Грешники

Грешники

«Ночью»

Осень –

это свитер грубой вязки,

восемь

дней тревог и свистопляски,

мякоть

апельсина лунной дольки,

драпать

от хандры без остановки.

«Танатос»

Вопросы, что оставил нам Гоген

никак не разрешат искусствоведы.

Когда и у кого во мраке стен,

затребовать и получить ответы?

Износ придёт всему и дней рубеж

с минутой каждой ближе неуклонно.

Как не веди себя, как кожу не изнежь –

составят некролог твой из шаблона.

Махровый быт успешно съеден был

погоней за рублём в неурожае.

Что поджидает нас во тьме могил?

Гоген побольше века тайну знает.

Но, очевидно, кластер богачей

в землицу ляжет скорбно с нищим братом.

Едва ли поджидает жар печей.

Сгорел давным-давно предбанник ада.

«Юность»

Юность прощает вам акт вандализма,

литр сивухи с утра натощак.

Возраста нежность уместится в числах

до двадцати в васильковых глазах.

Что ещё надобно, кроме высоких

чувств, крымских вин, пубертату тому?

Строчки ложатся в кирпичные блоки.

Каменщик пьян; он в табачном дыму.

Колокола оглушают пасхально.

Девочки колкий взгляд ранит щеку.

Краской обрызгает, робко и тайно.

Ты ли иной стоишь на берегу.

И волнорез поделил скоротечно

чаяний ворох, любви дутый ноль.

Вечность смеётся. Усталая вечность.

В сумерках май и надежды прибой.

«На смерть Тесака»

Тюремный и мещанский ад

возобновят, – страдай!

Ах, ты не знал? Но брату брат

отныне вертухай.

За словом лезут и ЗК

лишается ногтей.

Два-три в погонах сопляка

услышат, как старлей

отдаст приказ: – Его пытать!

Навешать «глухарей»!

Родная не узнает мать

избитых сыновей.

В сознании чтобы имярек

под запись рассказал,

что он в грехах повинный зэк,

нацист и радикал.

Сансары крутит колесо,

мужицкая рука.

До августейших сих персон

понятная строка:

прав тот, кто посильней, и вздор

с экранов – не беда!

Забрызган кровью триколор.

И было так всегда.

«Развод»

Опасней монстра в штате Мэн

история развода.

Она несёт с собою тлен:

в квартире – непогода.

Разлад семейный тормошит

родителей нещадно.

И тóтчас захромает быт

походкою нескладной.

Жених новоприбы́вший пьян –

и я готов поспорить –

любовь уместится в стакан.

Неслыханное горе…

А будь тут дочь лет десяти –

уверен я без шансов –

начнёт веретено плести

сомнительных нюансов.

До ненависти ровно шаг.

«Отец неподражаем.

Зачах очаг, ваш брак – ГУЛАГ!» –

Всё вторит попугаем.

Не самый вариант парши-

вый я сложил с наскоком.

Разлад семейный тормошит,

и тормошит жестоко.

«Пена»

Пустою пеною нá море

останется ломкий стих.

Представил: отлили в мраморе

надгробие из дорогих

пострелы мои красивые –

дочь Ксения, сын Денис.

Зима серебрится инеем.

Луны ятаган повис.

Я пропустил гололедицу,

снегов крупу в ноябре.

Порядок всё тот же стелется:

зимой не бывать жаре.

Детишек глаза с поволокой

уронят нежно слезу.

Я остаюсь одиноко

посмертно любить. Внизу.

Пока же никто не в трауре.

Живей я ныне живых.

Пусть пена пустая нá море

смывает печальный стих.

«Республиканец»

За пологими холмами

доложу я, между нами,

сруб стоит из старых брёвен –

расчудесная изба.

В доме том уют и сытость,

самобытная активность,

мизер городских штуковин,

чтоб не искушать раба.

Божий пасынок с укором

от мирской дать жизни дёру

возжелал, когда сжёг паспорт

и обосновал свой сквот.

Духом он республиканец.

Отрицает секс и глянец.

Сможет продержаться нá спор

месяц-два и даже год.

Он монах самоназвáнный.

Чистит душу, лечит раны.

Школьникам подаст пример как

протрубить порокам: «Стой!».

В хижине той место свято.

Благодать придёт с закатом.

Вырос он из недомерка

в богомольца с бородой.

«Прогулка»

От мшистых пеньков

до мачтовых сосен,

влюблён в старый ров,

в тридцатую осень.

Зловоньем гнилым

икают болота.

Я по выходным

иду разведротой.

Компанию мне

мыслишки составят.

На злобу всех дней,

на добрую память.

Тут сыт чернозём

и красноречиво

поёт о былом,

за дачным массивом,

Шишига ли? Чёрт?

Секрет не разгадан.

Природы аккорд

укрыт листопадом.

Не взвесить, не взять

протяжные звуки.

Вперёд, через гать.

Подальше от скуки!

«В объятиях»

Я её улыбку не сотру.

Завидуй молча, Гуимплен.

Предать за искренность костру?

А лучше взять красотку в плен.

Не отпускать, в руках держа

над карамельной мочкой уха

шептать: «Ну что, моя подруга,

пройдём по лезвию ножа?»

Исламский полумесяц луч

бросает свет, а волос жгуч.

Мерцают пряди.

Ты говоришь, я осмелел,

да не успел чуть-чуть пострел

к одной из стадий.

А после взмах ресниц

и поцелуй с насмешкой,

изгиб её ключиц.

«Смелее же! Не мешкай!»

От продолженья таю.

И точки вместо – запятая.