Хард фолк

Бог солнца

Век первобытный,

дописьменный, дословесный.

Выстроились истуканы

глухи и слепы.

Тянет, тянет веревочка

песню.

Тихий и низкий голос

ей вторит несмело:

Тревога морочит,

Не слушай ее.

Будет день – будет хлеб,

Будет путь, будет дом,

Будет память молчать,

Голоса – звенеть,

Будет гость живой,

А хозяин – смерть.

Будет черен сон

И рассвет слепой,

Помолчишь тогда,

Допоешь потом.

Когда времени нитка

вернется в ушко,

выйдет бог солнца

и сядет на трон,

и ветры утихнут,

покажутся звезды.

Слышишь, новые идолы

встанут, выстроятся

на горе, гордые,

с глазами светлыми,

в белой известке,

но пока что – молчи,

но пока что смотри и молчи.

Век серединный.

Мир, сотворенный богами,

перевернулся подобно

гончарному кругу.

Древняя песня сменила слова –

мы молчали.

С ликов у истуканов

осыпалась краска.

И во весь голос волхвы затянули

молитву без веры,

медью, пустым барабаном звенит,

только слышно

шорохи крохотных листьев, гул моря,

вой моря.

Не показалось нам, не послышалось,

Мы не ошиблись.

Будет дом велик,

И одно окно.

Будет дверь тяжела,

Отворят ее.

Дом снаружи нов,

Внутри стар и ветх,

Там сидит мертвец,

Ест и пьет за всех,

А живой молчит,

И не смеет встать,

А немой говорит,

Подает всем знак.

Будет наводненье,

Разлив реки

Отведи, вода,

Берег, сбереги.

А после, как помнишь,

Предсказано свыше:

Ворота откроются,

Глас будет слышен,

Круг света сомкнется,

И сложится гимн,

Утонет бог солнца,

И выплывет, обновится,

И выйдет, красивый,

Сияющий, к людям.

Но позже, позже,

пока что – смотри,

пока что смотри и молчи.

_______

(В заголовке фрагмент картины Льва Бакста "Древний ужас")

Год ненависти

I.

Друг мой, не до рисунков и фотографий,

Я кадр не вижу, не видно кадр, куда ни смотри.

Мой сад как не мой, как давно разнесен-раскулачен.

Наш город с огнями по-тихому проглотил кит.

По улицам нашим счастливым иду осторожно,

Не гордой походкой, а только на льду не упасть.

Идем вместе мимо дворцов и шикарных заброшек,

Привычно, молчком и пешком, отобрали права.

Нет, мы не страдаем, мы празднуем

наши потери.

Нет, не страдаем мы,

страх марширует,

а здесь танцуют.

Нет, не страдаем, забыли,

здесь-здесь слышишь,

так поет, так заставляет петь,

так зажигает огни

год ненависти.

II.

Нет-нет, я не на что здесь

не намекаю.

Ты не подумай,

не мне здесь с тобой играть.

Мне кажется, вот-вот найдется

правильное звучание,

чтоб ни фальшивой ноты

вот так, сейчас…

Но ты издевательски правильно,

чисто играешь,

что не придраться, - ах

не обмануть, не украсть.

Что с тобой сделать,

о, злая улыбка правды,

и нет ходов больше,

смеются огни здесь и там.

Мне было ясно:

вот кто придет, опровергнет и высмеет

все мои взгляды,

только не сразу,

сбивается голос певца.

А в мыслях вертелось все: как отыграться?

и встать с тобой вровень,

уйти, наказать?

Но край такой острый,

и запах дыма

апрельский.

Ангельский,

Ангелы, Анхели, Анхелы,

мы на испанской земле.

Приходи по траве ко мне

святостью

в рваных одеждах,

но праведность инквизитора

ближе тебе.

А сжатые губы,

и то же: maldita, maldita…1

Жесткие, грубые фразы,

сухая трава.

Расскажи, какими счастливыми были

Vente vent 2

Расскажи о том, что нельзя говорить

Ветер, ветер

Расскажи, в другой раз будет…

Venteles 3

Venteless

Так не дает замолчать,

так требует, так заставляет петь

очередной год ненависти.

III.

Ты мог быть обычным,

быть злым и несчастным,

в своем криминальном

районе пропасть.

Над всеми смеешься,

на сцене играешь.

Где ты, ненадолго

уходит кошмар.

И на карнавале

тебя коронуют

венком одуванчиков

и колпаком.

И кто-то нелепый

тебя любить будет,

пока не узнает.

Тебе все равно.

Но что-то не сходиться,

так неудачно, невовремя

нервно сбивается песня,

и смех не поможет.

Тихая, тихая паника,

и мало воздуха.

До конуры

мир захлопнулся.

Что остается?

Как убежать, куда взгляд отвести?

Опоздали.

И снова на сцене играют под ненависть,

снова

почти

не страшно.

1 maldita (исп.) – проклятая

2 Vente vent (фр.) – Ветер дует (название одной французской народной песни)

3 Venteles (дат.) – Ожидающий (название песни Лизы Джерард, под которую все это писалось:))

В заголовке фрагмент картины Тулуз-Лотрека.

Ехали венчаться

Ехали венчаться, машина заглохла,

Вдруг остановились посреди моста.

Невеста была в брюках, вся в татуировках,

А жених в футболке, в вытертых штанах.

Что же делать? Лада наша не шелохнется.

Что же делать? Пробочка баллов так на шесть.

Как же повенчаться нам до захода солнца.

Позвонить священнику, пусть венчает здесь.

Привели священника, он против не был.

А какой конфессии не решил он сам.

Без кипы, без рясы, и вино без хлеба.

Книги в телефоне - подойдёт для клятв.

Пастырь посмотрел: а кто жених, кто невеста?

Говорите клятвы, сами должны знать.

Брачующийся первый, второй, а может третий?

Четвёртый опоздает, он прибежит сейчас.

Где же ваши гости? Где ветки берёзы.

Кто же ваши гости? Ромашки у реки.

Где же загс? А нету. Он оптимизован.

Женятся лишь лебеди, совы, голубки.

Мент пришел улыбчивый и неподкупный.

Подпись не поставить, ручку уронил.

Дайте ручку кто-нибудь, дайте вашу руку.

Дайте же для подписи мне красных чернил.

А закат в тот вечер был красный как сердце.

А закат был красный, небо как в огне.

А закат неслышно пел страшную песню

О будущей о жизни, о счастливом дне.

Осенние хокку

Поезд осенний

сквозь лес. В поле рыжая

гонит Копейка.

***

Не время костров.

Хризантемы и розы,

вы все еще здесь.

***

Там у подъезда

тень от березы, нагло

стоит мотоцикл.

***

в тумане глухом

утром дерево принял

за клубы дыма

***

велосипеды

на травке в последний раз

ночью без куртки

***

В городе ночью

ты то Сакре Кёр видишь,

то Капитолий.

Продавец меланхолии

Продавец меланхолии, сколько

продаешь ты бумаги и туши,

сколько черных одежд мешковатых,

чтобы все на монахов похожи,

подоконников этажей верхних.

А скажи, продавец ностальгии,

по какой цене старые диски,

разноцветные майки и джинсы,

где купить небо, ветер со скидкой,

только радость по ценам десятых.

А скажи, продавец анемои*,

сколько стоит костюм элегантный,

или яркие платья, банданы,

и под звездами встречи и танцы,

разговоры и дружба как фильмах.

А скажите, кто продает будущее,

сколько нужно, чтоб проломить стену,

сколько нужно лет и сколько жизней

сломать стену, что нас разделила.

Анемоя (англ. anemoia) – ностальгия по времени, в котором никогда не жил.

Разрушитель

Страшный преступник с лицом неприметным,

Вспомнил ли, кто ты? – А нечего вспомнить.

Вспомни, откуда ты? – Дом отобрали.

Вспомни, кто знал тебя? – Пусть все забудут.

Скажешь, зачем ты со статуй венки снял?

А чурбанам холоднее не будет.

Разве металлу учили молиться?

Что, истукан всех спасет, всем поможет,

Если украсить его попестрее?

А в той деревне, откуда ты родом,

заборы чернеют,

треплются, блекнут цветастые ткани,

столы накрывают.

А в той деревне справляют поминки,

свадеб не видно.

Веры предатель с лицом безобразным,

Знаешь, за что здесь сидишь? – Что поймали.

Вспомни, откуда ты? – Дом отобрали.

А кто любил тебя? – Пусть все забудут.

Скажешь, зачем сжег священную книгу?

Здорво горит - что поделать, бумага.

Разве бумаге молиться учили?

Разве святой она быть перестанет,

Если в костер ее, да хоть на свалку?

А на деревне все слушают песни

сто раз по кругу.

Бабушки кормят бродячих котов и птиц,

птицы смеются.

А в той деревне детей строем к идолам

водят с цветами,

и на веревках треплются пестрые ткани,

ветер всех вертит.

Вероотступник, кого все забыли

Где же твоя голова? Там, где травы.

Где твое сердце? Вороны склевали.

Где твои кости? В лесу растащили.

А в той деревне ты все уже видел,

там нечего видеть.

Жили так 20, 50 лет и больше,

дома почернели.

Как на песке ни черта не росло здесь

так и не выросло.

Также гуляют ни помня ни дня, ни ночи,

песни по кругу.

___

На картинке кадр из мультфильма Александра Петрова ”Сон смешного человека”

Площадь

Ждите на площади – там не найдут и не встретят.

Все разошлись по домам, все так рано устали.

А я задержусь ненадолго – знакомая песня.

А нет, не она, и такая пустая, печально.

Жди там, на площади ночью – там не узнают.

Пой, говори, буду слушать и все понимать.

Мне так неловко – акцент и прическа растрепана,

И в шоколадном мороженом новый пиджак.

В час тридцать встретимся там – у фонтана с атлетами,

Где в старину назначали свидания – не скажу, кто.

Утром, я чувствую, тот, кто танцует под липами

Будет в аду, непременно, ему все равно.

Место, где церкви и здания в стиле модерн снесли,

Чтобы кругом был пусто как на душе.

Здесь наши бабушки в ситцевых платьях на танцы шли,

Помнят родители митинги и рок концерты.

Там на скамейке тебе не прочтут из Цветаевой,

И не поделятся книгой на тонкой бумаге на одну ночь,

И не предложат послушать хорошие записи,

И не сказать, все, что хочется – время ушло.

Иди, возвращайся туда, где мигают лошадки.

Проснись, здесь пустыня, пустыня, пески заметают.

О чем ты? Не важно, не важно – знакомая песня.

А нет, не она, и такая тупая – печально.

Жги

В старом доме похозяйничали новые жильцы,

Вытащили стулья, кресла, полочки без книг,

Тряпки, куртки, безделушки, и ковер, где моль,

Спички, скомкали газеты, развели костер.

Жги, жги, жги, жги!

Все сожги, забудь, прости.

Полетели покрывала, кофты и штаны,

Что лежало мертвым грузом - все в тартарары.

Было для кого-то нужно, а теперь – угли.

Ленин, 50 оттенков, Господи, прости!

Жги - жги - жги! Все сожги!

Тише, мыши, выше крыши поднимается огонь,

Красным флагом, рыжим бесом,

Все и ничего.

Ветер западный, восточный?

Дым в чей огород?

А соседи сами тоже развели костер.

Жги-жги! Жги-жги!

Пилит скрипочка: не жди!

В старом доме наведет порядок новая семья.

Жалость? К тряпкам?

Старую одежку не наденешь на себя,

Не споет радиоприемник песню завтрашнего дня.

Давится костер подушкой,

Перья черные летят!

Жги-жги, жги-жги,

Пилит скрипочка: дождись!

Мне приснилось: дом просторный

С множество вещей

Куклы, книжки, побрякушки

Как в СССР.

Все разложено рядами,

Но не магазин.

Ходит там один знакомый,

Он мне говорит:

«Фройлен, пусть вас не смущает

Странный наш музей,

Здесь не чтобы любоваться

Здесь все нужно сжечь!»

Жги - жги, жги - жги!

Время быстро уходить!

Снилось мне, как дом горит весь,

В нем все барахло.

В круге дикари танцуют,

И в ночи светло.

Жги-жги-жги! Жги-жги-жги!

Разве стоит дорожить?

Хламом этим – не смеши.

Мы здесь очищаем жизнь!

Брось, что было, что отжило,

Мыслей старый ход.

После долгой ночи встретишь

У костра восход.

Буффон

Кто говорит, что за маской буффона

печаль?

Может быть там ничего даже близко

и нет.

Приходит, уходит тревога и прочая

дрянь.

Не давать же всем гадам прописку

в своей душе.

А в мире слабых и неженок

каждый жесток.

А в мире слабых не злись, не чихай

и не чувствуй.

А в мире слабых все ок, о проблемах

молчок.

А в мире слабых на все аргументы

отвечу: капуста!

Смотришь, а дома

все страньше и страньше,

крутятся чайники,

крутятся в марше,

миксер смешал

пудинг и вермишель,

и чашка чашку

стучит по башке.

Кто же здесь главный - ушел за порог.

Как же – когда крыша просится в пляс.

Нечем дышать – кто откроет окно?

Не о чем думать – кто масла в огонь?

А в мире слабых как мышь проживешь

став мишенью.

А в мире слабых всегда перед всеми

виновен.

А в мире слабых сдай жемчуг в обмен

на котлеты.

А в мире слабых я был дураком

а теперь еще клоун.

Что мне на свете

противопоставить?

Смех без причины

только в кармане

маски и краски,

и на минуту

злость и тревога

язык прикусили.

Что же скрываешь

за миной серьезной?

Смех – и над вами,

маски в кармане.

(на картинке карты из колоды близнецов Заммер)

В городе южном

В городе южном, портовом,

руины империи,

тонкие, шаткие мостики,

пышная зелень.

Дом на горе и хозяйка квартиры

много рассказывает.

«Город наш не криминальный».

Неловкая пауза.

В городе южном, античном,

пальмы, глицинии,

песни и странная музыка

в ресторанах.

Ночью поют, громко спорят, скандалят,

и до утра так.

А я очень старый,

я очень старый студент.

Я хочу, говорит однокурсница Лена,

посмотреть все спектакли и мюзиклы

в местном Бродвее,

завтракать и обедать в кафе.

И еще много отличных идей,

да закончились деньги.

Спрашиваю, сколько нужно,

не отвечает.

Вечер в огромный театре,

в сталинском стиле.

Нет декораций,

и больше актеров чем зрителей,

машут руками, кричат,

умирают на сцене

красиво.

Рано темнеет на юге,

до дома не близко.

Можно пойти провожать,

а потом заблудиться.

Утро сумбурное и между парами

ссоры, скандалы.

Кто в этот раз провокатор,

а кто-то поддался.

И я понимаю, что лучше

молчать, не участвовать.

Странный сценарий,

где роли все как одна.

В городе южном храмы старинные

как византийские.

Под «Откровением» в очередь

встали на исповедь.

Спросит священник вполголоса,

есть ли враги,

сколько мне лет, да и то,

что сказать неприлично.

И Дева Мария посмотрит

строже обычного,

И от свечей будет душно,

и хора не слышно.

А когда меня наконец

исключат

и вовсе не за успеваемость,

я не буду рассказывать, оправдываться

и прощаться.

В городе южном, счастливом,

Встречи на набережной,

Лица приезжих веселые,

беззаботные,

Там, где поют и танцуют,

под южные песни,

которые больше нигде

не услышишь.

From here, from now

(*отсюда, с этого момента)

Ветер сменяется быстро, как будто весна пришла,

Капли на ржавых перилах, воздух с металлом.

Приходи, приходи, какой есть, и каким был когда-то.

From here, from now, считаешь, from here, from now.

Ты встретишь у моря с улыбкой, и злой, и невинный.

В орнаментах руки и линия около шеи.

Ты шепчешь, беседуешь с морем, оно отвечает.

И эхо с волнами: не знаю, не знаю, не знаю.

Наклонишься как от усталости и собираешь

Осколки стекла и слова, драгоценные камни.

Сплети металлической ниткой, ты это умеешь.

Море слепое, чернеет вода на скульптурах.

Помнишь, в той комнате-келье, ты пишешь неровно,

Иероглифы «вера» и «ясность» в обрывках бумаги.

Расписывать, раздевать душу, ты знаешь, опасно.

Сильные руки и тонкие линии тушью.

Ты не поверил бы, кто тебя будет разгадывать,

Кто за тобой будет следовать, город за городом,

Кто будет рядом и станет случайным предателем.

Записи стерты, и тушь растеклась по рисункам.

Видишь, так ждет только тот, кто не мог передумать,

Но время быть кратким, молчать, сердце стягивать туже.

Ослабь струны, время прошу, только выслушай - поздно?

Не удержать тебя. В краске холодные руки.

Ты как ненавидишь, а я все равно восхищаюсь.

Мы бы могли идти вместе, куда только скажешь,

Но оказалось, весь путь - шагов тридцать, пятнадцать.

Идешь по песку и считаешь, считаешь, сбиваясь.

Painted faces

В сумерках, в нашем Вейстленде я вижу, рисуешь

Алое солнце и листья не желтым, а синим,

Тени у глаз осыпаются – ярко зеленым,

Кисти рук в красном и синем, такой свободный.

Лица расписаны, вот они кружатся рядом.

В свете, в орнаментах странных танцуешь - легко ли?

Здесь карнавал и игра, и ты просто играешь.

Кто-то зовет, или нет, или нет, показалось.

Ответьте, зачем – я спрошу у окна и у двери,

Ветер раскрашивать страхом и горизонт болью?

Как Ротко безумный закаты царапает кистью.

Что надвигается – ты не найдешь, не услышишь.

Предел обозначен, решен, он слепой и бесцветный.

Что же ты, светлый, тебе же там нечего делать…

Сбилась мелодия песни без слов, напряженной,

Смыта картина с холста, карнавал наш

окончен.

В полусне, в сумерках вижу, тебя, ты рисуешь.

Нитки, иголки возьму, буду штопать узоры,

Краски возьму и цветы, что еще не завяли,

Тушью лицо распишу, нарисую счастливым.

Майские хокку

Лес в юной листве.

Остановка темнеет.

Я буду ждать там.

***

Цвет вишни в снегу.

Ответ Господа тем, кто

Хотел повторить.

***

Двор в белых цветах.

Солнце выйдет - как праздник.

На нем ты чужой.

***

Окна открыты.

Протяни розовый луч

Чтобы выбраться.

***

Как после дождя

Куст черемухи дышит...

А ты тут куришь!

Три недели свободы (дневник футуриста)

1.

Рисующие на серых стенах

как никто раньше, как никто не рискнет еще,

вам…

2.

Мой адрес: планета Земля.

Мой возраст: уже что-то видел.

Род деятельности: живу,

и, что даже странно, неплохо.

Прошел день, и хочется верить,

что завтра не будет жаль.

3.

Страхи на цепь посажены,

Грусти молчать приказано,

и нет еще чувства, которое

я не могу придушить.

Но как научиться не видеть,

но как постараться развидеть

все, что творится на улице...

Я капюшон надену,

очки – никого не вижу,

наушники – и не слышу.

Вчера чуть не сбил самокат.

Отделался легким испугом.

Не я, самокатчик-гад.

4.

На четвертый день выставки под открытым небом

пошел дождь.

5.

Можно я просто спрячусь

В своей комнатушке с книгами.

Или я просто спрячусь

В сроках, в переработках.

Лучше я спрячусь на сцене,

где я так легко стать другим человеком.

Или мне спрятаться в дружбе,

близкой или не очень,

встречах, легко быть другим.

Можно мне все перепробовать,

чтобы не помнить, не помнить…

Что? Я не знаю, не знаю...

А выставка под открытым небом…

6.

Мне

надоели рифмы,

рифма по сути глупа.

Муссоны, клаксоны и патиссоны,

жожоба пуркуа па.

А хочется лето,

шорты и порты, курорты…

А хочется лето,

шорты и порто, аэропорты.

Но светит мне сессия и обсессия,

дача, пересдача и греча-ча,

разная хтонь, пошехонь, бледный конь.

Ладно, не армагеддонь.

7.

Художники, пишущие на серых стенах,

Танцоры на улице, где никогда не танцуют,

Музыканты, играющие, как никто не играл и не будет,

Солнце за вами.

8.

Один говорил, что против,

Другой говорил, что за,

А третий сказал: фигня.

Один сказал, будет драться,

Другой согласился от скуки,

А третий пошел наблюдать.

Дуэль длилась около суток,

И завершилась под утро.

Две порванные подушки,

Допили и кофе, и чай.

А на руинах обкома партии

Выросли красные розы.

А на руинах дворянской усадьбы

Белые розы и лилии.

9.

Гадали по книге Блока – всем смерть нагадали.

Гадали по книге французских эпиграмм 17-18 веков и нагадали

не скажу, что.

10.

Мне надоели смыслы,

и скучно играть в слова,

лучше я буду смотреть на горы Гренландии

в гугл-картах.

Ах, черные горы Гренландии,

за ними и мрак и страх.

Лучше гулять в кигуруми акулы,

чем поучать в стихах.

11.

Нет, опять криво, опять не то.

Два часа ночи.

Свобода, свобода, какая ты

сладкая каторга.

12.

Нет я не вам пишу, блеющим про неизбежность,

Кто вечно разводит руками, мол, жизнь такова-какова.

Идите хоть в джунгли, хоть строем, я не беспокою,

Идите в свой темный век, каменный век, что там, в жо.

Я пишу тому, кто перед дрянью не реверансит,

От правды не прячется, не отвергает мечты,

Я пишу это только тому, кто решил не сдаваться.

Это не ты?

13.

Да, ты

сдержанный,

холодноватый,

с серьезным взглядом.

Жесткий, но не жестокий,

несентиментальный.

Не признающий наигранность,

немногословный,

особенный и не стремящийся быть особенным.

Ты занят, ты вечно в работе,

планета шатается.

Ты держишься, ты улыбаешься,

только тебе пишу.

14

Договорились читать по ролям под открытым небом.

Пошел дождь.

15.

Птицу

нарисовал на стене.

Закрасили?

Нет, улетела.

16.

ночью и днем

выхожу с фонарем

я ищу человека

мне не нужно красивое, правильное и объяснимое

я ищу человека

мне не нужно складное, выверенное, отлакированное как ИИ

я ищу человека

нет, не поддержку, сочувствие и понимание

не нуждаюсь

не чтобы был рядом и что-то давал

не нуждаюсь

мне только искренность, но не открытость, не откровенность

полная искренность, но не открытость, даже не честность

(кто я, судья, чтобы требовать правду и только правду?)

это как дождь, капли с ветки

когда задеваешь

случайно

17.

У памятника городскому сумасшедшему Ли Во

Поклялись никогда не страдать от любви

Друг к другу, к другим, и просто.

18.

Договорились расписывать сарай, принадлежащий, кажется, молочной фабрике.

В этот раз дождь не мешал.

19.

Один говорил, что против,

Другой говорил, что за,

А третий, что все фигня.

Три художника, три благородных вандала.

Всех в автозак.

20.

Просыпайся,

дыши, дыши,

тренируй

навык свободы,

он тебе

еще пригодится.

21.

Расписывающие серые стены,

Танцоры на улице, где никогда не танцуют,

Поющие то, о чем не поют, о чем раньше не пели,

Музыканты, играющие, как никто не играл, и не будет,

играйте еще лучше

for your and our future

for your and our future*

____

*за ваше и наше будущее