расту.

В эту тяжкую роль, в этот каменный сад

где и мягкость в груди обращается в латы

тот расставил силки, этот вывел квадраты -

мел на чёрной земле — и теперь я распят

между желаньем спасти и не падать самому

между протянутой к свету рукой и обрывом

время течёт сквозь меня неуступчивым, льдистым приливом

собираю я боль, как созвездья во тьму.

Боль, она прорастает сквозь рёбра травой

здесь просящий — как брат, а там падший — как память

время стоит за плечом, и его не исправить

только идти до конца с непокрытой спиной,

чтобы однажды понять: этот путь не в укор,

а судьба — как медаль на тяжелой цепочке,

чем ты мягче внутри, тем железней височки

тем беспощадней и чище небесный простор.

Монолог отшельника

Мой старый друг – чудак, молчун,

всё чаще прячется от нас.

По жизни он совсем не юн,

но умно-твердый как каркас.

Мне он сказал, ценитель дум,

прищурив свой лукавый глаз, -

"Быть одному - не на показ,

а дар, что зреет про запас.

Я раньше злился на пустые вечера,

когда часы стучали безнадёжно.

Но мудрость времени пришла, как знак добра,

и пустота теперь ласкает нежно.

На кухне тень моя танцует без стыда,

свобода полная - и телом, и душою.

И кофе крепкий не остынет никогда,

пока дышу я этой глубиною.

Не стоит плакать, что блуждаю в полутьме

под старым, всё видавшим потолком.

Я словно крепость на высокой стороне,

где каждый миг - как золотой излом.

Пускай гудит за окнами гроза,

в моих стенах течёт иной закон:

здесь безмятежность - как роса,

а сам я - будто колокольный звон…»

Который раз он смотрит старый фильм,

в притихшей комнате мерцает синий свет.

Покой в душе - как утренняя пыль,

и в этом - весь его простой секрет.

Прелюдия к браку

Как яростно спорят рассудок и ревность -

два демона в сумрачной келье души:

один восхваляет земную безгрешность,

другой же о прошлом твердит: "Согрешит?"

Кому не знакомы мужские надежды,

что сердце терзают в болючей мольбе:

"А что, если там побывал кто-то прежде,

где я бы хотел быть началом в судьбе?"

В гостиной, где пыль не садится на вещи,

и борщ восхитительней райских плодов,

а гости блаженствуют, словно предтечи

грядущего счастья земных берегов,

там дева искусная, в прошлом богатом

набравшись премудростей жизни земной,

внимает речам о грехе и разврате

с улыбкой, достойной мадонны святой.

"Ах, милый, - смеётся, - какая досада,

что опыт мой прошлый тревожит твой ум.

Но где бы ещё научиться мне надо

искусству любви и хозяйственных дум?

Не в университете же курсы давали,

как печь пирожки и стелить в доме шёлк..."

И будущий муж, растворяясь в печали,

глотает непрошенный жизни урок.

Зимнее обновление

За окном тихо кружится первый февраль,

заметая следы суеты и тревоги.

В этом медленном танце застывших зеркал

проступает иное значенье дороги.

Я учусь быть в ладу с тишиной,

что приходит неслышно, как давний знакомый.

Мы глядим через окна на город ночной,

и молчание наше особенно томно.

Время движется медленно, будто во сне,

как коньяк в потускневшем графине старинном.

я учусь различать в городской тишине

всё, что прежде казалось пустым и наивным:

в отражениях фар на остывшей стене,

в строгом звоне часов в полутьме засыпая,

в тихом шорохе улиц по тёмной канве,

за прозрачным стеклом от себя замирая.

Постепенно всё лишнее тает, как дым,

как следы на снегу после долгой метели –

отпускаю сомнения ветром хмельным,

все звонки, что давно, так давно отзвенели.

Тишина наполняет меня, как река,

что находит свой путь между сонных излучин,

и я чувствую – давит так резко в бока,

прорастая всё глубже и чище, и лучше.

Теперь мне известно: быть одному – это дар

тихой силы, что зреет неспешно и мудро.

Одиночество может быть лучше, чем пар,

если видеть в нём свет, а не серое утро.

Оно высветит в темени то, что там есть,

что таилось за шумом и пылью сомнений –

и однажды сквозь толщу привычных вещей

проступает иное значение – время.

Так в спокойном безмолвии, в этой зиме

обновляется жизнь – и в тебе, и во мне.

Честность на вкус

Мне, как-то, тетя Нюра высказала летом,

чтоб никогда я не писал стихи про лесть:

"Когда ты, Славик, вырастешь в поэта,

то не забудь достоинство и честь,

не промолчи, когда вокруг неправда,

не прячься в норку, словно мелкий гнус,

молчать, засунув в жопу свой язык – да, безопасно,

но жутко гадкий и отвратный вкус".

Небесная воля

Простой бумажный самолёт

(тетрадный лист наискосок) -

он знает больше про полёт,

чем целый лётный городок.

Отпусти его, не бойся,

пусть летит в свои края.

ты же сам, как вольный ветер,

разве держит кто тебя?

В синем небе, в вышине

каждый волен быть собой.

Отпусти - и на земле

станешь тоже сам собой.

Самолёт летит по небу,

я машу ему рукой.

он похож на быль и небыль,

безмятежность и покой.

Отпускаю, отпускаю

то, что рвётся в высоту.

Я теперь секрет их знаю:

отпуская - сам расту.

Видишь, что такое воля?

Это - мудрость отпускать.

Даже если очень больно,

даже если страшно ждать.

Улетит твой самолётик

в те края, где нет тебя.

Но зато теперь свободен

он - и наконец-то я.

Вечность и сейчас

Эмили Дикинсон твердила много раз, что

«вечность» состоит из множества «сейчас».

Банально, но в который раз

твержу себе: живи текущим мигом,

не верь календарям и умным книгам,

ведь время, словно опытный таксист,

везет меня неведомо куда,

и счётчик намекает в бесконечный раз:

плати за «вечность» множеством «сейчас».

В тебе моя память

Весенний город бьёт под дых

потоком света, звуков, красок.

Твой пульс среди машин глухих

взрывает ритм привычных масок.

Асфальт пропитан синевой,

дома качаются от ветра.

Твой голос режет над толпой

стальную плоскость километров.

Сквозь сумрак падает зерно

неназываемой тревоги.

Твой сон врывается огнем,

как ток по оголённым строкам.

Два сердца бьются в унисон,

ломая цифровые стены.

В твой мир пробьется жаркий сон,

сжигая прошлого антенны.

Пространство плавится дотла,

и тает код моей границы.

В твой свет впечатаны слова:

"Надежда памятью искрится".

Ты - боль, воздвигнута как храм

в живую ткань моих желаний.

Ты - память, данная не нам

стереть следы всех отрицаний.

Зина и экзистенциальный грейпфрут

В ярко-жёлтом магазине,

наблюдаю я картину:

продавщица, баба Зина,

сортирует мандарины.

Апельсины к апельсинам,

мандаринки к мандаринкам —

всё по полкам, по коробкам,

по порядку, без заминки.

Вот она — картина мира!

Сортировка, разделенье.

Мы разложены по группам,

как те фрукты, без сомненья.

Либералы к либералам,

патриоты к патриотам.

Каждый фрукт в своей коробке,

каждый в ящике с подсчётом.

Я хотел бы быть грейпфрутом —

ни к чему не прислониться.

Но подумал я и понял:

а к чему тогда стремиться?

Зина ждёт конца работы:

"Пусть бы день давно прошёл!

Дома ждёт диван и пиво..."

Я ж стою, как тот козёл.

Зина хмурится устало:

"Что тебе? Что положу?"

Я смотрю на мандарины:

"Ничего я не хочу"

Без...

Пустые храмы смотрят в пустоту,

здесь прежде был незримый собеседник.

Но тот, кто жил тут - как свободный пленник,

умчался в предрассветную звезду.

На площадях, где раньше били в такт

сердца и колокол, теперь другие звуки:

планшеты, телефоны, просто скука -

весь современный этот артефакт.

Мы заменили таинство числом,

молитву - точным знанием прогноза,

а то, что раньше было слишком грозным,

теперь понятно даже малышу.

Но в поздний час, когда устал от дня,

так сильно ощутишь бездонную прореху,

как будто эхо ждёт от эха эха,

а эхо не находит там себя.

И этот мир - грозящий, как обрез,

как Пушкина безжалостный Дантес,

вдруг обернётся папкой некролога,

а там страница без всего - без...

Дама счастья

Удача ходит не спеша,

глядит рассеянно и мимо.

В ней зреет женская душа –

непостижима, но любима.

Ты можешь плакать у дверей,

молить, выслеживать, бояться –

она найдёт в толпе того,

кому захочет вся достаться.

И этот выбранный простак,

не ждавший счастья и подарка,

Вдруг понимает: просто так.

Без правил. Странно. Очень ярко.

А ты с протянутой рукой

стоишь, желаньем изнывая.

Она качает головой,

твой пыл заботливо сминая.

Повсюду плачут и зовут,

её следы ища ретиво,

но те, кто дамочку не ждут –

все одинаково счастливы.

На потом

Мы копим дни, как медь в копилке,

всё ждём: вот-вот начнётся жизнь.

А жизнь — она уже в разливке,

как чай горячий. Наклонись -

увидишь в чашке отраженье

того, кто медлит жить сейчас.

Мы все — заложники терпенья,

откладыватели напоказ.

"Потом" — опасная ловушка,

как будто время — это склад.

Но время — с крыльями зверюшка,

летит и не глядит назад.

А правда жизни так проста:

пока мы ждём, она проходит.

И нет прекраснее мазка,

чем тот, что кисть сегодня водит.

Нательная картография прожитого

Ваши шрамы не портят вас —

они делают вас уникальными.

Как узор на стекле в зимний час

превращает простое в хрустальное.

В нажитой картографии тел

каждый след — не изъян, а отличие.

Ваши шрамы — особый раздел,

в них записана жизнь нетипичная.

Эти шрамы - как кольца судьбы,

а не гладкость пустой имитации.

Их подробность - не знаки беды,

а одежда душевной вибрации.

Сохраните все шрамы как дар,

как лучи, что нас делают зрячими.

Им не надо особых фанфар,

но без них вы чуть менее значимы.

Пусть же шрамы расскажут о том,

что вы жили, любили, боролись.

И судьба осенит их крылом,

превратив вашу боль в вашу гордость.

Память мягкого забвения

1. Мягкие игрушки на окне

Мягкие игрушки в шкафу

Мягкие игрушки везде где только можно

А где нельзя – там особенно

2. "Подойди ко мне", – говорит старик

"Подойди ко мне", – говорит ребёнок

"Подойди ко мне", – говорит память

Никто не подходит

3. В очереди в аптеке:

– А это от чего?

– От памяти

– А есть что-нибудь посильнее?

– Время

4. Доктор Альцгеймер записывает в блокнот:

"Сегодня я забыл своё имя

Вчера я забыл чьё-то имя

Завтра я забуду что значит имя

Послезавтра я забуду что значит забыть"

5. В детском саду:

– Ты чего плачешь?

– Я не плачу, это дождь

– Но мы же в помещении

– Значит, это взрослый во мне плачет

6. Объявление на столбе:

"Потерялась ненависть

Нашедшего просим вернуть

За вознаграждение

В виде любви"

7. Разговор в темноте:

– Ты здесь?

– Нет

– А кто здесь?

– Никто

– А с кем я говорю?

– С собой

– А я есть?

– Иногда

8. Кроманьонец рисует на стене пещеры:

"Я был здесь

Я любил

Я ненавидел

Я плакал

Я смеялся

Я забыл зачем"

9. В кабинете психотерапевта:

– Расскажите о себе

– Я мягкий

– Это хорошо

– Я слабый

– Это нормально

– Я никому не нужен

– Это неправда

– Вы уверены?

– Нет

10. Последняя запись:

"Все мы здесь были

Все мы здесь есть

Все мы отсюда уйдём

И никто не заметит

Как мягко"

Жизнь - как старая пластинка

Два стула в кухне, два стакана,

и профиль чей-то на стекле.

В прихожей тихо и пространно:

меняй хоть явь на забытье.

А он – на ту, она – на этот,

как будто ходики стучат.

И чашка с трещиной к рассвету

роняет блики невпопад.

Мы все друг в друге ищем смену,

как в лавке старой антиквар.

Но время – злобную гиену –

не проведёшь на свой навар.

И вот уже который вторник

глядим с тоской в пустой буфет.

А счастье, как пропавший дворник,

не разгребает новый снег.

Что изменилось? Те же окна,

всё тот же скрип давно в груди.

А жизнь, как старая пластинка,

твердит: "по кругу не ходи".

Это был не ты

Вот так живёшь, бредешь в автопилоте:

работа, дом, машина, магазин,

ворчишь на всех, мечтаешь о субботе

и кажется - так будет до седин.

Но вдруг однажды, в очереди тесной,

где бабка с сумкой застряла у весов,

ты понял: в жизни, главное - телесность,

а не искать значения у слов.

Вот и открытие! Лик магазина светел:

исчезли бабка, сумка и весы.

Пускай никто вокруг и не заметил -

ты знаешь точно: это был не ты.

Прозрение

В тот миг, когда вдруг различишь

свой силуэт в тумане мысли,

все прежние пределы - лишь

черновики, наброски, числа.

И то, что прежде берегли,

как неизменную основу,

вдруг растворяется вдали,

переписав себя по новой.

Так свет, проникнув в темноту,

меняет очертанья комнат.

Так память учится всему,

что прежде не умела вспомнить.

Было-Есть-Будет: семь нот

БЫЛО

До - дождь на окне

Ре - рельсы уходят вдаль

Ми - минута молчания

Фа - фары встречных машин

Соль - соленые слезы

Ля - лямка старого рюкзака

Си - сирень под окном

ЕСТЬ

До - дом, который забыл

Ре - ребенок во дворе

Ми - мимолетность встреч

Фа - фамилия в записной книжке

Соль - солнце в пыльном окне

Ля - лампа на столе

Си - синяя птица удачи

БУДЕТ

До - долгие годы спустя

Ре - реже возвращаюсь

Ми - минувшее тает

Фа - фантомные боли памяти

Соль - солнечные дни прошлого

Ля - лягут листья осени

Си - синева уходящего дня

27 января

Колючей проволокой тьма

пронзает зимний горизонт.

Там площадь, скованная льдом,

хранит огромный счёт имён.

За тысячей разбитых фотографий

дым поездов, прощальный крик.

На каждом снимке - след и график

пути в безмолвье смерти газовик.

Снег падает на серые руины,

на след давно остывших слёз.

У стен - обрывки детских писем,

на платьях - звёзды желтых роз.

Время не стёрло этих линий -

печальных списков, серых стен.

В молчанье неба зимне-синем

застыл Освенцим, Равенсбрюк, Дахау плен.

Небесный экспресс

В вагоне стылом в час ночной

когда тоска сжимала душу,

вдруг поезд тронулся со мной

сквозь облачный покров воздушный.

По млечной пене, как во сне,

колёса звёздами искрились,

в бездонно-звонкой тишине

все тайны мира приоткрылись.

Луны серебряный овал

манил своим прикосновеньем,

и я, как в детстве, понимал

всю прелесть звёздного мгновенья.

Зачем нам рельсы и пути,

когда познал небес дыханье?

В них можно истину найти,

а в ней - бессмертья оправданье.

Микстура от эха тишины

Помню, как считал градусы доброты,

раскладывал их по полкам чужой души,

словно микстуру от эха тишины,

и ждал, когда исчезнет панцирь мерзлоты.

Верил в древнюю мудрость таяния сердец,

будто любовь – лишь вопрос температуры,

словно каждый замёрзший – просто беглец

от тепла, что я нёс сквозь дни понурые.

Но время открыло иную истину мне:

есть айсберги, чей дух – в вечном холоде,

их величие – в нерушимой глубине,

в отражении звёзд на ледяной проруби.

И вот стою я с охапкой непринятого тепла,

смотрю на эти величественные глыбы льда,

и понимаю – их совершенство в том,

что им не нужен свет моего огня.

Пусть будет так. Сохраню своё тепло

для тех, кто дрожит от жажды быть согретым,

а эти ледники пусть светят холодным светом

в своём величественном, вечном далеко.

Прозрачной капли череда

Сквозь щели ставен брежжит сад,

и яблоки гниют в траве.

Так неизбежность бытия

таится в каждом существе.

Горстями собираю смысл

из мелочей текущих дней:

скрип половиц, озябший лист,

паук в изгибах простыней.

Всё это - дар, пока оно

не отлетело в никуда,

пока звенит мне в тишине

прозрачной капли череда.

Неслучайные паузы

Do:

В студии пахнет краской.

Никого нет.

Re:

На пюпитре - открытые ноты,

недоигранный джазовый этюд.

Mi:

Чёрно-белые клавиши

помнят тепло чужих рук.

Fa:

Некоторые мелодии похожи на птиц:

улетают, не прощаясь.

Sol:

Записка на крышке рояля:

"Не ищи. Всё сыграно"

La:

Тишина имеет свойство

заполняться музыкой.

Si:

В этом городе

слишком много случайных нот

и неслучайных пауз.

Do:

Время играет.

Время молчит.

Время.

Какие глаза у мадам Бовари?

В зеркале утром – серые,

как туман над Руаном.

Родольф видит зелёные,

словно листва в саду.

Шарль замечает карие –

цвет домашнего уюта.

Леон встречает синие,

будто небо в бреду.

Аптекарь видит желтые,

как его склянки с ядом.

Кредитор – темно-серые,

цвет долговых бумаг.

Священник – глаза безцветные,

будто грех без прощения.

А служанка – просто усталые,

как вечерний мрак.

Каждый видит то, что ищет

в этих глазах бездонных.

Только автор знает правду –

у Эммы нет глаз.

Есть лишь чернила на бумаге,

есть лишь слова в романе,

и отражение читающего

в каждой строчке фраз.

Хвостатый критик прессы

Не на лавке у пруда,

не в траве среди двора –

на газете, без стыда,

восседает до утра.

Полосатая судьба

на печатных новостях:

то ль для жизни похвальба,

то ль у времени в гостях.

Морда умная глядит,

хвост изогнутый венцом.

Буквы лапами хранит,

правит новостным листом.

Гордо выбрала сама:

не асфальт и не траву –

на газете, как глава,

утверждает власть свою.

Карточки о гордости и стыде

1.

Человек говорит: "Я горжусь!"

А эхо отвечает: "Чем?"

2.

Между стыдом и бесстыдством

лежит тонкая красная нить.

Кто-то её перерезал.

Кто-то просто забыл.

3.

"Посмотрите, как высоко я взлетел!"

кричит человек, падая в пропасть.

4.

В словаре исчезает слово "стыд".

Никто не замечает пропажи.

5.

Гордость растёт, как сорняк,

на руинах совести.

И все говорят: "Какой прекрасный сад!"

6.

Тишина.

Пауза.

"А вам не стыдно?"

"А что это значит?"

7.

Занавес опускается.

Зрители аплодируют.

Спектакль о пустоте

имел оглушительный успех.

Сказки на вырост

Допустим так: в один

прекрасный день,

когда часы отщёлкают привычность,

ты, глядя в шкаф, где прячется мигрень

воспоминаний (впрочем, всё отлично —

там пыль лежит на сказках, как печать

твоей судьбы, написанной небрежно),

вдруг ощутишь желанье различать

в них новый смысл,

правдивый, странный, нежный.

Тогда, открыв заветный переплёт,

где Золушка танцует на балу,

ты понимаешь — память снова льёт

волшебный свет в вечернюю золу.

Там Герда ищет брата в царстве льда,

Кот учит жить, гуляя по дороге,

и сказки открывают без труда

всё то, что прячут давние пророки.

Пусть мир летит в безумный тарарам —

ты здесь, с жар-птицами и колобками,

и этот миг важнее всех программ,

что ты постиг минувшими годами.

Реквием молочной пены

Вот так сидишь в кофейне, словно Кант,

разглядывая пенный силуэт кота,

и чувствуешь себя, как дилетант,

что ищет смысл, где только немота.

А дома, в старом кресле у окна,

когда-то грелся мой пушистый друг,

теперь там только память, полумрак,

рутина замыкает вечный круг.

Но что в кафе? Бариста-лицедей

рисует морду на моём латте,

а я ищу потерянных друзей

в случайных знаках, в освещённой мгле.

Как странно всё устроено, мой друг:

в молочной пене – прошлого печать,

минувший мой растерянный испуг

ведёт туда, где нечего искать.

Вот я сижу, задумавшись, смотрю

на этот незатейливый узор,

и понимаю истину одну:

с котами жизнь – как солнечный простор.

А в чашке тает пенный силуэт,

остынет скоро горький аромат.

Но в памяти остался вечный свет:

кот был не просто друг – он был мой брат.

Делили мы и радость, и печаль,

и помню я до нынешнего дня:

он спал на всех тетрадях, как медаль,

хранил стихи, но больше всех – меня.

Просто вернитесь

Возвращайтесь, возвращайтесь

в этот свет безбрежный дня,

так свобода, словно пламя,

растекается, звеня.

Так рассвет, как первый возглас,

пробивается сквозь тьму,

и пространство, словно воздух,

раскрывается к нему.

В мир, где каждый шаг - как чудо,

а дыхание легко,

где минувшее, как будто

камнем падает на дно,

растворяется всё в дым,

в свете утреннем прозрачном.

Вы теперь совсем другим

разглядите всё, что значит

этот двор, и этот дом,

и объятия живые,

и пространство за окном,

там все цепи мировые

разобьются, как стекло,

в миг, когда вы возвратитесь

в то, что вечно вас ждало:

в воздух, свет и в Божью милость.

Почти полная

Почти что полная луна

висит над городом устало,

как будто ей чего-то мало,

как будто час не доспала.

Все наши встречи и слова,

и расставанья, и рассветы,

и недописанность ответа

в письме, где главные слова

остались где-то в глубине,

непроявившись, не окрепнув,

как тень, скользящая по небу,

как блик в продрогшем январе.

И в этой вечной пустоте

неполноты и ожиданья

мы ищем смысл и оправданье

своей извечной слепоте,

как та луна, что в вышине

почти достигла совершенства,

но не хватает ей блаженства

последней четверти во тьме.

В "почти" находится судьба,

вся жизнь с её незавершённым

движеньем к смыслам обнажённым,

где недосказанность права.

Дэвиду Линчу

В красной комнате все блики

прячут смысл простых вещей,

а реальность — лишь улики

в глубине его идей.

Между явью и виденьем,

в складках бархатных завес,

время движется свеченьем,

как в "Малхолланд Драйв" разрез.

Тишина вдруг станет знаком,

воздух вспыхнет синевой.

В этом мире полумраком

он нашёл язык живой.

А в городе Твин Пикс, вдали,

полночный туман встаёт с земли,

слышно, как падает с сосны

иголка в сторону луны...

За гранью видимого

На кратности моих дорог,

все просветления в движенье,

пишу я истины в листок -

осколки прошлых сожалений.

Не разглядеть простым глазам

весов невидимых качанье,

в потоке мыслей все слова

плывут сквозь волны колебанья.

В прохладе сумрачной ночи,

под звон минут неторопливых,

я помню выбор - он звучит

в созвездьях памяти пугливой.

Пусть смотрят все на результат,

не зная внутреннего стона -

в душе цветёт мой тайный сад

несбывшихся путей бутоном.

В зеркальной глади забытья

дробятся прошлые решенья,

и рассыпается, звеня,

калейдоскоп воображенья.

В глазах непрошеных судей

лишь отблеск внешнего решенья,

но в глубине души моей

живёт симфония сомненья.

В пространстве вечной пустоты

сплетаются пути иные -

храню в созвездиях души

все неизвестности живые.

Случайность

В кофейне, где пахнет корицей и джазом,

а барист подстригает бороду раз в месяц,

внезапно становится ясно и разом:

жизнь не книга - нельзя переписать или взвесить.

Напротив - девушка в наушниках белых,

листает планшет, не слыша звонков.

но что-то есть в этих минутах несмелых

от будущих, непрожитых пока слов.

Так странно: пространство сжимается в точку,

в ней встретились случай, свобода и дым.

Так жизнь проступает пятном на листочке,

который оставил рассвет молодым.

Я пью свой кофе, размышляя о частном:

как жесты легки, но движенья точны,

как город сегодня особенно ясен,

как мысли запиской в кармане тесны.

И в этом пространстве случайных событий,

текущий момент, он - надлом или взлёт,

вдруг видишь всю ясность простых открытий:

жизнь не повторится, но вечно живёт.

Архитектура сознания

На грани сна, у разума в чертоге,

сам дух рисует замысла узор,

сплетаются невидимые строки

в священный архитектора узор.

Мысли созидают пирамиды

из осколков прожитого дня,

давящие прошлые обиды

тают в свете тайного огня.

Сквозь туман несбывшихся мгновений

множатся сознанья зеркала,

шаг вперёд раскроет суть прозрений,

их душа сквозь время провела.

Время льётся полыми ночами,

превращая хаос в стройный лад.

Разум - зодчий, голыми руками

создаёт свой мир среди преград.

По спиралям памяти дымящей

прорастают новые пути,

а реальность - песней восходящей -

прорывается сквозь забытьи.

Я учусь читать живые знаки

шумом городов, ночным окном,

и сознанье - свет свечи во мраке

тянется к заре своим ростком.

Так живу - на грани двух стихий,

явь и сны сливаются потоком

у созвучья мыслей, и стихи

новые рождаются до срока.

Тень души

В багровом сумраке лесов,

под мрак и морок заодно,

встаёт из дьявольских часов

грибное красное пятно.

Корнями движется, растёт,

взрывая толщу новизны,

тень роковая здесь плетёт

узор полночной глубины.

А белых крапин жадный рой —

созвездья ядовитых глаз,

так каждый выступ колдовской

таит непознанный экстаз.

Лес содрогается в бреду,

объятый алою чумой,

звучит в том сумрачном аду

зловещий голос неземной.

Всё ближе дьявольский парад,

всё громче поступь в темноте,

созвездья больше не горят

в той беспощадной красоте.

Был жуткий бред, был ночи плен,

вещал погибель сквозь года...

Вдруг рассекая сумрак стен —

Звонок! Будильник, как всегда!

А на столе, как вещий знак,

из белой дрогнувшей тарелки

встают грибы, чеканя шаг,

ведя багровые проделки.

И понял я в тот странный миг,

застыв у утреннего света:

то не видения, не сдвиг —

то тень души... И всё на этом.

I love you, Made in China

На белом фоне жизни две строки

горят, как отпечатки непростые:

"I love you" – откровение тоски,

и "Made in China" – буквы прописные.

Обещано так много в каждом слове,

но правда прячет горькую печать:

они – лишь отзвуки у призрачных условий,

которым не дано существовать.

Как странно – ждать от них благословенья,

искать в словах спасительный ответ,

когда они – лишь краткие мгновенья,

лишь отблески несбывшихся побед.

И всё же мы, не требуя гарантий,

вновь верим в этот мимолётный свет:

то в ощущения, где множество объятий,

то в вещи, что развеются, как след.

Два правила житейской мудрости

На циферблате время, как закон,

безжалостно отсчитывая дни,

мы ищем смысл сквозь занавес времён,

надеясь в тайну вникнуть у родни.

А мудрость в том, что истина проста,

как первый луч в прозрачном зимнем свете.

Когда в душе сияет чистота,

то радость расцветает на рассвете.

Не стоит множить тени на стене,

искать в обычном тайные причины.

Кто ищет сложность - тот блуждает в тьме,

а счастье любит ясные картины.

Ведь жизнь - она как утренний трамвай:

спешит вперёд по рельсам дней привычных.

Когда в душе погаснет майский рай,

пора менять маршруты жизни личной.

Два правила - как компас в море дней:

жить налегке и радоваться свету.

А остальное - только шум теней,

ненужные вопросы без ответов.

Библейский край

У самого мёртвого моря,

где соль, как пророчество, жжёт,

я вижу: застывшее горе

в безмолвных волнах не пройдёт.

Здесь время на камни ложится

подобно песку и золе,

и солнце полдневное длится,

как древняя власть на земле.

В пространстве белёсом и зыбком,

где воздух горчит, как миндаль,

становится странной ошибкой

московская зимняя даль.

И память о снеге и стуже

растает на жгучих губах,

и небо становится глубже,

и время стирается в прах.

Я знаю: под мёртвой личиной

клокочет живая вода,

как будто над солью пустынной

восходит ночная звезда.

И что-то с душою случится

на этом библейском краю,

где каждый кристалл, как граница,

хранит быль твою и мою.

А после останется привкус

молитвы, безмолвья, огня,

и моря священная примесь

навеки изменит меня.

У самого мёртвого моря,

где плавится время в века,

я понял: и смерть, и живое

едины здесь были всегда.

Временное прощание

Спасибо тебе за простор

переулков

за эхо шагов у ночных площадей,

за утренний свет в незнакомом проулке,

за шёпот листвы и улыбки людей.

Ты принял меня, как давнишнего друга,

раскрыл свои двери, делился теплом.

И каждая улица стала упругой

струной, что звенит в сердце верном моём.

Прощание – это не точка в пространстве,

а только пунктир на пути до весны.

Я знаю, вернусь в этом вечном скитальстве,

где явь прорастает сквозь старые сны.

Спасибо, страна, за объятья живые,

за воздух, которым легко мне дышать,

за то, что дороги твои вековые

меня научили и ждать, и прощать.

Шёпот истины

В тиши страданий зреет мудрость дня,

высокомерье – худший из врагов.

Отдать легко лишь искры от огня,

но трудно отпустить своих богов.

Молчанья дар – как золото в горсти,

вопрос – как ключ от запертых дверей.

и слушать мир – искусство на пути

к познанью тайн среди пустых речей.

Фанатика огонь – опасней тьмы,

там нетерпимость душу превращает в яд.

В пустой болтливости теряем сущность мы,

когда слова, как листья шебуршат.

Кто истину постиг – тот полон сил,

а мнящий силу – немощи знаком.

Кто сердце чистым бережно хранил,

тот мудрости испил живым глотком.

В оковах тела – призрачный покой,

в плену у денег – нищета души.

А милосердный ближе к небу головой,

чем тот, кто властвует пусть и в глухой глуши.

Других поправший – сам себе не вождь,

себя смиривший – истинный герой.

Где грусть - тоска, там беды словно дождь:

просеются и станут глубиной.

В терпенье зреет истины росток.

В душе здоровой вера, как роса.

Где безнадёжность сеет свой порок,

там прорастает горькая слеза.

Смирение - не слабость тихих вод,

а сила, что течёт сквозь времена.

Где гордость камнем падает на дно,

там в кротость поднимается волна.

И в покаянии находим мы приют,

когда грозой израненный покой

смывает боль, как вешнею водой,

и тишина становится судьбой.

Так добрых дел невидимая нить

сплетает мир в душевной глубине.

Где можно всё понять и всё простить?

В благословенной, мудрой тишине.

Здесь каждый миг - как откровенье дня,

здесь скорбь и свет сплетаются в одно.

И мудрость древняя, как талая весна,

нам шепчет: всё что было - суждено.

"EGO SUM VIA VERITAS ET VITA" (Я есть путь, истина и жизнь) на базилике Святого Стефана

В шесть утра, когда свет неуверен,

словно школьник у чёрной доски,

различаешь: твой путь неизмерен,

и шаги, как всегда, коротки.

EGO SUM VIA VERITAS ET VITA –

надпись в камне над головой.

И стоишь, будто книга открыта

на странице с твоей же судьбой.

Замираешь, как эхо ответа,

на пороге земного тепла.

Всё, что есть: этот воздух рассвета

и дорога, что смыслом легла.

На острове

На острове - весь звук

дробится льдом,

у таинства дрожит листок открытый,

я пил столетий звёздный окоём,

когда зима по воздуху разлита.

А сам простор, как раненая птица,

роняет перья в голубую высь,

и вот теперь душа моя стремится

туда, где все пространства разошлись.

Там тишина струится между сосен,

там мысли, как нетронутый родник,

и в пустоте, что так похожа в осень

на первозданный, чистый материк.

Здесь нет людей, и связь не достигает

до этих мест, где властвует покой,

и сердце постепенно постигает

блаженство быть наедине с собой.

Не спешить

Не спешить – это самый быстрый способ

добраться туда, куда надо,

как осенний неспешный шёпот

листвы в тишине листопада.

И пока суетятся прохожие

в бесконечной погоне за временем,

ты идёшь по пути, что проложен

не спеша, но с особым умением.

И приходишь туда, где мечталось,

где твой путь обретает значение,

там спешка давно потерялась,

и неспешность стала спасением.

Не спешить

Не спешить – это самый быстрый способ

добраться туда, куда надо,

как осенний неспешный шёпот

листвы в тишине листопада.

И пока суетятся прохожие

в бесконечной погоне за временем,

ты идёшь по пути, что проложен

не спеша, но с особым умением.

И приходишь туда, где мечталось,

где твой путь обретает значение,

там спешка давно потерялась,

и неспешность стала спасением.

1 апреля

Сегодня можно врать без всякой меры,

сегодня можно верить в чепуху.

Сегодня все святые лицемеры

как клоуны с помпоном на носу.

А я, как дурачок, опять купился

на старый трюк с несуществующим пятном.

И сахар в кофе солью обратился,

пока я пялился в открытое окно.

Ведь 1 апреля общим планом

меняем плюс на минус без труда.

И пусть сегодня все мы шарлатаны,

но завтра снова скажем правду. Да?

Цена прозрения

Есть мудрость в том, чтоб меньше знать,

не видеть грязи и обмана.

Блажен, кто может крепко спать,

не чувствуя душевной раны.

Но знанье превращает нас в судью,

рождает гнев, его не усмиришь.

И если меньше знаешь — крепче спишь,

то если больше знаешь — крепче мстишь.

Прозревший, несмотря на всё, умеет улыбаться,

когда другие рвутся в бой.

Он понял: месть — лишь способ расписаться

в бессилии перед самим собой.

Так понимание приходит не в отмщенье,

а в силе духа остаться вне игры.

И если меньше знаешь — громче выражаешь мненье,

но если всё познал - в себе лишь растворись.

Мало-логия

Мало того, что мало,

так ещё и мало.

Вот такая, братцы,

логика настала.

Мало нам зарплаты,

мало нам удачи,

мало нам простора,

мало нам отдачи,

мало нам свободы,

мало нам покоя,

мало нам заботы,

мало нам настроя,

мало нам веселья,

мало нам печали,

мало тех, кто с нами,

мало, кто отчалил.

мало нам надежды,

мало нам терпенья,

мало нам поддержки,

мало вдохновенья,

мало нам признанья,

мало нам внимания,

мало нам участья,

мало понимания...

А когда всё будет,

станет вдруг немало.

Но в конце - начало:

снова будет мало!

Окно вместо двери

Если кто-то решил уйти, — пусть идет.

Ведь что держать?

Воздух в ладонях?

Эхо прежних шагов?

Ты — это не веревка, не якорь, не узел.

Ты — ветер, который знает, куда лететь.

Пусть уходит. Ты сильнее.

Ты смотришь в окно, а не в закрытую дверь.

Отпусти в тишину шаги,

что по лестнице вверх.

Прошлое — не вернуть никому,

и не нужно — и это не грех.

Мудрость не в том, чтоб удержать,

а в умении разжать кулак.

Пустой дом начинает дышать,

когда выдохся дым атак.

В сумерках тает силуэт — пусть.

Так задумал астрал.

Каждой истории свой рассвет,

каждой встрече — финал.

Время — лучший из всех врачей,

не спорь с его диагнозом.

Прости — и станешь сильней,

чем был до прощальной паузы.

Тишина — не просто проём,

а храм пустоты живой.

Отпускай, даже если навсегда вдвоём,

чтобы стать, наконец, собой.

Верность себе

Не становись другим по прихоти других,

как будто ты — набросок, ждущий завершенья.

Ты — замысел творца с печатью новизны,

твоя основа не нуждается в сравненьях.

Меняются вокруг предметы и дела,

но как сосна стоит безмолвна и светла,

так ты храни себя — среди любой поры,

будь верен сути собственной души.

Меняй привычки, стиль, маршрут, друзей,

но разум береги от суеты и лжи,

от спешки и от пут изношенных затей,

от мнений и речей банальной чепухи.

А если сам себя решил переменить,

меняй лишь форму, не тревожа глубину.

У верности себе хранится жизни нить:

наш самоценный мир рождает новизну.

Статус "в полете"

Если девушка на свиданиях

телефон свой "в полёт" переводит,

знай, дружок, что этой авиакомпанией

не один ты летаешь — так происходит.

Значит ты на запасном аэродроме

задержался на веки вечные.

Там табло прилётов давно не мигает

для надежд твоих слишком беспечных.

Стюардесса не принесёт воды,

и обед твой давно уже съеден другими.

Ты летишь в пустоту без любви,

безразличие — вот кто пилот отныне.

В этой горькой стране невнимания

ты несёшь без причины вину.

И не видишь, как жизнь за бортом

обнимает чужую весну.

Так что лучше не жди свой рейс,

он отправлен в другом направлении.

И парашют тебе здесь не нужен,

ты и так на земле отвержения.

Есть другие пути самолета,

без задержек, без игр в тишину.

Где не прячут в режиме полёта

ни вину, ни страну, ни весну.

Наблюдатель

В прихожей полутьма. Сквозь сумрака вуаль

сидит, как древний страж, бесстрастный чёрный кот.

Он знает всё про нас — про скорбь и про печаль,

про тысячу смертей и вечности полёт.

Глядит презрительно на суетные будни,

на чашку с кофе, на истёртое пальто.

И кажется ему — нет истины подспудней,

чем эхо пустоты, где не бывал никто.

А мы проходим мимо, думая о мнимом:

о нудности долгов и тягости дождей.

Не замечая, как в его незримом мире

мерцает вечный свет, закрытый от людей.

Суть разошлась: он в тишине читает

нас, не постигших сущности о том,

что этот чёрный кот — осколок рая,

где смысл играет смоляным хвостом.

Мы строим города и пишем книги,

а он молчит, свернувшись в тёмный круг.

Его безделье — беспокойству фига,

а наша суета — бессмысленный досуг.

С Днем Театра!

В прокуренном фойе, среди зеркал,

так отражаются усталые актрисы,

что я вдруг понял: я не опоздал

на тайный акт у жизни за кулисой.

Мы входим в зал с тревогой за плечами,

с тем холодом, что прячется внутри.

Надеясь, что искусство между нами

растопит лёд, как пламя у свечи.

Здесь пахнет пылью, гримом и духами,

и кофе из буфета неплохим.

А я стою с сомненьем за плечами,

как критикан, но все-таки любим.

В День театра пьют за вдохновенье,

за свет софитов, таинство, игру.

Я созерцаю сцены наполненье,

и что-то важное для смысла берегу.

Ведь все мы носим маски понемногу,

и все играем роль, как нам дано.

А занавес опустится в итоге —

и станет в зале тихо и темно.

Но всё же в этот день я верю снова:

есть смысл в театральной кутерьме.

Пусть жизнь — театр, но в нем живое слово

спасает нас от холода в душе.

Ежедневный выбор навсегда

Не говори "люблю", пока не видел,

как гнев преображает нежный взгляд,

как в споре, о бессмысленном и диком

последний стыд сгорает без преград.

Пока не знаешь тайных ритуалов:

как курит натощак и в полусне

бурчит о звёздах, кармах и порталах,

и верит в то, что кажется извне.

Пока не встретил демонов упрямых -

в глубинах существа её живут,

и страхи - вулканическая магма,

в безмолвии клокочут и ревут.

Любить гармонию и радость — слишком просто.

Избрал ты путь сложнее во сто крат:

"Любить твой хаос, тление и осень,

и каждый твой немыслимый распад".

Любить не образ, созданный мечтами,

а существо из плоти и огня,

с его ночами, полными слезами, с его душой,

объемней, чем моря.

Не говори "люблю", пока не принял

всё то, что скрыто в сумраке теней,

пока не стал убежищем единым

для всех расформированных речей.

Познав её - всю черноту, всю бездну,

теряют вес поступки и слова,

любовь - не клятвы на заре прелестной,

а выбор быть с ней, каждый день. Всегда.

Память фантазёра

Память — шарлатанка высшей пробы,

фокусник с дипломом МГУ.

В прошлое глядим мы, словно снобы

на меню кафешки поутру.

Помню, как встречался я с Мадонной,

как Хрущев мне руку жал в Кремле,

как летал я в космос беспардонно,

хоть сидел безвылазно в Орле.

Помню, как с Есениным мы пили,

как меня хвалил сам Пастернак,

как меня в Париже подвозили

на такси, с наклейкою "Спартак".

Мозг у нас — редактор жёлтой прессы,

выдумает, склеит, подошьёт.

Вместо скучных будней и депрессий —

нам волшебный выдаст разворот.

Правда? Что за скучное понятье!

Кто её, родимую, встречал?

Мы, как дети в праздничном наряде,

верим в то, чего никто не знал.

Так и жить нам в собственных романах,

где мы все — герои и творцы.

А реальность где-то в дальних странах

тихо плачет, сняв свои венцы.

Но в обмане этом — дар бесценный,

гениальный эволюций трюк:

мир внутри — он ярче, чем обычный

ежедневно-нудненький уют!

Утро

Мой кот глядит на чашку чая мудро,

компьютер ловит письма ниоткуда.

Носки лежат отдельно друг от друга,

и в холодильнике опять пустое блюдо.

Будильник разрывается натужно,

дедлайн горит, а сил всё так же скудно.

В квартире хаос правит неуютно,

а жизнь по плану движется паскудно.

Язык – тюрьма, и мысль в ней, как узник,

стучит в решётку смыслов беспробудно.

Мы все – лишь текст, написанный попутно,

ведь нас тупило утро. Наступило утро.

Там, где нас нет

Я снова здесь — на перекрестке двух дорог,

где память жжёт сильней, чем самый крепкий виски.

Мне кажется, я понял главный свой урок:

не быть ни тем, кто далеко, ни тем, кто близко.

Моя душа — как старый дом с пустым двором,

в нём ветер гонит пыль и листья по паркету.

Я научился быть язвительным шутом,

но разучился верить в колкие приметы.

Ты говорила мне: "Беги, пока ты цел,

от этих серых дней, от этой скучной прозы".

А я остался — и теперь смотрю в прицел

несбывшихся надежд сквозь высохшие слезы.

Мы ищем край утраченных побед,

там всё наполнено придуманным добром.

Ведь знаем: хорошо там, где нас нет.

Но плохо: нас там нет, где хорошо.

Карнавал потерь

В сердце боль, в душе тоска —

второго нет нигде носка.

Какая тонкая неверность —

в предметах бытовых искать

свою потерянную цельность,

свою распавшуюся стать.

Мы все — непарные предметы

в комоде мировых скорбей,

и только память, как монета,

хранит тепло минувших дней.

Вот так уходит всё, что мило:

сначала юность, после — сила,

потом — надежды и мечты,

а напоследок — и носки.

Но все же мудрость в этом есть —

пропаж носков не перечесть.

Так сокрушаться лишь о том,

что не завязано узлом?

Вот в этом вечном карнавале —

вся суть житейской кутерьмы:

мы ищем то, что не теряли,

храня лишь то, что не нашли.