Грибы с Мопсота

I. Грибы с Мопсота

Я ел грибы, что выросли в золе

Под чёрным сводом древнего колодца,

Где ветер спал в заплесневелой мгле

И тлела слизь у каменного донца.

Старик молчал, пока дрожащий нож

Срезал с корней их влажные наросты;

Лишь прошептал: "Отведав не уснёшь.

Они растут там, где сгнивают звёзды".

И ночью мне почудился во тьме

Тяжёлый хрип за тонкою стеною,

Как будто кто-то двигался во сне

Под городом, под бездной, подо мною.

С тех пор во всех зеркалах и окнах дома

Я вижу морду, возникающую изломом.

II. Собачья звезда

Над городом, где таял серый снег, Зажглась звезда, тяжёлая, больная. Её багровый и сырой отсвет Дрожал в воде каналов, угасая.

Астроном, сутулый и седой, Смотрел всю ночь в запотевавший окуляр И бормотал: "Не может быть звездой То, что живёт и дышит между чар".

И с той поры исчезли тени в полдень, Как будто свет забыл их очертить; И каждый пёс, завыв в промозглый холод, Вдруг начинал по-человечьи выть.

А по ночам, когда стихал весь мир кругом, Звезда сопела над уснувшим Мопсотом.

III. Лестница под городом

Под старым городом, где копоть и вода Сырые своды выгрызли до трещин, Рабочие нашли во мгле хода Ступени, уходившие зловеще.

Они спускались ниже катакомб, Ни камням, ни эпохам не подвластны; И каждый шаг рождал протяжный стон, Как будто спал внизу гигант ужасный.

На стенах слизь мерцала, как слюна, И чёрный волос путался меж плиток; А снизу поднималась тишина, Тяжёлая, как запах древних пыток.

И мастер, что вёл артель среди провала, Вернулся сед. но без лица и без обвала.

IV. Храм хрипящего демиурга

В гнилом квартале, за рекой сточной, Где серый дым ложился на гранит, Жил старый жрец - слепой и полуночный, Чей хриплый смех ещё в ушах звенит.

Он говорил: «Не молнией, не словом, Не яростью был сотворён наш мир. Всё началось с дыхания больного, С тяжёлых снов косматых чёрных дыр.

Он спал во тьме и матерья рождалась. Он дёрнул лапой и вспыхнули моря. И каждая звезда лишь оказалась Слюной на морде спящего зверя».

Потом старик умолк, взглянул во мрак убого И что-то тяжело вздохнуло из-под пола.

V. Кашель над морем

Над чёрным морем, где гниёт прибой И ржавый свет качается в тумане, Рыбак услышал ночью звук глухой, Как кашель старика за тонкой гранью.

Он плыл из мглы, тяжёлый и сырой, Сквозь соль, сквозь ветер, сквозь огни причала; И каждый вал, ударившись волной, На миг назад от берега бежал.

Наутро море стало отступать. Ракушки плыли в небо, словно птицы. И мёртвых рыб выталкивала гладь С раскрытыми, стеклянными глазницами.

А в бухте старый шкипер, поседев с испуга, Шептал: "Он дышит там… под толщей юга".

VI. Шоготтошмель

В саду, где мох покрыл остатки плит И время пахло сыростью и тленом, Я видел существо, чей страшный вид Дрожащий сумрак разрезал мгновенно.

Оно жужжало и трещал гранит, И стрелки шли то вспять, то слишком скоро; Его жало, как чёрный метеорит, Пронзало ткань часов и коридоров.

Когда оно касалось фонарей, В них гасли все минувшие столетья; И люди забывали матерей, И путались в своём тысячелетье.

А ночью мне приснился хрип из темноты: "Он был не тварью, нет. Он был самим “когда-то”".

VII. Мопс в императорском дворце

Когда тиран, увенчанный войной, Вернулся в Рим под рёв толпы и меди, За ним, сопя, с отвисшей слюной Брёл чёрный пёс на золотом поводье.

Над ним смеялись: "Жалкий зверь царя! Слепой урод с морщинистою мордой". Но пёс смотрел сквозь мрамор янтаря Так тяжело, как смотрят только мёртвые.

И через месяц в городе большом Никто уже не помнил императора; Сенат пустел, и гасли ночью в нём Имена, как свеча среди распада.

Лишь пёс дремал у трона в душном мраке зала, И время возле лап его стекало.

VIII. Книга из мокрой кожи

В глухой лавчонке, пахнущей золой, Где дождь стекал по треснувшим иконам, Я приобрёл за медный грош ночной Фолиант в переплёте воспалённом.

Он был тяжёл, как утонувший грех, И мокр всегда, хоть пламя жгло страницы; А буквы в нём дрожали, словно смех Больного рта в преддверии больницы.

Там говорилось: "Мир лишь тонкий шов, Сшивающий распавшиеся бездны. И если пёс проснётся от веков: Материя осыплется железом".

Я дочитал до места, где был вырван слог… И кто-то влажно выдохнул: "Мопсчадмог".

IX. Грибник

Он жил один у чёрного болота, Где лес дышал гниением и мглой, И каждое дождливое суббота Ходил за грибом с ржавою сумой.

Он знал места, где влажная земля Теплела даже в мёртвые морозы; Где под корнями старого осла Росли грибы, похожие на слёзы.

Но раз, копнув у высохшей сосны, Он увидал под мхом не прах, не кости, Там шевелились смятые, как сны, Чужие лица в чёрном известковье.

С тех пор старик бродил и бормотал убого: "Грибы растут из снов… а сны из Мопсота".

X. Лицо

Он не имел ни имени, ни черт, Как отблеск дыма в зеркале вокзала; И всякий встречный, бросив быстрый взор, Забывал его сразу у портала.

Он жил один средь лестниц и дождей, Где жёлтый свет дрожал на мокрых стёклах, И с каждым днём всё чаще меж людей Он замечал чужие пёсьи морды.

Тогда он стал искать своё лицо В старинных книгах, плесени и дыме; И в каждом отраженье за окном Глаза чужие становились злыми.

А после ночью он завыл во тьме тревожно И утром зеркала запотевали кожей.

XI. Слюна на часах

Во всех домах, где тикали часы, Однажды утром выступила влага, Тягучая, как слизь морской косы, С солёным запахом больничного оврага.

Она стекала медленно с минут, С густых латунных стрелок и кукушек; И люди замечали там и тут, Что время стало двигаться неуклюже.

То день тянулся дольше, чем века, То вечер исчезал в одно мгновенье; А в зеркалах дрожала иногда Чужая морда в сером отраженье.

И старый часовщик шептал в сыром чертоге: "То не слюна течёт… а сон о Мопсчадмоге".

XII. Псалтырь из костей

В монастыре, где колокол глухой Тонул в снегу и копоти вечерней, Монахи переписывали строй Священных строк на коже полусмертной.

Но с каждым днём менялись письмена: Слова Христа коробились и гнили, И проступала между них слюна, И пёсьи хрипы в сумраке бродили.

Один послушник, бледный, как воск, Читал псалмы при чаде восковом И вдруг увидел меж священных строк След когтя над распятым божеством.

А утром настоятель в ледяном остроге Сжигал Псалтырь, шепча о Мопсчадмоге.

XIII. Последний скептик

Он был учёный: сух и желтоглаз, Любивший медь приборов и таблицы; Над верой он смеялся всякий раз, Когда старухи крестились у криницы.

"Нет демиургов, бездн и тайных сил,- Твердил он в клубах табачного угара. - Мир - только пыль, движение светил И гниль веществ внутри земного шара".

Но как-то ночью, сидя у окна, Он услыхал за шкафом чьё-то сопенье; И тень его, дрожащая от сна, Вдруг начала дышать отдельно в стене.

А утром сторож, бледный от тревоги, Нашёл пустой халат… и мокрые следы у двери.

XIV. Псарня под луной

Над миром ночь висела, как свинец, И лунный диск дрожал во мгле багрово; Астроном, полусумасшедший жрец, Следил за ним с чердачного алькова.

И в час, когда затихли все часы И ветер лёг в каналах неподвижно, Он увидал: на мёртвой глади тьмы Луна раскрылась, словно пасть, беззвучно.

Там, в кратерах, средь белой плесени, Бродили псы: косматые, слепые; Их морды проступали из теней, Как сны богов, больные и сырые.

А в центре, возле чёрного чертога, Дремал огромный пёс - владыка Мопсота.

XV. Голод материи

Сначала треснул камень у реки, Как будто кто-то выгрыз сердцевину; Потом железо стало от тоски Крошиться в пыль без жара и причины.

Дома пустели. Мраморный фасад Вдруг оседал, как мокрая бумага; И люди видели: во тьме палат Мерцали чьи-то влажные овраги.

Вода теряла собственную суть, Стекло во сне съедало отраженья, И даже свет пытался ускользнуть Из мира, охваченного тленьем.

А в небе, за пределом звёздного чертога, Что-то жадно чавкало во сне Мопсота.

XVI. Когда умерло время

В тот день часы внезапно замолчали, И стрелки стали мягкими, как воск; Закаты больше в небе не кончались, А полдень длился, словно тяжкий мозг.

Детей рождали прежде матерей, Седые старцы юностью чернели, И мёртвые вставали у дверей, Не помня, умерли они иль не успели.

По улицам бродил слепой народ, Теряя даты, месяцы и лица; И каждый дом был, словно чёрный рот, Где прошлое пыталось раствориться.

А в небе над распавшимся чертогом Жужжала пустота на месте Шоготтошмеля.

XVII. Сон демиурга

Мне снилось: мир висит на волоске Над чёрной бездной, влажной и живою; И звёзды тлеют в гулком далеке, Как блохи в шерсти твари неземною.

Она спала. Тяжёлый хриплый сон Катился сквозь века и океаны; И каждый храм, и город, и закон Лишь поднимались паром из тумана.

Когда же пёс ворочался во мгле, Дрожали горы, рушились столицы; И трещина бежала по земле, Как ноготь по заплесневелой плитке.

Тогда я понял, холодея понемногу: Вся вечность только дрёма Мопсчадмога.

XVIII. Последний мопсет Мопсота

Над Мопсотом спустился белый дым, Сырым туманом скрыв дома и шпили; И люди шли, не помня, кто был им, И собственные имена забыли.

Молчали реки. Башни без огня Стояли, как обглоданные кости; И время, словно сгнившая броня, Рассыпалось у чёрных перекрёстков.

Последний поезд канул в пустоту, Последний пёс завыл во мгле болотной; И кто-то огромный дышал в темноту За тонкой, осыпающейся плотью.

А я сидел один в пустом чертоге дома, Когда за дверью вновь послышалось знакомое сопенье.