Грамматика Распада

I. Предел

Письмо (Антисинтаксический верлибр)

Пишу — перо, доспеха холод, Костёр: товарищи спят, тот в поле холодный, кто у костра — ещё тёплый. Нас меньше стало, чем было «вчера», И это слово в воздухе трупной гнилью. Многие — там, где нет чувств и речи, во славу — рыцарства, кровавой утехи, Повенчаны — мы — с детства, Шалость, восторг — делили, Но рассыпается, как прах в ладони: и долг юных разрезал союз сердец Наотмашь, поперёк смысла. И образ твой — не образ даже, а призрак, тень в углу, На памяти иконостасе. Так останься во мне. Какой была: лёгкость без веры, беззаботность без лести. Горн трубит — то не сигнал, приговор звука, враги роятся тьмой, но «тьма» здесь чтобы сказать «ясно». Пишу, письмо — Хочу не заканчивать, надо. оно течёт из строки в строку, как кровь, хлещущая из раны. Забудь меня. будь свободной — хочу видеть тебя свободной моим криком, пока не оборвался.

Письмо (Прозаическая лирика)

— Тусклый огонь костра едва освещает поле, где ещё вчера стояли мои товарищи. Теперь их меньше — слишком многие принесены в жертву кровавой богине доблести. — Я сижу на доспехе, чувствую холод металла и медленно вожу пером, оттягивая момент, когда придётся закончить письмо и встать. — Вокруг тишина, но в ней уже слышится гул — шаги тысяч воинов, дыхание надвигающейся бури. — Мы были повенчаны с детства. Судьба связала нас раньше слов и клятв. Мы делили смех, проказы, мечты — теперь всё это кажется безумно далёким. — Долг разорвал наш союз, как в руках рвётся тонкая нить. И всё же твой образ остаётся со мной — единственно живой среди безжалостного настоящего. — Горн зовёт, и тьма впереди уже обретает грозные очертания. И нас осталось слишком мало. — Я дописываю последнюю строку последнего письма. — Забудь меня. Останься такой, какой была — лёгкой, свободной, улыбающейся.

Письмо (Исходный стих)

Пишу пером, усевшись на доспех, Товарищи уснули у костра, Нас стало мало — многие вчера, Мертвы во славу рыцарских утех. Повенчаны с тобою с детских дней, Делили мы и шалость, и восторг, Долг рыцарский союз сердец расторг, Оставив образ твой среди теней. Останься, как была — легка и беззаботна, Уж горн трубит вовсю, врагов роится тьма, Дописываю строки моего письма — Забудь меня, прошу, и будь навек свободной.

Слово

Порубиша тати лебеди белыя, Во снъгу студен; кровь их пролияся, И круги алыя землю обагриша — Знамение лютое над полем явися.

Идоли древнии взирают безмолвнии, Очи каменныя — ни жалости, ни суда, Тризну творят, вожди величают людие, Пъснь их тяжкая стелется, яко бъда.

Над полем гарь стоит вся черна, Крик пьяный, смъх лютый, разгула чад, И глава во снъгу темнъет отсъчена, И во зраце мертвъм воззирает ад.

Не спасет ни град каменный, ни стъна высокая, Костлявая ходит — не въдает ни друга, ни врага, Приидет внезапу, ударит по всякому — И падет рать тогда, и сильная, и убогая.

И над полем тихим — тьма посредъ дне, И скалится люто война древняя, Яко звърь хищный, яко кара Господня — И несть от нея ни бъгства, ни спасения.

Логаэд номер один

Порубили тати — белых лебедей, Кровью перьев — на снегу алеет круг, С одобренья древних идолов — вокруг Тризну правят, славят — преданно — вождей.

Над полями тучи чёрные — гарь стоит, Крики пьяных — да разгула горький чад, В мёртвом глазе — отраженье — смотрит ад, Голова чернеет — на снегу лежит.

Не поможет — крепкий вал, мощная стена, А костлявой — всё равно, кто враг, кто друг, Проберётся — и по всем ударит вдруг, А над полем скалит зубы — кружится война

Mare interbibere

Не дано Ксанфу выпить море, Хоть и тянет меня порой — Разделить с ней печаль и горе, Да, знать, я — не её герой.

Чужая душа — потёмки, Я гоню эту память прочь, Слышу голос её негромкий: «Не тебе дано мне помочь».

Я ведь мудрый уже, взрослый, И готов принять свой штраф… Только в голове — вой промозглый: «Выпей море, Ксанф…»

II. Память

Сны из детства

Сны из детства бродят рядом — Не спеши туда, постой: Обернуться могут ядом Под обёрткой золотой. Нам, мальцам, — щиты да палки, Вдоволь молока и хлеба; Девам — куклы да скакалки, Мысль о драках им нелепа. За туманным сна пологом Сгинет времени порог: Ни стены там, ни ограды — Безвремения чертог. Изумлённым видишь взором Позабытые черты, Что поют нестройным хором, Проступив из пустоты. На дворе скулит собака — Разбудить меня смогла. Защити меня от знака, Тени тёмного угла. Среди ночи слышен стук — Детский страх настигнет вдруг. Ночь, что за окном не спит, Полною луною горит. Сердце вот стучит немножко, Зачерпну, попью воды — И скользит вспотев ладошка, На воде — твои черты.

Колыбельная — подр. Заболоцкому

Месяц жёлтый, как монета, Над темнеющей Землёй. Одинокая комета Чертит аркой золотой, Толстозадые русалки, И кентавры топчут небо, Как веснушки звёзд мигалки, И луна кругла как репа. А за тыном, за оградой Поднимается дымок. Люди тьме совсем не рады — Нос не сунут за порог. Заклинают бледным хором Ведуны да колдуны, Светит призрачно над бором Неподвижный лик луны. Светят знаки Зодиака, Да ползёт густая мгла, Бродит в поле Мурмуляка, Ищет жертву Шуршугла, Колотушка: стук да стук, Чтобы не случилось вдруг, Ратник сторожит, не спит, Над землёю сыр висит. Напугал тебя немножко? Ничего, попей воды. Спят Арчуша и Тимошка. Засыпай скорей и ты!

Я пробегусь по клавишам из кости

Я пробегусь по клавишам из кости — Пожелтевшей, истончённой. Я потревожу древний клавесин.

И слушая глухое дребезжание Веками не звучащее во тьме, Я пью тот звук — сухой, как прах.

Проснувшись — хохочу: Здесь всё рассыпалось, Но что-то дышит.

Я крылья распахнул — взлетел, Мой голод — тьма.

И бьётся он В мозгу и теле — Нервно, как верлибр.

III. Реальность

Мои двенадцать — подр. Блоку

Вот вам вопрос, На заданную тему: Может ли один человек Поломать систему? Один, может ли человек? Или раздавят его, Сгинет навек? Шумит толпа, Ярости полна, Перед строем фигура одна, Один против всех — тяжко, Получит батогов сполна, Погибнет же так — бедняжка! Человеку с правдою Не протянут руку, Накажут строго — чтобы другим наука, И никто не кричит, не плачет, Пошёл против — виноват значит. Расправились, не время роптать, Толпа замерла, на кого попрут? Главное — вместе топтать, Сосед ведь тоже раздет, разут…

В сети ведь пола нет

В сети ведь пола нет, лишь личность, в идеале, В четверг пришёл внезапно в личку месседж твой. Давай через неделю — встретимся в реале, Проездом заскочу, увидимся с тобой!

Дракона били вместе — помнишь, сопартийка! Прошли шутя равнины с орочей ордой. Твой аватар в игре — прекрасная эльфийка… Но может ты мужчина? Даже с бородой?

Уже среда, и я решаю торопливо: Смешалась сеть с реалом — вот системный сбой. В руках моих букет, а также литр пива — Я до сих пор не понял, что же брать с собой.

Доктор Абсолют

Мне нравится сидеть за стойкой бара, Мне нравится игра огней в бокале, Я не желаю пьяного угара, Иль песню затянуть в хмельной печали.

Мне кажется, что люди в век недобрый, Открытость растеряли почему-то, Не делятся с соседом словом добрым, Не то что бы довериться кому-то.

От древнего ли страха и тревоги, А в наши дни - от гнева и печали, Нам алкоголя ведомы дороги, Подпоркой для души усталой стали.

IV. Мета

Сингулярности

Меня с утра тревожат сингулярности, Где сталкиваются разные полярности, И спорят в неразборчивой бессвязности, Взрываясь, причиняя неприятности. Хочу призвать сообщество к всеядности, Чтоб было больше разной вариантности, Чтоб не мешали спору лишние неясности, А в диалоге мирном не было невнятности. И дело здесь, конечно, не в лояльности, А в ясном чувстве меры и понятности, Не нужно неоправданной развязности, И следуйте языковой опрятности!

О мате

Вам нравится блеснуть в беседе просторечьем? Или близка по духу матерная речь? Хотел бы промолчать и правдой пренебречь, Но хочется всегда порассуждать о вечном.

Порою удивляет нас простая речь, Что состоит из форм известного глагола, Да тех монгольских слов, каким не учит школа, Что помогает часто тем глаголом жечь.

Вот пара молодых, что по бульвару чинно, С коляскою прошли, негромко матерясь, Без разных сложных слов спокойно обходясь, И с помощью трёх слов беседуя невинно.

Могу я словом бранным в гневе приложить, Не кончил институт возвышенных девиц, Я просто оглядел весь круг знакомых лиц, Возможно ли без мата день один прожить?

Ямб и Верлибр

Достаю крепкий ямб из широких штанин, Четверная стопа — величайший калибр! Рифму я разорвал. На холстине рванин, Вкривь строфу начертал — получился верлибр.

Вот сижу, не пойму: что за странный мотив Отозвался во мне — без размера и рифм? Душу мне расплескал, словно нерв оголив, Прозой строк высекает чарующий ритм.

Разрушает верлибр красоту строгих форм? Без рифмованых строк. Симпатичен калибр. Как ковбой, я ценю револьвер словоформ — В кобуре справа ямб, слева гибкий верлибр.

Скажи мне

Скажи мне, что для публики поэт? То юноша с горящими глазами? Иль дева с голубыми волосами? И это не Мальвина, вовсе нет!

Живёт в воображении моём, Воздушный, бледный ликом ангел с лирой, Собою превзошедший славу мира, Творит он в измерении ином.

Свободен от оков земных забот, Между землёю он и вечным небом, Одною манной сыт, небесным хлебом. О хлебе... — мой слюнями полон рот.

Чтобы творить, питаться нужно нам! Коль вес поэта — в сотню килограмм.