Городу нужен миф

Бармен Толик

В уютном городке ожившей сказки, где быль и небыль сплавлены давно, гуляет в переулках Златовласка и средиземцы с нею заодно, там пьют на крышах кошки и драконы заваренную камру поутру, Баюн играет ночью на тромбоне и эльф орёт частушки на ветру.

Там рядом с копи-центром — «Капибара», невзрачный бар «и здесь, и на разлив», за стойкой вечно Толик и гитары, и Толик для бармена молчалив, зато гитарам можно б и потише. На стойке странный чайник (только тронь!), десятка три бутылок — от малышек до тянущих объемом на ведро.

И к Толику, скучавшему с полудня, под вечер набивается народ. «Чего желаешь?» — спрашивает в будни бармен, отставив чай и бутерброд. «Что для тебя исполнить, мой дражайший?» — шутливый тон специально к выходным. И тянутся к нему коты и баньши — он всем иным становится родным. Они Толяну плачутся о быте, мол, плохо всё, дерьмовый нынче сказ, и хлопают по стойке: «Дай-ка выпить. Ещё разок. Давай и третий раз!»

Бармен угрюмо рюмки наполняет, молчит, как будто в рот набрал воды, но нет, бывает, он бурчит: «Бывает». И в сторону: «Накличете беды».

И вот в один хмельной апрельский вечер в дверь «Капибары» глянула она — девчонка-ветер. Продавала свечи, гирлянды, чудеса, ловцы для сна. Она их предложила и Толяну. Мол, ты бери, сочтемся как-нибудь, вон, дай мне рюмку «Джубатыкской пьяни» — она откуда, кстати? А, забудь.

Потом сказала, глядя в потолочный беззвездный космос, словно в пустоту: «Хочу, представь, найти любовь и счастье, а то без них совсем невмоготу. С другой же стороны, зачем мне счастье? Я вечный ветер, странник и поэт, я знаю всех и всё и как за здрасте могу увидеть разом целый свет. Нет, счастье есть. Любви мне не хватает. Или хватает? Чёрт же разберёт. Я всех люблю, тебя вот — обожаю, особенно пока не выдан счёт. А, к бесу всё, мне ничего не надо».

А Толик на неё во все глаза уставился, как будто чудо рядом. И постоянцев смолкли голоса: он улыбался, боги, нет, серьёзно! Хмурной, угрюмый Толик! Вот те на!

Девчонке ветром растрепало косы. «Хочу, чтоб не закончилась весна!»

И в Городе с тех пор тепло. Ночами ложится снег, порою до колен. С утра капель и март звенят ключами. Под вечер распускается сирень и стаи персонажей всех историй заскакивают выпить в бар опять.

Бармен Толян, джинн высших категорий, им наливает трижды по ноль пять.

Она работает в Перекрестке

Она работает в "Перекрестке" и носит чёрный взамен дресс-кода, ложится утром — одна загвоздка: тогда же утром ей на работу, сонна и хму‌ра, трясется — холод! — в пространстве солнечного трамвая, водитель Гели, смешон и молод, напоминает ей: "Ты живая, скажи спасибо уже на этом". А ей охота послать всех лесом со всей ненужностью их советов, со никчёмной узостью интересов.

От остановки до входа в "Перик" она идёт в окруженьи стаи собак и думает: "Лучше звери, чем эти лица, зла не хватает!". И на работе — сплошные склоки, хабалка-менеджер задолбала — чтоб ни одной ей прямой дороги! — уходит, в сумерках исчезая.

Лишь ночью, в лунных танцуя бликах, Геката чувствует вкус свободы, смеётся звонко — во всех трёх ликах.

Ложится утром —

ей на работу.

Дима сидит и кодит

Дима сидит и кодит, сидит и кодит, пишет программу, до одури непростую, кажется временами, что все впустую, кажется временами, круговороты строчек-команд убегают долой с экрана, звёздами улетают в далёкий космос, там их глотает печально известный Хронос. "Сбудется все, может, поздно, а может — рано", — чавкает он. И программа опять не пашет. На столе куча файлов с пометками "варианты" основного проекта. И Дима себя атлантом явно чувствует: этот проект и не небо даже, а помасштабнее будет "Весна" программа. Там времена и даты для первых листьев, музыка птичьего звона, походка лисья, угол лучей, что стучатся в окно упрямо.

Только на деле программа ему — до фени. Просто ушел на полгода его товарищ — рыжий котяра по прозвищу Перс, смекаешь? Пообещал припереться опять на его колени вместе с весной, а весна не приходит вовсе. И до нее — вот дурища же! —не доходит, что без нее, без цветочного хоровода Персик считает — на улице ещё осень вялотекуща, безжалостна и простудна (что до зимы — от нее было две недели). Дима глотает кофе. До сна нет дела. Диме тоскливо, феврально и очень трудно: как ни пиши, не находится годных версий — в коды и цифры хреново идёт природа.

Дима сидит и кодит, сидит и кодит.

Где-то с весной в обнимку гуляет Персик.

Профессор Солнцелюбов

В городе, где солнце раз в неделю, где на ласку небо слишком скупо, в недрах облупившихся панелек жил Максим Максимыч Солнцелюбов — старенький смешливый академик, говорили, где-то он "читает", говорили, написал учебник по тому, как быстро сердце тает под лучами правильного света, как считают угол их падений, где земля достаточно нагрета, чтобы применять их. Местный гений. Мягко говоря, чудаковатый.

Выстроил на даче мастерскую, после лекций, мятый и поддатый, ездил до неё почти вслепую — даже фонари там не горели, их поразбивали дети (гады!). На участке, под огромной елью Макс Максимыч разводил рассаду — пойманный на Юге мелкий лучик дал росток. Какими-то парами гнал он нескончаемые тучи, обставлял рассаду зеркалами, чтобы отражался свет, как надо — зеркала изобретал в подвале-мастерской, и от любого взгляда прятал опыт, жаждал идеала, как любой учёный.

И однажды, когда лучик вылез из-под ели, старичок впихнул его в бумажный старенький пакетик из Икеи.

Час он ждал вечерних электричек, два — толкался между пассажиров. Луч заметил парочку косичек — рыжих-рыжих! — прыгнул в них и мимо остановки проскочил. И охнул, выпрыгнул — и брызнул по витринам, лужам, зеркалам и просто окнам, чтобы больше углядеть по миру.

Макс Максимыч, гордый и крылатый, то кружил по переулкам в вальсе, то маршировал, как на параде. Он принес пакет... И рассмеялся.

Пуст пакет, но это и не важно: главное он всё-таки проверил!

В городе, где было вечно влажно, солнце не заходит две недели.

ДухТеплКОТельня

Жил-был Город из льда и пыли, вечный вестник мольбы и скуки. В этом городе нервно жили коммунальные духи в люках. Выходили курить к подъездам и ругались: "Похолодало! Ну и где тут, скажите, средства разыскать? Ты подумай, мало было нам? То дубняк, то грозы! А теперь со дня на день ждите снег с дождём или снег с морозом. Морось так надоела? Bitte!".

В общем, духам опять непросто: надо где-то добыть тепла и разбросать по домам, как кости, чтобы людям дожить до мая — и не дать бы при этом дуба.

Их ворчанье сменив мурчаньем, серый кот подошел вдруг к трубам, распушился, обнюхал, чавкнул и улегся. Труба, оттаяв, зашипела колючим паром. Духи, что-то в уме считая, разделились быстрей по парам и помчались искать пушистых генераторов тёплых. Что же: ночь ловили на корм душистый. Утром — каждый сверкая рожей чуть помятою и небритой, притащили по наглой морде: рыжей, серой, немного битой. "Получается кошкоорден?" — почесался в затылке старший. "Тут скорее уж котодельня", — хохотнул один дух помладше.

У котов теперь много дел-то: и согреть на весь город трубы, и людей умурчать помягче, сон поправить и, стиснув зубы, делать духам светлей и жарче.

Жил-был Город из льда и пыли, по зиме он нырял в метель, но духи вовремя в нем открыли отделенье "ДухТеплКОТельной".

Город смеется

Город смеётся и слушает наши планы, ветром играет в распущенных волосах, он, как и мы, молодой и немного странный, чуть сумасбродный, стремящийся в небеса. Он обожает заснувших на крышах кошек, любит играться записками во дворах, на домофонах и стенах, подъездах — тоже. Он, как и мы — с негасимым огнем в глазах. Он наблюдает старушками у подъезда, рокером в старой косухе вон там, в углу, бара, которому имени нет и места, смотрит сови́но и слепо в ночную мглу.

Мы, как и он, полагаемся на удачу, силы рассчитывать кто бы из нас умел, смотрим вперёд и смеемся от тех чудачеств, что натворили — а это ведь не предел! Мы, как и он, не умеем искать изъяны, верим ему и в него, каким может стать.

Город смеётся и слушает наши планы.

Он, как и мы, будет верить и помогать.

Психолог и полтергейст

Расплавленная светом карамель вечерних окон ожидала чуда, гремела вальс забытая посуда, мечтала вьюжить лёгкая метель.

В квартире двадцать восемь, как всегда, сидел психолог Игорь Караваев, устал и тих. Горел, слегка мигая, на кухне свет. И Игорь. Но когда? Уже не вспомнить, черт его дери. Чужих проблем сплошные караваны шли по его души седым барханам.

Шлепок! — упала куртка у двери. Лениво как-то, словно невзначай, но прям на середину коридора.

Раздался вздох — так рвется чье-то горе, когда не в силах кто-то промолчать.

Кому не знать такой детали как не Игорю, на то он и психолог. Он сам вздохнул, взглянул на книжных полок дремучий лес — не почитать никак, чтоб для души! — и, маску натянув (специальную, рабочую, тугую), завел профессионально-неживую шарманку:

— Здрасьте. Чем-то помогу?..

Из вентиляции донесся жалкий стон.

— Рассказывайте, что вас беспокоит.

Тряхнуло мойку и цветок седой от давнишней пыли, выпало бельё, нестиранное (месяц или два?), забытое в унылом барабане, и с грохотом упало что-то в ванной.

Рука привычно вывела слова: "Здесь на лицо невроз и яркий взлет агрессии. От быта или?.. Спросим. Психоз возможен (это под вопросом). Отправить к психиатру? Как пойдет. Плюс, выгоранье, постоянный стресс", —

летала ручка над листом привычно. "С самооценкой вроде бы отлично..."

— Пожалуйста, представьтесь.

"ПОЛТЕРГЕЙСТ" — гласила надпись пальцем по стеклу, немытому, ей-богу, с переезда. "Я сотню лет к сему привязан месту, но жить вот так я больше не могу.

Я ем чужие страхи или гнев, но тут — ни крошки, даже грусти мало. В итоге я стираю одеяла, чтоб чуть облагородить этот хлев. Я сделался почти что Домовым. Семь лет не ел. До пенсии три века. Мне б одного живого человека! Простите, Игорь, не в обиду, вы меня не замечаете совсем: вы не боитесь, даже не грустите. Лежите, как металлы на магните, на койке. Стало стыло здесь. Зачем вообще живу я?".

"Кризис на лицо. Но есть, пожалуй, повод объективный поговорить о правилах квартиры словами через рот, в конце концов", — подумал Игорь.

Следующие дни прошли непросто. Полтергейст скандалил, и пару рюмок хряпнул Караваев, — но выход-то потом нашли они.

Психолог Игорь Станиславич Ка отныне принимает из гостиной. Там больше нет ни пыльной паутины, ни со стола висящего носка. А Полтергейст — он просит звать Степан его, пока в квартире нет клиентов, — мелькает временами с изолентой, а временами — чинит в ванной кран, зато он сыт, доволен и пузат (во всяком случае, он сам так говорит) ведь он вновь в строю, в струе, в рабочем ритме, он людям помогает: жрет их ад, их страхи, боль, душевную метель. Потом гремит немытою посудой.

Все так же свято ожидает чуда расплавленная окон карамель.

Лето и облака

В Городе звенящего рассвета и поющих поутру перил завелась одна девчонка-Лето, стала думать чем заняться. Сил на геройства явно не хватало, петь-плясать — не наберёшь грошей, от бумаги с ручкой толку мало — все идеи вытолкал взашей предыдущий город серых балок, в офисе — подохла б в первый час. Всех спросила: домовых, русалок — помощь не нужна.

Но как-то раз, вновь гуляя босиком по лужам и смотря на новенький трамвай, разболталась с женщиной — той нужен был помощник: дорого, part-time, но работы завались — понятна, непыльна и, в общем-то, легка: быть в общенье милой и приятной и гонять по небу облака. В общем, выгул, просто не собачий: балуй и чеши их неспеша.

Улыбнулась Лето: вот удача! — и пошла трепать всех по ушам, по хвостам и снежно-белым холкам.

Оказалось, облака растут на аллейке тополиной только, их оттуда начинался путь по небесно-ветровым тропинкам. Лето мелких облачных щенков научила прыгать, на картинках принимать фигуры чьих-то снов, чьих-то мечт и потаенных страхов — не для жути, просто для себя, — раздавать любимым людям знаки по утру и на закате дня. Женщина, её работодатель, приходила изредка на чай, наблюдала облачных объятий вечный рой и словно невзначай морщилась, не тискай, мол, чрезмерно, не отвяжешь после, так и знай. Облака её лизали в нос примерно раз в минуту: ты не заливай, мы свободны и вольны, а дурость — вылетит в положенный черед.

К осени девчонка-Лето сдулась, грусть взяла — сам черт не разберет, отчего. Дурацкая погода. Ветры дуют, птицы не поют. Впереди таких ещё полгода. И вот это — ваш хваленый Юг?!

И тогда над маленькой квартиркой где-то в поднебесье собрались облака. Задорною ухмылкой прятать слезы не с руки. Но мысль, что её запомнят все печальной, Лету не дала рыдать и выть. Облака ей что-то прошептали и уплыли стайкой мелких рыб.

Осень же поодаль наблюдала: Лето ей понравилась, но вот — воспитала облаков немало и пора передавать черед.

В Городе звенящего рассвета и поющих по утру перил развернулась Осень рыжим светом.

Облака раскинулись над ним.

Лето больше не грустила слишком: знала, подождать чуть-чуть — опять мелких облаков-щенков услышит лай и будет их учить летать.

Почта Неба

Старый город заваривал ночь в небесном стакане, сизый ветер сердился громом гаражной крыши.

Хлопнув дверью подъезда, на улицу вышел Ангел, был он очень уставшим, угрюмым и ярко-рыжим. Он уныло ерошил колючий, как ёж, затылок, он умело прикуривал, ловко прищёлкнув зиппой.

Ему срочно сказали отдать "до востреб." посылку с чем-то важным — настолько, что, сдохни от недосыпа, но найди и отдай. Адрес сказочный — где-то в центре. Мирозданья, глуши? Не указано, дальше — сами. С холодрыги разнылись плечи: в посылке центнер, ощущенья в подобном случае врать не стали б.

Как ни странно, нашел. Слава гаджетам, гугл-картам и радушию Города — знаки везде подробны. Зёв подъезда оскалился Цербером на фальстарте. Как задира-петух дверь косила глазко‌м недобрым.

Но уставшему Ангелу дело ль до декораций? Тут декабрь, "Почта Неба" опять пропускает сроки, побыстрей бы отдать, отогреть бы над зиппой пальцы — да опять за посылкой и в следующую дорогу. Нажимает звонок. Тот исходится хриплым звоном. Мысли ползают в башне как толстые злые мухи.

Открывает девчонка, скучна, чем-то недовольна — от таких, говорят, жди беды или оплеухи.

Она жесткой рукой ставит подпись, хватает сумку, раскрывает ее (а на Ангела — ни полвзгляда!). И внезапно в глазах появляется вместо скуки что-то светлое. Большего, впрочем, пока не надо.

Из коробки выходит, вертлявый и неуклюжий (вроде маленький, Боже, а весил как три собаки!) мелкий рыжий котенок, настойчиво просит ужин... А девчонка зовёт и Ангела, мол, давай-ка, заходи хоть на чай, полчаса тишины и торта.

Они вместе смеются, как будто знакомы вечность. На подушках — бессовестно хитрая котоморда. А на сердце у Ангела — тихо и человечно.

По зиме этот Ангел разносит в квартиры счастье, правда, должен справляться за первый холодный месяц, но дедлайн — неприятен. И Ангел косячит часто. Да и люди его, извините, порою бесят до потери спокойствия, совести и рассудка. А ещё так упрямо Небесное их Начальство...

Но есть плюсы: теперь, как свободная есть минутка,

он сидит на балконе,

а рядом —

два новых счастья.

Ведьма и Домовой

Между двух путей одного вокзала проживал обездомленный домовой. Был унылый, далёкий от идеала, с поседевшей от ужаса головой. Он дрожал на каждый прибывший поезд, убирал вагоны, перрон, ларьки, обнимал детишек, забыв про робость, тихо плакал от памяти и тоски: там, где был его домик, родной и милый, нынче вырос огромнейший небоскреб, его люди уехали. Сердце ныло: как они, кто целует их на ночь в лоб?

Но судьба волшебных существ волшебна, даже если порою — хоть вой, хоть ной.

На вокзал приехала как-то Ведьма. По начальным планам, на выходной. Осмотрелась быстро и провалилась в омут страстной влюбленности в Город тот. И, упрямо тряхнув ярко-рыжей гривой, поняла: теперь она здесь живёт. Но тогда нужна поскорей квартира, нужен кот и, лучше бы, домовой.

А запросы Ведьмы влюбленной к Миру

Исполняют. И сам от себя немой — от негаданной смелости безрассудной — Домовёнок юбки подёргал край. Ведьма ахнула: надо же, милый, блудный и совсем бесхозный. Не унывай!

Посадила в сумку, домашний запах Домового сразу же разморил. Он проснулся, когда ночь на мягких лапах зажигала звёзды и фонари. Рядом спал котенок, во сне мурлыча. Где-то чайник на кухне ворчал водой. Домовой, тихонько от счастья хныча, стал творить порядок, уют, покой.

Так они живут, и на кухне счастье, в спальню сны дурные не залетят. Ведьма любит Город, и Город сказкой отвечает ей за влюбленный взгляд.

И они приходят туда, к перрону, чтоб махать — кто лапкой, а кто рукой, — на удачу всем глянувшим из вагона: Ведьма, рыжий котенок и Домовой.

Этот мальчишка был сказочник и пророк...

этот мальчишка был сказочник и пророк, сотню историй он мог рассказать про рок, про самолёты и список дурацких дел. пел он "гражданку" и "арию" тоже пел.

эта девчонка была оптимист-игрок, карточный шулер, игравший с судьбой в зарок, злая, смешливая, яд на десяток змей. им бы не видеться вовсе, ведь ей же ей, пересекутся — и всем обеспечен ад.

боги смеются: "смешнее так!" — говорят.

это знакомство — безудержный маскарад.

две перемены — слагаемым нет числа.

боги смеются — они это не со зла:

вместо девчонки с мальчишкой на целый год стало — одно, покорившее небосвод. Город пускал их в уютнейшие дворы, прятал апрель на качелях от детворы. солнце вставало в воскреснувших небесах, слыша их шёпот и видя огни в глазах. каждый был юн, бесхитростен и горласт, каждый менялся и думал, что не предаст.

каждый отыгрывал роли во что горазд.

что получилось, того и не миновать. мальчик с девчонкой под утро идут в кровать — каждый в свою, — отсыпаться до первых нот песен, которые свяжут опять в одно,

так непохожие с теми, кем были до.

этот мальчишка стал чуть посмелей и злей, словно бы кто-то с лица его стёр елей, стали пророчества — вкуса морской воды, песни — полыни и близящейся беды.

эта девчонка убрала за пояс нож и подпевала, не пряча ни стон, ни дрожь, стала слабей и прозрачнее, как вода, больше не веря ни в дьявола, ни в шута.

каждая встреча ступенькою в Никогда.

этот мальчишка по-прежнему был пророк. так же травить анекдоты и байки мог, пел (даже лучше, чем раньше) — но жёг мосты, карты учился сдавать и ломать кресты.

эта девчонка из игр всех вышла вон, в ставках с судьбой проигравшая кон и звон смеха, забывшая джокера в рукаве.

боги смеются:

"начало новой главе!".