Холодная война

Холодная война

У нас с тобой Холодная война,

Мы вспоминаем распри и пороки:

Мы на своей земле так одиноки

И между нами пролегла стена.

И речи ни идёт о диалоге -

Нам ваш Мальтийский саммит ни к чему!

Наши системы будто древни боги -

Прими же обречённость как Камю.

Прими распад, прими и мирный атом,

Буржуев, красную чуму:

Мы все исчезнем в ядерном дыму

Из-за ошибки в чьих-то координатах!

Я в RAF вступлю и ты пошлёшь солдатов,

Потом и я, но на чехословаков...

Ты знаешь, я тебя люблю, практически как маты,

Что в разговоре с Никсоном скажу.

И ты ответишь мне, подружишься с Моссадом,

А я с тобой, да по московским садам,

Под марш тревожный мило бы гулял,

Пока шпион из Штази нас бы охранял.

И мы махали бы ему, как та принцесса,

Которую добил скандал.

Ты мне трещала бы про мрачный капитал,

А я тебе про тонкости прогресса.

И нас бы мировая пресса,

Да растащила бы на славный материал.

Я знаю, что не всё тебе сказал,

Но я сейчас под санкцией конгресса.

Мы встретимся, когда затихнет зал ООН.

И ты посмотришь будто сквозь меня.

Подумаешь: "О чём мечтает он?

Мы были б вместе если б не война!"

На две системы - лишь одна страна,

На нас двоих не хватит и Земли

И между нами лишь Холодная война,

Чьи так горячи кризисные дни!

Агнец (1945)

Давно улетучился газ ядовитый -

Громогласных орудий улёгся огонь.

Агнец нетленный, лаврами витый,

По полю скакал, где раньше был бой.

Агнец скакал, с божественной свитой:

Валькирии, все облаченные в мех!

Агнец прощение нёс, недобитым,

Но на поле сим уж не было тех.

И я там лежал, с лёгким пробитым,

Кровавым дыханием окрасив доспех.

И агнец играл незатейливый ритм,

А я вспоминал про вас всех.

Железные люди - гранитные плиты,

Им всем повезло быть в глубинах земли.

Ведь кто-то для воронов пища. И грифов

Кормить им всем вечно своими костьми.

Я был искалечен, ребёнок войны,

Мне серая бабочка села на грудь

И агнец шептал святы песни свои,

И по щекам вместо слёз, текла ртуть.

Камикадзе (1946)

Сквозь хладные бури и арктический ветер,

Под калёною сталью, плывут корабли.

Их пропажи, в порту, никто не заметит,

Их путь так далёк от заветной земли.

Не видят они, скал очертанья,

Морских бесов не чуют укор.

Их пути за пределы людского сознанья,

Словно данный себе приговор!

И с небес, словно чайка ныряет,

Камикадзе на беглый линкор.

Он мечтает о собственном рае,

Он в аду сеет террор.

Жаль, что случай бывает фатален,

Краткосрочен врагов разговор.

Сей пожар был монументален,

Палача опустился топор.

Погребенью не быть ритуальным.

Только сердца унылый мотор,

Под остовом мемориальным,

Свой последний отслужит дозор.

Изначально расклад был фатальным,

Жаль, что все перешли Рубикон.

Был ли стих этот столь уж печальным?

Или он о победе над злом?

Сатир (1947)

Сижу, любуясь как рушится мир,

Он в агонии бьётся, в симфонии лир,

И лишь чёрное солнце восходит над ним,

Моё племя уродцев устроит свой пир!

Не пойму, за столом, я остался один?

Вот уж несколько лет не пустеет графин,

Я сижу, как дурак, одичавший сатир,

Да всё жду тех из нас, кто дожил до седин.

Я всё жду и надеюсь - ракеты летят.

Если не славянин, тогда кто же, ребят?

Мне, в ответ, засвистит раскаляющий град,

Мир горит от удара, я в битве зачат.

Нет, рождён я был раньше, из слёз матерей,

Да в улыбках отцов и их сыновей.

Я за ними, зефиром, теперь суховей,

Врал поэт, пустота лишь за полем-полей.

И никто не прикроет зелёных очей.

Подвели мир крещёный, под саван ночей.

И погибли за нас, Пересвет, Челубей,

Словно старые боги, прошедши купель.

Не трубят уже в роги, не пьют уже эль,

И в макабре один, совращающий змей.

Ну и я, в тишине, давно высохший труп,

Всё сижу за столом - гости всё не идут.

Пир одиноких (1948)

Наступала холодная весна

И все мы на её просторах одиноки.

Ты знаешь, не пади ведь та стена,

Всё было бы другим, глубоким.

Вот скоро же закончится война

И новую начнут, всё те же боги.

Пока трубят в военны роги,

Что нам, досугу воронья,

Тут остаётся в ожиданьи?

Наверное, божие создания,

Другие, что совсем не мы,

Настроили свои умы на вековые ликования.

А нас? Всё старые терзания

Об одиночестве в толпе,

О капитала хомуте,

О всём, что людям непонятно,

Терзают, будто оспы пятна.

Ты знаешь, не вернуть обратно

Процесс рождения

И всё же, нам возрождение поможет

С угрюмой рожей?

Ну пусть не наше, может,

Кого-то, кто до нас пронёс

Сей крест уродства, аморали,

Венчания холодной стали

Свободы нашего мышления

С общественным презрением.

Ты знаешь, ведь никто не любит,

Таких как мы, ведь мы не люди

И чем-то "сверх" уже не будем.

Ты не ищи спасения в чуде,

Таких как мы и не полюбят

Скажи, что ищешь в этих людях,

Кроме букета злых прелюдий,

Что приведут однажды к ссуде

И ты оставишь мозг на блюде?

Его съедят и всё ж рассудят:

Ты был прекрасный человек,

Тебе и жить бы ещё век.

Да только поздно. Тебя нет.

Атлантика (1949)

Смоковница прикроет наготу

И чернозём сокроет все дела:

Так в нашу разделённую страну

Опять сбегут, да не пройдёт и дня.

Опять, да не пройдёт и века,

Как танки, разнося столицы грязь,

Оставят на земле лишь вязь

Из крови волкодава-века.

И стороны устроят адский вальс,

Под взглядами напуганного света:

То порычав, то искреннее смеясь,

Заложат атом за седое веко.

И к полночи отчаянно стремясь,

Стрела опять оставит лишь минуты.

Ах, почему чужие смуты,

Сминают устремления масс?

На пире полуночном, рас,

Без разницы уже на атрибуты,

Коли и солнца свет погас

На фоне ядерных салютов.

И выполнив приказ,

Мы сложим бомбы парашюты

В конгресса сложные маршруты

Или в советский госзаказ.

Тогда они, в предсмертный час,

Нам скажут:

"Ваш порочный класс

Всех нас привёл к крушенью света!"

А мы то что? А мы - поэты,

Художники, писатели, атлеты,

Не обнажали слов стилета,

Не строили большой ракеты,

Не слышали и звон монеты...

Да что там! Даже ведь дискета,

На кою наши песни петы,

Не даст вам чёткого ответа:

Что делать? И кто виноват?

Она о грусти пистолета,

На ней записан русский мат.

И коли то причина бед,

Что человечества уж нету:

Вы не вините снежный след

В делах ноги которой сделан.

Дрезден (1950)

Человек человек человеку,

Я заверю железобетонно,

И пусть дух мой стенается волком,

В биомасс, я вхожу, мегатонны.

Ничего мы не значим толком,

Становясь просто тенью от взрыва.

Можно ль всех запихнуть в катакомбы?

Можно не бомбить Хиросиму?

Как февраль задавался, так трубы,

Заиграли совсем неестественно,

Показались обломаны зубы,

Старика разбомблённого - Дрездена.

Ну а мы, на обломках Белграда,

Пили чай из посуды фарфора,

Оседал на нас пепел из ада -

Отложения белого фосфора.

Мы по джунглям, бегом, от Сайгона,

Нам на головы Эйджент Орандж.

Вертолетов летят легионы,

Вот такой вот Вьетнам, антураж!

Что ж я сделал такого, ребята,

Чтоб на голову сыпались бомбы?

Не держал я в руках автомата,

Да и не был в составе Вьетконга.

Я обычный ливийский гражданский,

Что кричит: " Не стрелять по Багдаду!"

Может батюшка, хоть, ватиканский,

Скажет пулям не ранить солдат?

Да вот только не пули решают,

Кто умрет, а кто будет оправдан...

И мой дух снова волком стенаем,

От людской окровавленной правды.

Ода гадости (1951)

Апокалипсисы всуе -

Адский пёс, взывавший к нам,

С ним слились в прискорбном вое,

И вошли в рогатый храм.

Нас сближают без усилья,

Мы питаемы борьбой,

Там, где ад расскинул крылья,

Люди — звери, люди - рой.

Вы восстаньте, легионы!

Скоро ждёт вас смертный бой!

Там, над сумрачной страной, —

Бог, да лисом воплощённый.

И кто пал во мрачной вьюге,

Но восславил божество -

Лисий облик в твоём друге,

В нём твоё же торжество!

Кто узрел в земной юдоли

Крепость коченевших уз,

С тем, в слезах, в колодце боли,

Пусть воспрянет наш союз!

Мать-природа, неживая,

В соке молодости ждёт.

Мы к ней, в похоти, откроем,

Извращённый, красный рот.

Нам даёт изгибы-ветки,

В наготе, как её лик.

Жалкой твари сладострастье -

Ипостасью диких нимф.

А упали вы, в смиренье?

Мир! Ты видишь естество?

Похоть, слабость, кумовство?

Таково моё творение!

Радость двигает колёса,

Смерть вращает жернова.

Коли сам не видишь носа,

Не раскрой свои уста.

С мировым круговоротом,

На развалинах Биврёста,

Я машу в след звездолётам -

Распадается земля.

И миры, без колебаний

Свой заканчивают путь.

Братья, в череде страданий,

Ваша радость, словно ртуть.

С ней пророк, во мраке серы,

Где собачьи племена,

Создаёт заветы веры,

Завершения божества.

С ним парят зверей знамёна

И на каждом - человек,

Сгорбленный и прокажённый,

Завершающий свой век.

Выше сумрачных созвездий,

Верю, есть блаженный мир.

И он спуститься намедни,

На Фенрира славный пир!

И чужды богам рыданья!

Им равны мы будем в том:

В серой чаще линчевание,

Да над лисьим божеством.

Славьтесь распри и угрозы!

Славься наш родной Содом!

Похотливейшие грёзы,

Человеческий бульон.

В пламя, книга мировая!

Есть ли этот путь из тьмы?

Села птица моровая,

На могилы у избы.

Слёзы льются по бокалам.

Забавляет кровь козы.

Суть рождения каннибалом,

В к человечеству любви.

Братья, чувствуйте погоду,

Адский шторм, сейчас средь звёзд!

Смех в уста слепому богу,

Всем приниженным - их рост!

И несчастье претворилось,

С хором ангелов и звёзд.

На убогий наш погост,

Мира ось вдруг взгромоздилась!

Жизни в муке нестерпимой

Нет. Небесный стон,

В силе клятвы нерушимой —

Не воздвигнет нам закон!

Гордость в бытие тирана

И то жизни стоит нам...

Смерть властителям обмана,

Лисам смерть и смерть всем нам!

Сбегая от рассвета (1952)

Я бегу от рассвета, быстрей и быстрей,

Подо мной мирно дремлют заводы.

Я сбегаю от самых первых лучей,

Целиком уходя в неба воды.

Я взлетаю всё выше - погоня всё злей,

Уж красным окрасились своды

Небес, с трудом проводя солнца роды

Из шубы сибирских степей.

И ночи короче, и дни всё длинней:

Вот так мои тратятся годы,

В которых, в ожиданьи погоды,

Я вряд ли тут стался мудрей.

Я мог бы остаться, тут, с ней!

С которой? Я сам уж не знаю.

Я всё тот же лис, опоссум иль змей -

Я сплю в ожидании мая.

Я сплю и надеюсь, ракеты летят,

Куда-то, да в сторону рая.

А мне всё туда же, в милый мой ад,

Где ждёт моя демонов стая.

Я снова прощаю, я снова силён,

Возможно сильнее, чем прежде.

Я домой возвращаюсь, в родной Вавилон,

С новой раной и в новой одежде.

Я знаю, теперь, куда же мой стон,

Потянется будто дорога:

Туда же где должен был быть испокон,

К истокам начального слова.

И ради него, я бегу от судьбы

И первых лучей рассвета.

Я вновь повинуюсь ветру

И опять вижу яркие сны...

Великие (1953)

На плечах великих уходит эпоха,

Пока мы, как суслики, смотрим со страхом,

И мир ожидает последнего вздоха,

Их имена придает альманахам.

Боги взирают с престолов своих,

Они архитекторы нашего краха!

Ты мертвых простишь

Иль преступникам - плаха?

Здесь только тишь,

Нам напомнит о том,

Как сладко мы ждали их знака,

Чтоб двинуть крылом.

Как двинем, так сразу порвутся полотна,

И камни дворцов рассыпаются в пыль.

И мертвые страны, лавина животна,

Растащит на гниль.

И след углеродный,

Стопою гигантов,

Оставит народный,

Ну, то есть, наш строй!

И в смерти героя,

Гибнет не личность,

А чувственность роя -

Его идентичность!

Слезами омоя,

Мы больше не вспомним,

Сколь час пред рассветом

Выдался тёмным!

Товар (1954)

Я лежу, как товар, на полке,

И смотрю на тебя с прилавка,

Я как бренд на твоей футболке

Лишь дурная торговая марка.

Оцени же меня внешне,

Точно взвесь все мои слова,

Чтоб никто тебя не обвешал,

Чтобы дома ты съел меня.

Забери же меня скорее

И купи, ну купи-купи!

За юани или рубли

Ты повесишь меня на шею.

Хотя я всё отдал бы даром,

Ведь я рынком себя не мерю.

Просто кто-то сказал зверю,

Что он должен быть товаром.

Я лежу, залежалый, старый,

Что возьмут меня я не верю,

И мне цену опустят, сверив,

Что какой-то я слишком вялый.

Мы не люди давно: товары,

Что себе же рисуют цены

И встают на витрины, как сцены,

Чтоб паясничать под дурманом.

Надоело давно, и хватит,

Быть кому-то немного ценным.

За меня всё равно не заплатят.

Только есть ли в этом проблема?

Вьетнам (1955)

На каске карта с тузом пик,

Привет, Вьетнам, я в тебя вшит.

Привет, я будто бы кушит,

От прошлого последний пшик.

От прошлого и до сегодня,

Мне не знаком влечения миг,

За то знаком военный лик

И джунглей мрачна преисподня.

Давай, снимай своё исподне!

В традициях "Тоннельных крыс",

Очистим узенькие штольни.

Иди за мной, ведь я твой лис!

Иди за мной, мети следы.

Мы у "Драконовой реки"

Впитаем огненные соки

Напалма цвета их звезды.

И у последней той строки,

Где наши выписаны сроки,

Мы вымрем, будто древний боги,

Мы вымрем, как формат CD.

Америке (1956)

Америка, я дал тебе доллар

И тот ты вложила в рекламу.

Америка, можешь убить Далай-ламу,

Введя эвтаназию будто бы доктор

Эрнест Че Гевара?

Что на каждой футболке,

С прискорбьем товара,

Красуется красными ликами. Мара

Детей твоих смело ворует за кассы,

Где трудятся те для богатого класса.

Америка, боже, оставь свои бомбы:

И так мы все строем идём в катакомбы,

Всё ниже спускаясь. "Эффект биомассы":

Ты просто строчка и циферка. Расы

Давно уж смешались в блаженном видении:

Под гематомами нету смущения.

Под твоим весом нам мало так воздуха

И ЦРУ безграничного бдения.

Знаешь, мы пасынки вечного космоса,

Только по воле красного гения.

Америка, боже, храни свой Сиэтл,

Аляску, Вайоминг, Айову, Канзас,

От хищников что и внутри и снаружи,

Ты знаешь о ком я, не надо прекрас.

Маккарти твои всё же вымрут, однако,

Пока они живы, мы красим Техас,

Под один из цветов полосатого флага.

Америка, красный тебе вот как раз!

Не бойся врагов, что за океаном,

Америка, боже, ну какая стена?

Почему выбор тут из анархо-веганов

И смешных чуваков прямо из ККК?

Америка, хватит, признайся уж честно,

Империи каждой приходит пора

Растворяться в ночи, уходить прямо в бездну

И даже твои не вечны века!

Талидомид (1957)

Я бы мог и аляпистей сделать сей стих,

Но вы - Рим, а я - варвар и гот.

И пока оскаплённый и радостный скот

Лютует, я ангельски тих.

Я жду что в течении реки проплывёт

Весь ваш человеческий миф.

И пусть я опальный, но вольный как скиф.

И ваши кумиры, что крот.

Слепы и нелепы, моральные вето,

И всё же заразны как тиф.

Я б вам рассказал о смерти планеты,

Но слушать приятнее нимф.

Что на ваших глазах, совсем не одеты,

Но славой и честью всеобщей взогреты,

Вещают о том, что всё в целом прекрасно.

Но их слова яд, их слушать опасно.

Как верные пасынки вечной зимы,

Как верная глупости паства,

Вы спите и видите яркие сны,

Пока я ищу вам лекарство.

Ей (1958)

Я в груди схоронил солнце.

В нём есть лис, что огонь, в рыжине,

Снопом искр взлетал к вышине,

В нервный узел, к мотивам эмоций.

Нежной деве, холодной луне,

Покажу я свой огненный нрав,

Опаленных костей, костоправ,

Не сочтёт в её белой копне.

И меня поздравляет Минздрав -

Перевыполнил план по безумству

Рождённых детей, через чувство

Делённое с ней, множив в сплав.

Диким писком, от серых мышей,

Отделяю нас в белы вороны.

Нас фасуют. Фасуют в вагоны,

По Транссибу, чтоб, мчались быстрей.

И мы завтрак едим, чемпионов:

Просто чай пьём в купе, просто эль.

Я волнуюсь, стучат нейроны,

Не спасёт ни таблетка, ни хмель.

Я волнуюсь. И солнце горит, Рим Нерона.

Не смотри. И меня не жалей.

Пусть из клетки грудной дикий зверь,

Прогрызёт себе путь, до перрона.

Я волнуюсь, а ты, как Юнона,

Своей мудростью искренно верь,

Что близнец Боконона,

В его чреве спокоен теперь.

Птицы (1959)

Камня грая, грани плотны,

Вороные коготки

Кроят человечьи глотки,

Мёртвых государств полотны.

И пускай до жути кротки,

Мира, славны голубки,

Их гнилые языки,

Раскраснелись от крови.

Что у вас, за символ мира?

Что у вас? Ветра войны?

Не ужель до седины,

Не достать вам и мундира?

Чтобы дети кукурузы,

Выходили в ранний час,

В поле, звать владыку рас,

Да во славу дивной музы?

Зря всё это, вот сейчас?

Не достигнуть вам вершины,

Коли крылья не за спины,

А лишь в перечный Техас.

Чем я лучше, дикий ворон,

Что живёт во тьме времён?

Я - лишь падалью клеймён,

А не меткой резонёра.

Варшавский пакт (1960)

Вас здесь не было, вы здесь беженцы!

Те, кто был до вас, мрака пешки.

И весной, в жилах Будапешта,

Вы взрастаете, словно саженцы.

И в трактате Сунь-цзы,

Крепнет под танками Прага!

Вышеградской мечты -

Сладкие капельки яда!

ГДР или ФРГ? Штази или Гестапо?

Кто не решил, того на кресты!

Назад не смотри, проезжай блокпосты -

Шрапнель на грудь, как награда!

И помнит кто, в чём был смысл стены?

Совести нет, коль греховны отцы.

И правда ли что вы отчизны сыны?

Иль поэты бежавшие - глупы скопцы?

В оппозиции миру, в лоне судьбы,

Как польский осколок Варшавского пакта,

Как деятель RAF, как крымский реактор -

Ты отпрыск Великой игры!

Звёзды (1961)

В космос летят протуберанцы,

Я за ними устроил вечный забег.

Звёзды зажгут божественны пальцы -

А я упаду в страну нег.

Скажи мне родной, я человек?

Иль это не важно, ведь все мы скитальцы,

Что пылию звёздной осядут на сланцы,

Как мокрый песок, как тающий снег?

В созвездии я столь же наг и нелеп,

Как древа, что ныне мертвы,

Но в юность застали Христа, Лао Цзы -

Я с ними приламывал хлеб.

И всё те же звёзды, всё те же дворцы,

На склоне немеющих лет,

Увидит пустыми глазницами мой,

Спокойный и мудрый скелет.

Коллапс (1962)

На твоих плодородных полях

Будут жить уж иные люди.

И в твоих бесконечных лугах,

Нашей речи, наверно, не будет.

И в далёких, далёких веках,

Не найдут археологи в грунте

Ни память о горе и бунте,

Ни песни, что в наших костях.

И книги развеются в прах,

Все священны писания истлеют,

Ты вкушай и верь всё быстрее,

Ведь уже приближается крах.

И уже приближается вечер:

Мы исчезнем в закатных лучах!

И закружит яростный ветер

Образ наш в одиноких тенях.

Что осядут на эти руины!

Что ты знаешь о ярости Рима?

Что ты ведаешь о гильотинах?

Разве ж ты не понял картины?

Мы умрём. Значит, всё здесь едино:

Все народы, идеи, доктрины,

Президенты, вожди, "Вильгельмины",

Все на свете златые кумиры!

На развалинах нашего мира,

На камнях тут выбиты виры:

Вам спасибо отцы за могилы,

По одной, да для каждого сына!

Гардарики (1963)

Древние руны сплетаются в вязь -

Два языка сплетаются в косы.

То скальды на тинге боролись за власть,

То в Гардарике двинулись росы.

Там каганат, может царствует князь,

Может бояре сыплют угрозы

На вече, как войны под вечер сходясь.

Столько там ржи, что ломаются косы.

Девы там пляшут в свете костра,

В ритме качаются, в поле, берёзы.

Седлайте коней! Где мечта дурака,

Там не страшны Сибири морозы.

Дики вожди их и племена,

Под норманн сапогом разойдутся утесы.

Там где ночь непроглядна и очень темна,

С нами осядут цивильности росы.

Что будет дальше? Не наши дела!

Как вы потомки, освоили космос?

Скальдов поэзия также мила

Или иной выбрали логос?

Ведьма (1964)

Слово за слово, древность за древностью,

Сказка скажется, дело сделается.

Почему же на тебе, подруга, нету лица?

Кесарю кесарево, с присущей ненавистью.

И в ритуале ты забыла всех богов имена,

Как позабыла подойти с великой жертвенностью

В наш юный праздник, чтобы снова наступила весна.

Бери атам, тут не исправишь всё лишь женственностью.

Бери атам, подруга, выход у нас только один,

Пускай кудрей твоих в ночи вдруг блеснёт рыжина,

И нам уж поздно сомневаться, зачитай же слова,

Пускай в ночи к нам явится мрачнеющий господин.

Мы были вместе, но сегодня ты с ним будешь одна,

Не утони в его словах, его язык ведь змеин,

Но правда в них так чиста, как будто новый рубин,

Лови её, но всегда помни: это только слова.

Твой новый друг... Он поэт, точно так же как я,

Твой новый друг, он эстет, ему так мил вид руин,

Он точно дьявол, но его облик зверин.

Он точно спросит про праздник, и, видать, про меня.

Ты скажи всё как есть, ничего не тая,

Покажи ты ему моей раны края.

Он оценит, посмотрит и скажет вердикт,

Моей туши последний, прощальный эдикт

Прочитает по крови, как гаруспики печень:

Я умер, чтоб сердце ведьмы зажечь

И, если честно признаться, в посмертии вечен,

Как первые звёзды, как последний наш вечер.

И если честно признаться, с тобой мы не пара,

Сказала тогда ты, выдохнув пара.

Тогда я и понял, что не лучше барана.

Эх, убей побыстрей, мне вставать завтра рано.

Пассионарий (1965)

Я родинка, на хребте пассионария.

Я Родину, на уральском хребте несу,

Из битвы чести и тотального бесславия.

Кровавой патокой на черепе пишу:

"Психея? Одарила меня вечной манией.

Койотль? Волю дал лихому куражу!"

Я весел и спокоен. Палачу,

Скажите, что един с Великославией,

С волком Турана, верен германскому мечу.

И без обмана, французской парии,

Я смысл той коммуны, объясню.

И в том же месте, в адском зареве,

Степным кочевником, я подожгу свечу,

В миноре, в честь асов. Врачу,

Вы передайте, что я в мареве,

Да в Африканском корпусе качу,

На встречу с Черчиллем.

В которой, речь, подобившись ручью,

Разжёт моторы янки, гринго, чукч -

Народов из которых вышел.

А ныне в их тени, я, мышью,

Крадусь под взором мрачных туч.

Не сердце, а другая мышца,

Покажет, чем язык могуч.

Мной любим остров Крит (1966)

От широкой груди, расставляю свои безымянные плечи

И мой голос немой, воздуха прихватив,

И мой голос не мой, будто гриф

Свежей мыслью точит, свежей речи.

Мной любим остров Крит, я в нём вечен,

Как бык в лабиринтах ума.

Ах расскажет мне кто, где кума?

А то сам я до боли беспечен.

И забыл, потерял где она.

И её, может, не было вовсе?

Я по юности бытовал в РОВСе,

Там иные носил имена.

И иные носил я доспехи,

Мне на лоб - перевёрнутый крестик.

Может скажет мне кто, кто был крестник?

Я сменил неприкаянны вехи.

И как поезда адского чехи,

Я в стране, оклевётанной солнцем,

Я под танком, с пакетом, гонгконцем,

Раздуваю лёгкого мехи.

И кричу, укрываясь в фурсьюте:

Что, сынок, помогли твои ляхи?

Мой Фалькон развивает махи,

Так, глядишь докричусь до люда.

Благо, он не поймет, в результате,

Что сказал и с какой вообще стати.

Пора прощания (1967)

Пора прощания с империями века,

Я в унисон с молчанием их гимны пропою.

Садись на борт железного ковчега,

Большое плавание - большому кораблю!

На трупе диктатуры человека,

Хлеба, свобода, воля - всё зверью.

Садись, мой друг, уж подана карета,

На плаху голову палач кладёт твою.

Мне мил твой вид, горящая комета,

Лети в небес немую пустоту!

Я тут стою, взираю конец света,

Когда-нибудь я тоже полечу.

Я великан, мне море по колено,

Я вижу всё, мне горы по плечу,

Земли изгнанников давно набухала вена,

Руби её, я видеть кровь хочу!

Пускай горит народ в дровах системы!

Пускай бьёт дым в глаза небесному ткачу!

- Я искра? - Нет друг, ты полено!

Совсем не ровень Ганди - Ильичу.

Скажи же мне за что дерёшься смело?

Чтоб заменить собой сориночку в глазу?

Распад ядра нас всех пожрёт всецело,

Над нашим трупом уроню слезу.

О, человечество! Скажи мне, ты горело,

Как надобно цивильности гореть?

Иль только раз ты в этом преуспело,

Когда в твой рот разряжен был мушкет?

Они вымрут, останемся мы (1968)

Я вырезал сердце своё из груди

И дал его Богу дождя.

Я гиб на войне, во славу вождя,

Лил кровь на груди Земли.

Пускай на копье моя голова -

Я дух на извечном пути.

В этой жизни не сдюжил врага?

Значит в следующей всё повтори.

И правы племенны короли, говоря,

Что я соль и богатство земли.

И богатство растает у короля,

Плавясь в сталь, да в горниле войны.

И горнило то кузница новых корон,

Что натянут владыки-нули.

Моя жизнь стоит лишь всего несколько крон,

Что получат мои же враги.

И с другой стороны точно так, испокон:

Государства умыты в крови.

Ах, услышит ли кто мой слабеющий стон,

У истоков красной зари?

Ах, поймёт ли меня мой родной Арагон?

Примут земли махновской степи?

Я устал восхвалять шаманский закон:

Значит, скоро падут короли.

Нету места для виселиц в тенях от крон

И Ренар вместе с львицей, одни.

Вот такой справедливости праведный тон:

Они вымрут, останемся мы.

Поколение (1969)

Поколение - суицид,

Поколение - доктор Пеппер,

Нас с тобой не воспитывал "ВИД",

Нас с тобой воспитали в сети.

Поколение буквы Z

И контекст в этой теме не важен.

Мы танцуем у горящих скважин

И стреляем друг друга за нефть.

Мы стреляем и всё неважно

Ведь себе диагноз ставим "смерть":

Поколение упавших башен,

Поколение-нейросеть.

Вы не спрашивайте, мы не скажем:

Нам так страшно в этом мире жить.

Мы уедем, проявляя прыть,

Туда, где голос наш вообще не важен.

Наше бремя нести новый "бит",

Средь панельных многоэтажек

За границы глазных орбит

И закапывать там, где скажут.

Поколение рабов элит!

Бродяги Дхармы (1970)

Я спрошу совета у молоденькой флиппер,

Как жить, чтоб плясать при крушении света

И быть, чтобы джаз тёк по венам поэта,

В момент, когда их будет вспарывать риппер.

Она мне ответит, мы сходим в спикизи,

Бутлегер, налей, чтобы вместе спеклись, и

Давай не муншайн, а виски. Мой триггер -

Гермина, мы вместе забродим и скиснем.

Мы вместе, как яблоки, выжмемся в сидр

И сядем за руль машины, что свистнем,

Сжигая в дороге за литрами литр,

Убив циклопический пафос элиты.

И нимфы нам будут в качестве свиты,

Я вас не люблю, но мы вместе будем убиты

Полицейским сегодня, штрейкбрехером завтра,

Не так уж и важно, что буду оправдан.

Не так уж и важно, всё в мире есть дхарма,

А мы лишь бродяги и прочая падаль.

Молчание раций (1971)

Последний день Помпеи

Иль осада Рима,

Ты скажи, а правда

Они в Лете сгинут?

Ты скажи, а правда

Мы цветём и пахнем,

Как пустые пашни?

Ты, видать не рада,

Как лежали карты

И как армий барды,

Воспевали орды,

Будто кошки в марте?

И к моей награде

Положили орден,

В память канонаде,

Да про пуль аккорды.

И мы на параде,

Когда скажут "хватит",

Вдруг убравши гордость,

Встретимся - накатим.

Да мы разных партий,

Но одна народность

И сердечный факел

Нам заменит совесть.

И мы совесть наций,

И наш дух жаровен,

Но молчанием раций

Наш роман был скроен.

ИРА (1972)

Ты беги, коли жизнь дорога,

Эта секта, навроде Пути Дурака:

Пёс тебя не укусит, если цепь золота,

Но ему, не тебе, будет путь в облака!

Человеческий студень, пуста голова -

Я шагаю, под ноги мне стелиться Дублин.

Одиссеей модерна, я, правда, загублен,

Ведь знаю, что тут везде песья страна.

Ведь знаю, что я не найду в кулуарах,

Где греют бродяжек остывшие угли,

Для дела веков себе фамильяров,

Чтоб свергнуть процесс продажи и купли.

И Лиффи целует мне мокрые стопы,

ИРА посвящает свой гимн.

Я вижу горящее тело Европы,

То мой нероновский Рим!

Сердце (1973)

Лица в противогазах. Чёрные рынки

Торгуют судьбой в металлических кейсах.

Судный день в Йом-кипур или всё таки в Пейсах?

Машинного топлива полные крынки

Растопят легко сердца без начинки.

А сердце моё, само будто машина:

Золотом чёрным кровит и грохочет,

Как мне узнать, чего оно хочет?

Как мне понять, что двигало мною?

Когда присягал я машинному рою,

То думал, не будет той дьявольской ночи!

А вышло в итоге, что рану я вскрою

И в землю Синая уйду. Изгоем,

Мне быть суждено, скрываться нет мочи!

Ах сердце моё, чего же ты хочешь?

Энозис (1974)

Родовые пути траншей,

Из которых я вылез за личный энозис,

Ощетинились множеством шей

Солдат, да в испуганной позе.

Я встаю - это мой апогей

От всех пошлых, незначимых судеб.

Я встаю, как войны корифей...

И блестит славный орден нагруден!

Мне не надо пощад и речей,

Что возвышенно давят трибуны!

Пулемёт нежен песней своей:

На крючке я играю, не струнах.

Ты теки мой кровавый ручей,

Из меня выйдет целое море!

Ветер газ ядовитейший вей,

Хрип из лёгких мне больше не горе!

Я стою, самый крепкий старлей,

Мне ракеты фанфарами вторят,

Когда песню царице смертей

Я пою, будто в ангельском хоре!

Мы здесь выясним кто был сильней,

А кто просто до дрожи храбрился.

Я ведь пью уже даже не эль,

А кровь тех, кто на жертву мне прислан.

Присылайте-несите, скорей!

Пусть дымят ваших пушек заводы!

Я неправильный Прометей,

Ведь огонь, вам несу, водородом!

И меня унесут чёрны воды,

Мне споёт овдовевшая банши...

Я хотел бы уйти даже раньше,

Но война дала чувство свободы!

Я рождён. Будто с изнова мальчик,

Не боюсь я с небес непогоды!

Пусть дождём по мне мать-война плачет,

Но все дети её - сумасброды!

Я рождён, будто новым восходом

И все ваши упрёки не значат

Для меня ничего. Как удачно,

Что за мной поднимаются взводы!

Масон (1975)

Я заправский масон,

В сердце тьмы что уныло глядит.

Ты прости, Лимасол,

Променял я свой Кипр на Крит!

Или Алтис на Стратис?

Сатисфакция бизнес элит!

Тяготил их мой личный катарсис,

Я ушёл, а тут те же всё в статусе VIP.

И вообще я - чедак,

Мой билет - вертолета кокпит!

Мир - бардак,

Я под грудами каменных плит,

Схороню тех зевак,

Что узрели мой вид.

И чудной зодиак

Мне на лоб. На репит -

Дивный трек, что всё так,

Убедит?

Поцелуй под омелой (1976)

Зима. Поцелуй под омелой.

По миру плескается краска:

Я помню, как быть белым,

Я знаю, как быть красным.

Течение тёмной ночи -

Горение лампы масла.

Выслал тебе подсказку:

Обилие многоточий...

Кто рассказал тебе сказку

Мира, что обесточен

Без нефтяною смазки

В двигателях и прочем?

Кто тебе бредил притчу,

Ту, да где я язычник

И прибухой рабочий,

Матом орущий зычно?

Новости двуязычны,

Но их мотив закончен:

Жжёные ночью спички -

Холод боится "Скотча".

Радио истерично,

Врёт их святой источник.

Он не получит лично,

Схожие многоточья.

Верные координаты -

Чистые килогерцы.

Наша с тобой "Жужжалка",

Знает и свист ракеты.

Векторы неизменны,

Органы не задеты,

Смерть наступила утром,

В первых часах рассвета.

Помнишь, что было ночью?

Чёрные силуэты,

Там где сидели люди,

В праздник крушенья света?

Я ухожу внезапно,

Ты, ещё не одета.

Я исчезаю ярко,

В векторе от ракеты.

Видишь, какие звёзды

В небе пустой планеты?

Знаю, что не отмоешь

Пачканы пеплом кеды.

Что ты теперь построишь?

Мне не нужны ответы,

Только лишь многоточия -

Наши с тобой секреты...

Иберия (1977)

Я выгрызаю правду из костей империй,

И костяным ножом терзаю тело.

У нас с тобою общее есть дело:

Посеять хаос на простор Иберий!

Красив, как Салазар и как Ривера,

Но их не разделяю мнений

И в том не ведаю сомнений:

Я иногда и хуже Люцифера.

В процессе бунта, истовая вера,

Под звуки сердца горделивых трелей,

Изменится, как фотополимеры:

Лови моменты этих наваждений!

Будь ты хоть с Франко, хоть республиканец,

Или иных, трагических течений,

Танцуй свой смертоносный танец!

Забудь слова ограничений!

Круши-ломай, во славу Арагона!

Карлистов вешай, по заветам FAI!

No pasaran! Храни ворота рая,

Земли своей и своего закона!

Ты точно знаешь, что бывает,

Когда вместо петли, каноны,

Всю шею плотно обвивают

И вешают под сенью кроны.

Не допусти. Не забывай

Убитых обречёны стоны

И кондоровы легионы,

Что по твоей земле ступают!

Красный кхмер (1978)

Зелёная идиллия - красный кхмер,

Мой крёстный отец - Теодор Качинский.

Мизантропия по медицинским:

О да, я вырос среди химер!

Я новой эпохи легионер,

Я старых времён почитатель знатный.

Хочешь, буду крылатый всадник?

А хочешь, буду боевой эсер?

Запрещённая книга? Мой цитатник!

Сладко шепчу тебе - люцифер!

Железный крест? Я кавалер,

Как Роммель. Давай, надевай свой латник!

Ты - рыцарь в белом, я - старовер

И аморальности привратник.

Мой культ, где я миссионер,

Культуры идол, как стервятник!

Варшавский договор (1979)

На страже наш варшавский договор...

И я на страже, над твоей постелью.

В глазах твоих, слабеющий укор.

В глазах твоих, я отражаюсь тенью...

И нас двоих, благословит лишь Тор,

Войну вести своим благословением

И под медовым опьянением,

Нести судьбы остреющий топор.

Визионер. Я снова сбит видением:

Во все дома стучит крысиный мор.

И над тобою смерть, костлявым привидением,

Диагноз пишет словно приговор.

Я знаю, так тут всё и будет.

Ведь с правдой жизни бесполезен спор.

Кто мы с тобою? Мы - всего лишь люди.

Кто против нас, я знания лишён...

Кладбище империй (1980)

Жаркое солнце Памира,

Знойный песок Синая,

Я кровь Восточного Рима,

Я шёлковый путь до рая.

Я пряность, шалфей,

В тени хладных гор.

Я маковый мор,

Что принёс суховей.

Я яд и террор

И хранитель твердыни.

Я жертва гордыни,

Храбрящийся Тор.

И в этой пустыне

Я маслом рисую узор,

Чтоб запомнили нас

Не хуже чем пики гор.

Не только империй загробьем,

Но их колыбелью

И их изголовьем,

Их сладостной трелью.

Пусть ныне - их тенью,

Не нужен нам чуждый укор,

Ваш ревностный хор

Кошачею колыбельной.

Посадес (1981)

А всё же прав был наш Посадес

И очень прав!

Плутон и радий дарят радость,

Суровый нрав.

И над планетой вьётся знамя,

И стяг кровав.

Расправил крылья орёл двуглавый,

Столь величав.

То Рим? Россия? Византия?

А может сплав?

Как хороша мизонтрапия,

Здесь нет держав!

И эти запахи пьянящи,

Пустынных трав!

Что может быть ненастоящим?

Мир моложав!

Земля планета, вроде Марса,

Красной став,

Лишает нас былого фарса,

Людей уняв.

И вот в последнем государстве,

К подножью пав,

Мир принимает свой катарсис,

Дикий нрав.

Бискайе (1982)

Ты чешешь за ухом, мурчишь и зеваешь,

Я делал бы также, не будь человеком.

Ты - бог египтян, ты - бог и ацтеков,

Кричишь по ночам, особенно в мае.

А я всё терплю, терплю и вздыхаю.

Ты знаешь, наверно бывает так в жизни,

Что люди как кошки: вольны и капризны.

Их часто штормит, как воды Бискайи.

Да, я ведь знал, в честь кого называю!

Да, я всё знал, и в подобьи Берроуза,

Тебя назначаю носителем грёзы.

Считай, у меня лишь кошачая проза.

Считай, у меня никого во вселенной,

Кроме единственной в куполе розы,

Она же богиня моего микрокосма,

С кой я могу быть ещё откровенным.

Не плачь, не люблю я кошачьи слёзы,

Жизнь всё ж обрубится, как кинолента,

И все твои замечательны позы,

Заменит одна, охладело и метко.

Заменит одна. Что делать? Не знаю.

Я за ухом чешу, ты мурчишь и зеваешь.

Когда-то закончится это и к раю

Уйдёт то последнее что понимает.

И правы и Уильям, и Артур, и Франц:

Мы живём потому, что так сильно страдаем.

И мы всё на свете однажды теряем,

И сами оставшись лишь следом от сланц.

Поэты (1983)

Чтобы быть великим поэтом,

Я должен убить в себе государство.

Чтобы остаться великим поэтом,

Я должен быть неудачником.

Чтобы считаться великим поэтом,

Я должен в грязь ударяться.

Чтобы подохнуть великим поэтом,

Я должен спустить скобу пальчиком.

Убей же меня, не жалей пистолета!

Ты знаешь, что сталось с тем мальчиком,

Что однажды в то вязкое, мерзкое лето,

Мог жертвою статься локальных скандальчиков?

Он вырос и стал вдруг поэтом.

Он вырос и вдруг запылала планета.

Он вырос, причин сомневаться тут нету,

Поэтому, счастью наложено вето.

Поэтому, боли тут полны бокалы.

Поэтов так манят уколы стилетов!

Поэтому мало так в мире поэтов,

Которые знают что не кормят их залы.

Которым и целого мира тут мало,

Которые в вечность уходят, как Летов,

Как Керуак, как не те, что воспеты...

Да, уж закончились в мире поэты!

Что в грязь, безнадежно пьяное рыло,

Которое любят за то, каким было.

Кого тут не любят за то, как им было

Терпеть своё юное, милое, рыло?

Терпеть свою юную милую морду

Я не намерен. И мне поступила

Идея оставить и бросить всё к чёрту.

Я с вами прощаюсь, рубите аорту!

Новый Салем (1984)

Над грязью и мусором высится башня,

Что шпилем своим разрывает тучи,

Бетоном рисует подобие банши

И кроет развалины взглядом могучим.

А на вершине - дракон первозданный,

Солнце в своё опускает горло.

Колено пред ним преклонил град туманный,

Здесь крик журавлиный - подобие горна.

Здесь так легко заплутать среди маний,

Я заплутал, все они рукотворны.

Сплелись воедино мириады сознаний

Из них прорастали безумия зёрна.

Всё это плоды заветных желаний.

Человека конец оказался фольклорным:

Остались остовы избушек и зданий,

В окружении флотилий автоматоных.

Те взглядом железным, средь сред обитаний,

Искали последних людей убеждённых,

Что человеком быть, в целом, нормально,

Пока меч Дамоклов над миром крещёным.

Их облачат в одёжки из стали,

Их завлекут металлом лощёным.

Вспыхнет заря средь тёмных развалин,

То рвётся сознанье из лампы, фотоном!

И следующий мир, будет их, идеален.

Что им ваша башня с трухлявым драконом?

Признайся, ты рад, что пришёл новый Салем,

Приветствуй теперь его автоматонов.

Убить меня, если (1985)

Тишина привокзальной улицы

Затвердеет подобно клею.

Моя жизнь это панцирь устрицы,

Что открою не всякому зверю.

За такое не вручат Пулитцер

Иль подобное. Я не верю,

Что однажды я постарею

И расстанусь со всеми грустями.

Крепкий спирт наподобьи елея,

На тарелке сметана с груздьями -

Да с такими то вот, мангустами,

Долго жить ты прикажешь змею?

Долго видеть прикажешь разуму,

Что сокрыто грудными клетками?

Здесь известность чёрными метками

Раздаётся, поощряя засуху.

Как прославлюсь, идите с вилами

И костёр поджигайте ветками!

Когда дамы с смешными горжетками

Посмеются, топите с грузилами.

И я знаю, что будет сложно,

Но вот так тут дела с кумирами:

Когда стану вдруг пошлым и ложным,

Вы должны меня репрессировать.

И должны вы отправить в вечность,

Навсегда опуская занавес,

Чтобы в славную бесконечность,

Я ушёл, излучая молодость.

Я ушёл излучая бунт

И ушёл же, храня новаторство,

И в моей поэзии рун

Заискриться лихое варварство!

АНЗАК (1986)

Сыграем в "ту-ап",

Хлебнём с фляжки рому:

В день славы АНЗАК,

Мы сидим у перрона.

Быть может, дурак,

Не могу по-другому:

Сегодня, я снова не дома,

Сегодня, я лишь известняк.

Я вновь заряжаю патроны,

Ведь всё ещё помню "что как":

Погибших загробные стоны,

Немецкий химозный снаряд,

Гильз турок недобрые звоны,

Архангельский снег и дубак.

Я вновь заряжаю, ведь вихри

Враждебные снова гудят.

Как здорово снова мы влипли,

С тобой, мой неназванный брат!

Как здорово снова уехать

Туда куда сердце зовёт:

Где наша рождалась свирепость

Под натиском вражеских рот.

Турецкая, чёртова, крепость

Однажды пред нами падёт!

И наша великая смелость

Наш гордый рождает народ!

Мой дорогой В (1987)

Я шёл-петлял по улице, да с головною болью.

Со мною брёл и Хлебников, мы шли, да не за солью.

Мы шли да не за хлебом, луна как сырный мячик,

Я человек простой: умру - свернусь в калачик.

Ах, дорогой мой Хлебников, скажи мне, что же значит:

Эпоха потребления - планета неудачников!

Здесь продают "растения", ну то есть всех, кто значим.

Нас среди этих нет, и всё же мы не плачем.

Все скажут: "Пишешь бред!" Я тоже, как удачно!

Внутри у всех скелет, у нас с тобою кальций,

Скажи мне Велимир, судьба у нас скитальцев

Или златой кумир продаст нас по горячке?

По акции пломбир - две штуки в одной пачке,

Ты знаешь, Велимир, мы дети одной прачки,

Вокруг не Ладомир, нас корят гимназисты

Мы далеки от лир, как и они от смысла.

Ты знаешь, Велимир, поэты и артисты,

За нас устроят пир о смерти анархизма,

Ведь мы с тобой вдвоём о времени пропели

Уже и целый век, скитаясь по отелям.

Ведь мы с тобой вдвоём, скитаясь по борделям,

Встречали и царей, и консулов, и Берий,

Так что и сквозь века, нам чужд любой Тиберий,

И мы с тобой всегда не верим римским трелям.

И мы с тобой всегда, не верим эгоистам,

Они наши враги, мы мира нигилисты.

Мы битники модерна и мы авангардисты,

Скажи мне, милый друг, зачем мы мажем кисти?

Я читал тебе Хлебникова вечером (1988)

Я читал тебе Хлебникова вечером

И вязкой патокой засохло время.

Наше болезненное племя

Лишь только Ладомир подлечивал.

И строки быстрым гомоном неслись.

Родной язык казался прозой покалеченным.

Но, кажется, с ним сделать, в общем, нечего,

Из слов точила мускусная слизь.

Из слов тут возводили замок

И шпиль его ушёл куда-то ввысь.

Мы боремся с осадой душных рамок,

Но почему-то снова им сдались.

И тело исказил узор из ранок,

И в черепе волчица заскреблась.

Что нам все козни умных самок,

Когда взрастала наша власть?

Пока нож сух, не разевал бы пасть.

И что, что в этом городе одни?

Пока горят здесь яркие костры,

Я буду жечь и танцеваться всласть.

Пока горят огни Москвы,

Пока Парижа улицы краснеют,

Пока кроваво знамя веет,

Я верю в мёртвые мечты!

Кормчий (1989)

Громовая поступь Великого Кормчего,

Над моей головой пронеслась доходчиво!

И в моей голове закипел разрыв

Из слов и побочных хвалебных рифм.

Я пред его ликом, обычный мещанин,

Знай же мой брат, китайский крестьянин,

Гонгов набат, государство пищалей,

В красной заре царство крепчает.

В серединной стране, обескровленным солнцем,

Я перед танком, с пакетом, гонконгцем,

Сам захожу за слои горизонта,

В безликом протесте без спичек и зонта.

Я в храме, в блаженствии сохнущий Будда,

Я дальневосточный маньчурец-иуда,

И отрывая кусочек от хлеба,

Его запускаю воробушком в небо!

И может я просто бездумный калека,

Рождённый у самых предгорий Тибета,

Но в небо взлетаю салюта ракетой,

И в нем исчезаю лишь лучиком света.

Вальс с Матильдой (1990)

Пора прощания с империями века:

Орёл кровавый подлетает ввысь.

Конец для диктатуры человека:

Где танк стоял, там нынче скачет рысь.

Я этот вид упрячу в полость века,

Чтоб видеть мог даже закрытый глаз.

Под "Вальс с Матильдой", в стиле лунных фаз,

Я круг пройду, не поменявшись к лету.

Я сдался. Всё - как в первый раз.

Изменит ли меня крушение света

Иль всё как в старь? И остриё стилета

В груди моей всё же прорежет лаз?

Идеи вечны (1991)

Лисий марш раздаётся веками

От ферм и до дальнего космоса,

От мифов до ёмкого Логоса,

Древнее чем ордрунг и Ками.

Там где в разные стороны братья-славяне,

На улицах Праги, в переулках Варшавы,

Там где Третий Рим стоит величаво,

Его воспевают рабочий, крестьянин.

Его воспевают и слушают чутко.

Где сердце великой, но павшей державы:

Мы знаем, наступит когда-нибудь утро;

Мы знаем, зажгут мировые пожары.

Мы плачем, смотря как отцы распродали:

И кровь, и свободу, и дедов медали.

Там где рыжее солнце лисьей зари,

Теперь бродят только гнилые цари.

Их короны сломают прогнившие шеи,

Наши песни воспрянут в кафе и траншеях.

Наши песни воспрянут, а с ними страна,

В которой реальны идеи Христа.

Русский макабр (1992)

Режим "по умолчанию":

В каждом заложена

Тяга к отчаянию.

В каждом приложена

Тяга к молчанию.

Бежим. Я ускользаю:

В Чёрный Октябрь,

В пасмурном зареве -

Русский макабр,

Московская паника.

Жгли костры на Тверской (1993)

Жгли костры на Тверской,

Пока танки мололи брусчатку,

Дом Советов кладя на покой.

Государство, вы знаете, шатко.

Ну а я? Я летел над страной,

Облака разрывая на части,

Злой ракетой сверхзвуковой,

Приземлюсь и будет мне счастье!

Или нет? Всё иначе отныне?

Моё счастье не там, на земле?

Может я, просто жертва гордыни?

И комар, что застыл в янтаре?

Тех кто в небе, считают святыми,

Я свободен лишь в мёртвой петле.

Я в земле остаюсь пулевыми,

И взрываюсь на радость стране!

Иль на горе? Я сам и не знаю,

До политики мне далеко.

Я как то предсказание Майя,

Дальше камня, увы не зашло.

Зато взрыв и пожар - вот так диво!

Не вините снаряд, что попал.

Я на танк забираюсь, красивый,

Слегка пьяный, крылатый гусар.

И я здесь, в острие авангарда,

Возвышаюсь под гомон фанфар.

А Москва в тишине, без азарта,

Выдыхает осенний кумар.

Тамплиер (1994)

Лис, как солнце, горит в темноте,

Я в смирении падаю ниц,

Я хотел быть подобием птиц,

Да вот видно сгорю на костре.

Тамплиер был покорен судьбе:

Что журавль? Нет даже синиц!

Я сгораю подобно звезде,

И не вижу уж более лиц.

Они плачут? Смеются? В стыде?

Инквизиции лижут сапог?

Вспоминают мой горестный слог?

Или зверя убили в себе?

Над Парижем пьянеющий смог,

Только он смог побыть в стороне,

От тех мест, где позорный мой столб,

И от тех, где поставят к стене.

Вместе с ним, нескончаемый рог,

Мы допьём, как останется пепел,

От того, кто был шерстию светел,

От кого в ком плясал лисий бог.

Красный призрак (1995)

Мы все людские механизмы,

Но кто-то лисы, что ровней

Всех прочих мелочных зверей,

В наставшей эре пост-трагизма.

И красным солнцем чучхеизма,

Затмив иных земных вождей,

Я, воплощением брутализма,

Пред вами лис и корифей.

Пред вами, ужасом полудня

И яркой солнечной харизмой,

Я призрак космо-коммунизма,

Мечта неполетевшей "Лунью".

Мечта, как тот же красный призрак,

Над северной страной, тихонько,

Рассеивает вечный мрак и болью

Людскую сочиняет тризну.

За минуту до полуночи (рассказ)

Рассказ по идее и визуальному концепту Rimmcha

По небу бродили серые свинцовые облака, полностью его затянув. Не было понятно день ли сейчас, утро ли или вечер. К тому же мои наручные часы остановились всего в минуте от полуночи, так что я никак не мог знать точно. Уверенность была только в том, что ещё пока не наступила ночь, а значит я ещё не опаздываю.

Я вышел из пошарпанного здания вокзала. Новенькая форма слегка поджимала, на груди неприкаянно болталась медалька. В руках я ощущал тяжёлый груз небольшого чемодана. Я не очень понимал, зачем он мне теперь нужен. И всё же тащил его с собой, с полной уверенностью, что не смогу его бросить, так как он прирос ко мне подобно этой форме или медали. Будто это уже часть меня. Возможно, даже, единственная всё ещё живая часть меня.

Я посмотрел на родной город, знакомый мне до слёз. Но в нём больше не было приятного жара и освежающей слякоти. Только сухость и холод. Ветер гонял бетонную пыль по опустевшим улицам. Не было ни чересчур радостных туристов, ни ворчливых местных. Не было ровным счётом никого.

Остались только старые дома, пережившие далеко ни одну страну, но всё же не утратившие своего великолепия. Они нависали над пустыми улицами кирпичными громадами. А в их окнах то и дело мелькали тени, будто бы отголоски былых жильцов. А может и, кто знает, сами эти жильцы, решившие никогда не расставаться со своими жилищами?

В сущности, мне не было до этого никакого дела. Теперь я был тут чужим. Даже более чужим, чем в день, когда я отсюда уехал. Город бы не принял меня, даже если бы я не участвовал в том, в чём участвовал. Но мне было на это плевать. Мне хотелось, чтобы меня принял кое-кто другой. Кое-кто, ради кого я приехал сюда. Ты.

Это было так самонадеянно, я знаю. Этот приезд, это моё стремление. Я прекрасно знал, что совершил достаточно ошибок, чтобы меня ненавидеть. И я готов был принять всю твою ненависть без остатка, выпить её, как мы когда-то пили чай, сидя на летней веранде дома моих родителей. Ты имела полное право отказать мне и выгнать взашей туда, откуда я выполз. Я даже думал, что ты именно так и поступишь.

И всё же, я не испугался приехать. Не испугался твоего гнева и разочарования. Потому что было ещё кое-что, кое-что куда более важное, чем моё собственное предчувствие твоего недовольства. Кое-что, что я тебе обещал и что обязан был выполнить. Больше всего в мире я ценю именно обещания, особенно те, что дал тебе. Поверь, я бы ненавидел себя куда больше, чем ты меня, если бы этого не сделал. Если бы предал твоё доверие.

Я, машинально, начал тереть пальцами правой руки кольцо на безымянном пальце левой, символ моего обещания. Я всегда делал так, когда мне нужно было принять какие-то важные решения. Обычно довольно страшные и суровые решения. Но это... это было худшим из тех, что я принимал. Но... я просто не мог поступить по-другому.

Выдохнув сухой воздух с пылью, я посмотрел на свои наручные часы. Конечно же, они всё ещё показывали минуту до полуночи. Не знаю, зачем я на них смотрел. Просто хотелось бы верить, что я ещё не опаздываю. Просто хотелось бы в это верить...

Я лёгким шагом направился по бульвару, ведущему от вокзала вглубь города. Некогда зелёные деревья на нём, теперь потеряли свою листву. Лавочки просели и сгнили, превратившись в труху, закреплённую на металлических каркасах. По ходу моего пути, по земле метало агитационные листовки и газеты. В пожухлой траве была брошена перевёрнутая детская коляска.

На последнем предмете я задержался дольше, чем на других. Мне сразу вспомнилась твоя сестра, гулявшая с коляской и то, как мы обсуждали, что возможно также будем гулять вдвоём... вернее, втроём. Я улыбнулся, подумав об этом, хотя зрелище передо мной было такое, что казалось улыбаться было бы просто грешно.

Я брёл дальше, свернув на узкую улочку. У небольшого кафе, которое располагалось по другую сторону дороги, стояли несколько крошечных столиков. За одним из них сидело два обгоревших тела. Кажется, они были прерваны прямо во время свидания. По крайней мере их позы были открытыми и склонёнными друг к другу.

Перед ними, на столике, стояла заплесневелая еда. На полу валялись чашки из-под кофе, рядом с которыми валялась маленькая бархатная коробочка, видимо выпавшая из кармана одного из тел. В таких обычно дарят кольца или другие украшения...

Подумав об этом, я вдруг вспомнил как давал тебе своё обещание, перед тем как уехать... Как мы сидели в такой кофейне под сенью кипарисов. Как я, с тяжестью в сердце, объяснял тебе причины своего решения. Как врал тебе о том, что буду в порядке и всё скоро закончится, что мир не изменится, что наше будущее будет связано навечно. Прекрасно понимая, что ты всегда идеально ловила меня на лжи.

Тогда я и подарил тебе кольца, сказав, что они будут напоминать нам обоим о том, что я однажды вернусь. Вернусь в тот же самый день, когда мы впервые встретились. Вернусь и мы будем ближе и счастливее чем всегда. Это было похоже на брак, но не перед богом или государством, в которых я больше не верю. Только не после всего что произошло. Нет, это был союз, который мы заключали перед самыми важными людьми в мире: нами двумя.

И я дал тебе обещание. И попросил тебя, на последок, вести себя так, будто бы ничего страшного не будет происходить. Будто бы нам не суждено было расстаться. Просто провести этот последний вечер так, как мы проводили много вечеров до этого.

Жаль, что у нас этого не получилось: ты шутила даже смешнее, чем обычно, а я чересчур громко смеялся, наши объятия были дольше, наши взгляды многозначнее, наши слова нежнее. Это было просто идеальное свидание, лучшее среди всех прочих. И именно поэтому оно казалось столь горьким, когда закончилось. Мне стало действительно сложно покидать тебя. Это было равносильно тому, чтобы оторвать от себя половину тела и думать, что ты без неё проживёшь...

Но теперь, когда я вернулся, я уже почти не думал о горе. Я снова вспоминал это всё с улыбкой, а твои шутки... Боже, они были действительно смешные до слёз. Прокрутив их в голове, я рассмеялся. Два тела у кофейни не поддержали мой порыв веселья, но мне было всё равно. Наши шутки были только для нас двоих.

Я пошёл дальше, и чем ближе я приближался к твоему дому, тем более радостное чувство меня захватывало. Я уже не думал о том, что ты меня отвергнешь. Это было не так уж и важно, я уже давно смирился с любым исходом. Мне просто хотелось тебя снова увидеть. Сказать тебе пару слов. Доказать, что обещание не было пустым звуком.

Я выполню то, ради чего всё ещё продолжал свою жизнь. Ради той, о которой я думал всё это время: когда баллистические ракеты чертили в небе свои векторы, когда раздосадованный командир вышиб себе мозги в своём кабинете, когда мы всем отрядом закапывали обезображенные трупы в промёрзшую землю.

Я думал о тебе и улыбался. Улыбался, когда лопата вонзалась в грунт в свете морозной луны. Улыбался, когда три автомата приводили в исполнение приговор за кражу банки тушёнки. Улыбался, когда вставлял ключ активации ядерного арсенала. Мне не было весело. Мне не было страшно. Мне не было грустно. Меня вообще не было, была только ты, что поднимала мою опустевшую оболочку вставать по утрам и ложится ночью.

А теперь я был в нескольких шагах от твоего дома. Оставалось только перейти неглубокую речку по мосту, с частично выбитыми перилами. Когда я её переходил, то приметил, почему они оказались сломаны: в речное дно вонзился обгоревший танк, видимо скатившийся с моста. Рядом лежали тела экипажа. Видимо, они спрыгнули в воду слишком поздно, чтобы сбить пламя.

Я смотрел на то, как вода обтекает стального колосса, как в ней, будто камни на дне, лежат тела. Но думал я не об этом. Мне вдруг вспомнилось, как мы впервые поцеловались. Вот на этом самом мосту. Мы оба были робкими и уже несколько свиданий не решались сделать первый шаг. И вот тогда ты меня спросила, нравишься ли мне.

Тебе думалось, что раз я тебя не целую, то ты мне не нравишься. Ты была не права. Я любил тебя ровно настолько, насколько считал, что не имею права спешить и делать что-то, чего ты не хочешь. И я объяснил тебе это. И ты поняла и сказала, что хочешь, чтобы я тебя целовал. И не раз, не два, а много много раз. И я обещал, что буду делать это каждый день, каждый раз, когда тебя вижу.

Наверное, пришла пора выполнить и это обещание. Радостный, я всё ближе подходил к твоему подъезду. На душе пели птицы, пока я преодолевал один лестничный пролёт за другим. Внутри всё дрожало и тряслось, неужели наконец-то случилось то, чего я так долго ждал?

Дверь в твою квартиру оказалась не закрыта. Для приличия, я постучался, но ты так и не вышла ко мне. Я знал, что ты меня ждала и верила в мой приход больше, чем я сам в него верил. Поэтому я просто перешагнул порог и направился в просторную гостиную, где наконец и увидел тебя.

Ты была в том же милом платье, что и в день нашей последней встречи. Оно было тебе к лицу. Ты сидела в просторном кресле с книгой и даже не двинулась, когда я вошёл. Конечно, я всё понимал, это было всё равно что увидеть призрака. Тут не мудрено потерять дар речи. Но даже без слов чувствовалось то, как ты была рада.

Знаешь, нам, наверное, уже давно не нужны никакие слова. Мы научились общаться и без них, понимая всё с полутонов выражений лица. Мы избавились от бесполезных бесконечных разговоров, ведь наше молчание говорило больше и было куда ценнее многих томов бессмысленных любовных романов.

Поэтому, я тоже ничего не говорил. Это было просто ни к чему, да и не знал я, что сказать в такой ситуации. Иногда лучше, чем что-то говорить, это что-то сделать. Я вспомнил, что обещал тебе станцевать вдвоём на офицерском балу, после победы. И пусть твоя квартира не была похожа на роскошный бальный зал, это место было куда лучше для танцев.

Я подошёл к радио, которое мы когда-то вместе покупали. Оно было на батарейках и ещё прекрасно работало. Я включил его. Из динамиков раздался "Случайный вальс". Идеально. Лучше просто не может быть.

Я подал тебе руку, ты легко поднялась, поддавшись моему порыву. Ты казалась теперь лёгкой, как пушинка. Я приобнял тебя и пустился кружится в такт музыке. Я вёл тебя, сам не веря, сколько всего я выражаю в этом танце. Твоя тонкая рука невесомо лежала в моей, а на её безымянном пальце красовалось кольцо. Мы оба сдержали обещание.

И в этом обещании мы растворялись, кружась под звуки вальса и распевку давно умершего певца: "В этом зале пустом, мы танцуем вдвоем, так скажите хоть слово, сам не знаю о чем". Песня заглушала, и вой ветра, и авиационные сирены снаружи. Весь мир перестал существовать для меня. Весь мир, кроме тебя.

А ты лежала в моих руках давно истлевшим скелетом. И мы танцевали с тобой наш последний макабр. И стрелка на моих сломанных часах наконец устремилась к полуночи. И я, наконец, оказался счастлив.