Город дали

Город дали

Говори...

Чтобы звёзды не узнали

о бескрайней черной дали,

где засыпан фонарями

город дали.

Говори...

ка́к по улицам фонарщик

собирает свет погасший,

рядом с ним уставший мальчик

ищет мячик.

Говори...

ночь прижалась псом голодным

к стенам, башням и порогам.

В синей пасти бурый мячик

бурый мячик.

Зимний рассвет

Ангел ударил в лоб

сине-лимонной мглой

и, зарыдав, зажёг

дикий собачий вой.

Спали поля, луга

в лунном седом плаще,

даже сама река

в стылой немой броне.

Ангел — шесть алых крыл,

перья — холодный огнь.

С неба двенадцать рыл

бдят всю ночь над тобой

...Мне бы как он летать,

хоть бы на двух крылах,

хоть бы на двух локтях

каждую ночь подряд.

Бить кого хочешь в лоб

сине-лимонной мглой.

Я бы звездой зажёг

дикий собачий вой!

Я бы паскудных рыл

каждую ночь подряд

взмахами алых крыл

с неба сбивал,

сбивал

Сказка о жнецах

Луна́ пробивается сквозь облака,

пока облака ползут,

и тянется вниз костяная рука

в белёсых оковах туч.

И выжжено ею на теле земном

на чёрной громаде трав

о том, как заплакала ночь росой,

о том, как закат погас,

о том, как его растоптали в пшене

смеющиеся жнецы.

Луна горевала в предутренней тьме

об алой своей любви...

Я рядом стою и любуюсь луной.

Луна улыбается мне

и с ласкою смотрит в лицо моё,

проводит рукой по щеке:

«Ты будешь растоптан, милый рассвет,—

и жмётся к моей груди. —

Я выжгу о нас в высокой траве,

об алой своей любви.»

И вспыхнула ярко. Только слеза

сорва́лась звездою вниз.

И с жаждою впилась губами она

в холодные губы мои.

Меня растоптали земные жнецы

и вдруг запели, смеясь,

о том, как пшено пожинают серпы

о том, как рассвет погас,

о том, как луна срывается вниз

которую ночь подряд,

как плачет, склонившись над телом моим,

тоскою своей горя.

Всю ночь, обезумевши, в облака

надрывно выли они.

И в вверх уносилась на алых крылах

жестокая сказка земли.

Я вижу ночь

Я вижу ночь, я слышу дочь звезды,

она поёт о горе и любви,

о том как в небе тонут корабли,

горя от тьмы,

горя от мглы.

Я вижу ночь: в неё уплыл закат.

Я вижу — тьма на синих парусах

дымит и на моих глазах

горит фрегат,

пылает флаг.

Я утром слышал дочь звезды,

она сказал: «Паруса в крови,

рассвет умрёт, на палубе костры,

а ты живи,

а ты гори.»

Утро

Дракон по́днял лапу и вспорол

тысячу белых шей

Высек и́скру голубым клыком.

(Рыцарь острит меч.)

Дракон кро́вью брызгал на дома —

в окна-желтки квартир.

Залива́л чернилами облака.

(Рыцарь достал щит).

Дракон вы́дохнул густую тьму,

рухнул на крыши и

задрема́л, захрпел. Почему?

(Рыцарь крадётся в ночи).

Потому́ что боится смутить

лица румяных звёзд.

От того́, что не хочет жить.

(Рыцарь сверкнул клинком).

Потому что не́ пощадил

тысячу белых шей.

От того, что в грудь вонзил,

рыцарь рассветный меч.

Мам...

Мам,

не укладывай спать,

я, наверно, уже большой.

Есть на небе одна звезда

она светит — белым-бело.

Мам,

я ещё посижу и в кровать,

только ты не кричи.

Там одна звезда в облаках.

ты её не спугни.

Мам,

мне привидилось на лучах,

истлевающее лицо:

сизым пеплом одна звезда

опадала — белым-бело.

Сказка о дождях

Вдруг весна полыхнула сиренью

и огнём засияла в степи.

Только нежное пламе отняли

бесконечные злые дожди.

И одна почерневшая осень

над могилой шептала «спаси»,

но молитву её заглушали

бесконечные злые дожди.

И накинула серое платье,

и ушла в одинокой ночи.

И следы её затоптали

бесконечные злые дожди.

И потом было тихо на свете,

оттого, что вместо зимы

заржавевшую степь посыпали

бесконечные злые дожди.

И, однажды, на вымершей дали

полыхнули весенние дни.

Но за спинами их громыхали

бесконечные злые дожди.

Все, что прошло

Ночь не стыдись, я не виню

тебя за убийство дня.

Все, что прошло, я окаймлю

черным концом пера.

Только трещать провода в степи

будут под лай собак.

Только звезда освятит шаги

лампою в пару ватт.

Только останется в дальней мгле

плачущий желтый дым.

Вечно сжимающий меч и свет

ангел голубизны.

Будет дымить, как свечи дымят,

в поле могильный курган.

Ангел курок взведёт у виска ,

сине-лимонной наган.

Солнце. Закат. Полоса — черный шрам.

Дождь. Завопит гроза:

«Это она! Довела дурака!

Плачем своим! Луна!»

Нет, не рыдай — никого не виню.

Ночь, успокойся — знай:

все, что прошло, я окаймлю

черным концом пера!

Захмелели тоской облака

Захмелели тоской облака,

только ангел дышал через флейту

и его голубые крыла

все пощипывал скользкий ветер.

Кто и как наугад сочинял

эти робкие, частые вздохи?

Он навеки впечатал себя

в обожженные листья. Осень

рассмешит дождем облака,

разметает тоску по проспекту...

Только ангел будет дышать

в запыленную каплями флейту.

Облако́

Осень, осень, предо мною золотом

не мети — мне противно оно.

Я люблю голубое облако

или ласково — «облако́».

Отрицаю кровавый багрянец

на щеках, на губах твоих,

и закатов — далёких пожарищ

— обожженные тьмою угли.

Отрицаю безумные пляски

голых древ в полумёртвых шелках,

их богатые дикие краски.

И во всём ненавижу тебя!

Принимаю лишь зимнее небо

за бескрайнюю синь, за то,

что бесстрастно оно и нежно,

что ползёт по нему облако́.

Окурок солнца

Подай в раскинутые руки

окурок солнца на земле.

Не оставляй его на юге,

не потеряй его во тьме.

Пускай, в сухой траве зажжётся

звездой, как шесть часов назад.

Пускай, умрёт по слову солнца,

по слову глупому: «закат».

Демон

Демон ночью зажёг

пламя из жёлтых свечей,

тысячу жёлтых огней

демон ночью зажёг.

И вокруг обложил

тысячу жёлтых огней

тысячью серых камней,

демон костёр обложил.

Ночью видела степь,

как танцевал Люцифер,

демон, дающий свет,

солнцем залил степь

И вокруг города он

белым кадилом водил,

и перед городом он

в землю слезу обронил.

Бескрылый летчик

Здесь черный воздух. Нищий свет.

Бескрылый летчик срезан с неба.

Упавших звезд голодный блеск,

как зверь, грызет остатки снега.

Беспомощный пожар ползет,

слепой рукою ищет землю.

И тень опущенных знамён

бредёт по выжженному следу.

Лишь слез далекие огни,

лишь одиночество и пепел

твои крыла в больной степи

бездомной стражею оцепят.

Пос. людям