Голова Медузы Горгоны

Ариадна и Талос

Ночь напала на столицу,

Плащ накинула на небо:

Выходила из светлицы

Дочь царя — царевна-дева.

Дочь Миноса, Ариадна,

Выходила на балконы:

Дует ветерок прохладный,

Веют южные циклоны.

Корабли качают бризы,

Сад прекрасный спит цветуще;

Угодит её капризу

Ночь, что стала только гуще.

Нюкта звёзды выводила

На парад к царевне Крита:

Ариадна так любила

Звёзды цвета аконита!

Свет тех звёзд лиловым светом

Озаряет плащ планеты;

Некому сказать об этом —

Любит дочь царя куплеты.

Ей, в каприз, роса с роз алых

Звонкой музыкою льётся;

Их мелодия ей стала

Музой духу стихотворца.

Говорили: дочь Миноса

Холодна и молчалива;

Но каплещущие росы

Её сердце покорили.

Некому открыть секрета,

Некому открыться в тайне —

Ариадна все скелеты

Запирает в своей спальне.

Ночи тёмные и море

Ей отдушиною стали:

Развлекает её горе

Лишь Талос — гигант из стали.

Грозный страж земель отцовых,

Он подарен Криту Зевсом,

От интриг спасать дворцовых,

От войны и иноземцев.

Любит дочь царя Миноса

Зреть гиганта каждой ночью:

Талос не хранит вопросов —

Механизм ничто не хочет.

В его сердце — шестерёнки,

В них нет грусти и сомнений.

Видела его ребёнком

Ариадна из постелей.

С этих дней, глядя на берег,

Ожидала видеть стража:

Проходил он перед нею

В блеске механизмов страшных.

Знает он лишь долг и нужды,

Чтобы обходить границы:

Романтизмы ему чужды,

Чувство ему только снится.

Дочь Миноса невысока,

Очи девушки прекрасны.

А Талос — гигант жестокий,

И глаза его — цвета красный.

Но она желала б завтра

Стать немножечко Талосом:

И под вопли Минотавра

Спать уходит дочь Миноса.

Добрый сон тебе желаю,

Ариадна, сон видь добрый!

Пусть тебе во снах качает

Посейдон седые волны;

Нюкта хоровод созвездий

Вводит в небосклон нарядный…

Посвящаю эту песню

Своей милой Ариадне.

Цирцея и её вино

Средь девушек много опасных девиц,

Средь них есть прекрасные музы,

Столь много рычащих и рыщущих львиц

С пленительным взглядом Медузы.

Есть девушки-жёны, заботой полны,

Их очи нежны и слезливы;

Одни дамы прячут косички свои,

Другие трясут своей гривой.

Одни блещут, будто бы камни в колье,

И ищут, где будет им лучше;

Другие, как угли, что стынут в золе,

Ждут пламя, как милого мужа.

Столь разные женщины в мире живут,

Разбросаны клады по свету,

Одни просят ласки, другие же — кнут...

(Мне Ницше сказал по-секрету).

Но все они — дамы, больны ими мы,

Любовь их для нас — панацея;

Но ведьмы одной чары очень страшны,

И имя ей, друг мой, — Цирцея.

Вот — грозные ветры над морем кружат,

Дрожат кроны старого леса,

И к острову ведьмы причалил фрегат,

Увидевший берег чудесный.

Их встретит Цирцея с волшебным вином,

И зелье испьют побратимы,

И больше не вспомнят мужчины о том,

Где стелется берег родимый.

К одним холодна (к тем, кто любит таких),

К другим проявляет заботу;

Тем временем вина в желудках мужских

Свою сотворяют работу.

Хохочет Цирцея — пришельцы теперь

Лишь стая ручных приматов;

Познавший вкус зелий её — дикий зверь,

Заложник хмельных ароматов.

Любовь для неё не звучит, не звенит,

Глуха она к крикам из хлева;

Нет, ведьмино сердце в груди не болит,

Оно жаждет зрелищ и хлеба.

Довольна Цирцея — столь многих она

Втянула в любовный спектакль,

И ждёт, когда утром пригонит волна

К ней новый красивый корабль...

За жизнь видел ведьму не раз и не два,

И сам был на острове в море;

Но снова и снова — моя голова

Спасала меня от неволи!

Не пил я вина, не глядел на наряд,

Который по телу спускался;

Ловил на себе обжигающий взгляд

И слышал: «Ну вот ты попался»...

Молчал и молчал, лишь смотрел на песок,

И ветви качались уныло,

И вот, когда кончился выжданный срок,

Виденье меня отпустило.

Пред мною стояла Цирцея — я знал:

Теперь я собою владею.

Злодейка рыдала, а я ей сказал:

«Я просто читал "Одиссею"»...

Ты тоже увидишь её в добрый день,

Но сам ты её не опишешь;

К тебе подойдёт, не такая, как все,

Предложит вино — а ты выпьешь.

Забудешь про тех, кто был ране любим,

Прожжённый неведомым взглядом,

А в ране твоей, дорогой побратим,

Заплещет вино своим ядом.

Да, мифы свободны в трактовках своих,

И волен любой толкователь;

Но в образе ведьмы нет смыслов иных, —

Чем тот, что я в рифму уладил.

Нарцисс и эхо

Я так мало прожил на земле,

Но с рождения знал пару истин;

С юных лет я в лесной тишине

Зарываюсь в зелёные листья.

Я бегу от друзей и вина

И от обществ, что злобны и праздны,

В край, где блещет морская волна,

В край, где заводь морская прекрасна.

Дикий зверь, поприветствуй меня,

И да будет жизнь твоя долгой!

Ибо я каждый день добела

Стал завидовать детям природы.

В городах, где плодится народ,

Где я вырос, окрепло сужденье;

Кто на нас не похож — тот урод,

Друг твой тот, кто твоё отраженье.

Говорят, что ты дик без суждений,

Кто неволен — тот истинно мудр…

Утерял я свободу движений,

Но с тобой я сейчас в это утро.

Припадаю к прохладной земле,

И мой лоб прожигает десница;

Да, действительно, в каждой толпе

Всякий носит фальшивые лица.

Видишь, море желает залечь,

Слышишь, стихли ветра его бриза?

Не влечёт его долгая речь

Одичавшего за ночь Нарцисса.

Оно тихо в величье своём,

И на просьбы ответит бессловно;

Успокоился вмиг водоём,

Стала гладь его зеркально-ровной.

Я спросил отраженье своё:

Ты мой друг или трюк шарлатана?

Мы остались у моря вдвоём

Как два спутника в мире обмана.

Дикий зверь, ты ведь понял меня?

Нет, ты глух на сердечные речи;

Эхо обществ тебя не гнетёт,

И поэтому ты безупречен!

Зефир и его звёзды

В небе гарцует плеяда светил,

В небе искристом поэтов, —

И каждой звезде на земле посвятил

Кто-то с десяток куплетов.

Танцуют они и ведут хоровод,

Сменяя на месте друг друга,

И обведут они вдруг небосвод,

И всё повторится по кругу.

И я сам не поэт, мне не нужен их свет,

Чтобы чувства мои всколыхнулись:

Я парю в небесах, как орёл, сотни лет

И не жду, чтобы мне улыбнулись…

На земле нелегко, там — святая борьба,

Одиноко под небом бескрайним:

Там страданье людей называют «Судьба»,

Но смеюсь я, над миром витая.

Да, я знаю тебя, о поэт, милый друг,

Но не ведомы тяги Зефиру, —

Я лечу в небесах и, смущая звезду,

Я кручу её в танце по миру.

Нет такой, что не даст мне свой лучик златой,

Что не станет мне спутницей ночи.

Я танцую звезду под блестящей Луной

И прошу: не своди свои очи!

Ведь потом рукавом своих лучших сутан

Я утру слёзы сотен поэтов;

Мои звёзды — гарем, а я нежный султан,

Я — Зефир, я бог ветреный ветров!

Ясновидящая царевна Трои

Плещется последний летний вечер

В водах мирно упокоенной реки.

Жёлтая листва вокруг — предтеча

Осени. Да, осень впереди.

Дочь царя, Кассандра, на природу

Смотрит с высоты дворца отца;

С белых стен она глядит на воду,

И печали нет её конца.

Озирая близлежащие просторы,

Поднимает взор свой в небеса.

Нет, не радуют её поля и горы, —

Да, заволокла слеза её глаза.

Больно ей прощаться с краем детства,

С домом и спокойствием в семье.

Не изобрела Кассандра средства,

Чтоб предупредить всех о войне.

Да, война. Да, скоро. Да, кроваво.

Да, плач женщин будет впереди.

Да, палач Арес её Троаду

Собирается немедля посетить.

Да... Всё знает дочь царя Приама,

Видится война ей в страшных снах:

Видит сон, где гибнет её мама,

Видит голову отца в своих руках...

Видит, как горит родная Троя,

Видит деревянного Коня,

Видит в сне она и море горя,

И утопшей зрит она себя.

Видит сон, где голод ждёт троянцев

Из-за той, что брат назвал женой, —

Выкрал брат Елену у спартанцев,

Их обида кончится войной.

Отмечает царь Приам женитьбу сына

В сборище царей-друзей, их жён:

Вот, готова спальня с балдахином,

Вот, флот Спарты тоже снаряжён...

В танцах и пирах проходят ночи,

Что пред смертью Трое отвели.

В эти ночи лишь Кассандра хочет,

Чтобы мрак был вечный впереди.

Молится, чтоб солнце над горами

Не пролило свет свой никогда.

Молится — и слёзными глазами

В небеса взирает из окна.

Вот, Кассандру гости восхваляют,

Ей подносят красное вино.

Им Кассандра ясно объясняет:

Брата брак окончится войной.

Ибо же Елена — дочь народа,

Что Аресу присягнул служить.

Ими призван грозный воевода,

Чтобы головы обидчиков сложить.

Говорит о снах во снах, но просит

Не искать в речах своих обман:

Сон ей был, как мойры меч заносят

Над судьбой троянских горожан.

Но не верят девушке троянцы,

Шепчутся, что дочь царя больна.

Крепнет ночь, а с ней вино и танцы,

Лишь Кассандра в комнате одна.

«Вспомните!» — прошепчет она гневно, —

«Вспомните меня потом в слезах!»

Знала бы она, что дьявол — пена,

Что шипит на ангельских устах.

В небесах сгущает Нюкта краски,

Ночь темней, когда вот-вот Заря.

Сын её, Гипнос, меняя маски,

В сон окутал пьяный двор царя.

Дремлют слуги, дремлют царедворцы,

Дремлют все под действием вина.

Лишь Орфей, учитель стихотворцев,

Здесь незримо пляшет допоздна.

Осень наступает с первым светом.

Видит, к ужасу, Кассандра издали,

Как к троянским стенам с континента

Подплывают Спарты корабли...

Великий Дедал

Вечность смотрит в мои глаза,

А не я смотрю в её...

И образ за образом, как гроза,

Омывает меня дождём.

Я один. В одиночестве в сад я вхожу,

И цветы салютуют мне ветвью;

Их роса, их окрас — то, чем я так дорожу...

Нет, не тем, что я создал как гений.

Знаю: ветви их всяко уж дольше живут,

Чем любая немая скульптура,

И любое искусство есть нить или прут

До того, что зовётся Культурой.

Знаю: дивных цветов аромат на ветру

Стократ лучше искусного бюста.

Станет время — я с ними однажды умру,

И никто не вернёт нас искусством.

Потому я один в этом мире большом,

Где творец — камнетёс в своём роде...

Забираю, что можно, пытливой душой

И скорей обращаюсь к природе.

Желания Полифема

Загораются звёзды, как свечи,

Загораются в небе, как угли,

Все спешат, чтоб послушать их речи,

Пока звёзды в заре не потухли.

Жаль, язык предсказаний Эзопов,

В нём легко потеряться надолго...

Полифем, исполин из циклопов,

Вновь выходит в моря на охоту.

В небе звёзды, а в море — их братья

Отражаются в тихой воде,

Мочат нимфы в них новые платья,

Что нашли в потонувшей ладье.

Размотал исполин свои сети,

Звёзды тщетно недобры к нему:

Где-то крылья поднял сильный ветер,

Чтоб охоту сорвать рыбаку.

Но, увидев, кому гороскопы

Предсказали спуститься на дно,

Ветер стих, испугавшись циклопа,

Лишь завидев фигуру его.

«Полифем!» — раздаётся на глыбах,

«Исполин!» — раздаётся во тьме,

Нимфы прыгают в воду, как рыбы,

Чтобы скрыться в родной глубине.

Крикнет он Колебателю суши:

«Подари мне жену из пучин!

Я твой сын и хочу женщин лучше,

Чем имеет любой из мужчин!

Мои руки готовы к объятьям,

В них уместятся тысячи жён,

Мои уши готовы к проклятьям,

И охотник во мне пробуждён!»

Посейдон слышит сына циклопа,

Он доволен, что сын — его кровь,

И смеётся царь смехом недобрым,

Поднимает, прищурившись, бровь.

Знак ужасный услышало море,

Всё в нём служит тирану-царю;

Повинуясь морскому патрону,

Кто-то сдаст нимфу-дочку свою.

И так длится от ночи до ночи,

И бессильны светила совсем —

Заберёт всё, что только захочет

Исполин, царев сын, Полифем.

Легенда о Медузе Горгоны

Берегам морей и скалы,

Окружающие их,

Помнят страшную легенду про детей

Богов морских.

Греки — вот народ великий!

Философия у них

Некогда была безликой

И имела имя — «миф».

Горгон, бог штормов и бури,

И Кето, его жена,

Повелительница монстров,

Тёмных вод,

Морского дна, — породнились.

Трёх красавиц нарекли: Сфено, Эврил,

Ну а младшую — Медузой дух-родитель окрестил.

Вправду, словно океаны

В неё вклали красоту,

Иль земные великаны

Скрали лучшую звезду,

Что светила над морями

До того с седых веков,

Своим мраморным сияньем

Восхищая моряков.

Облик девы — из фарфора,

Взгляд блестящ, как жемчуга,

Плащ её, как волны моря,

Что ласкает берега...

Восхищала, волновала

Дочь Горгона — тишь морей,

С дна морского поднимала

Женихов — морских князей.

Пролетели годы детства,

Юности пришла пора,

Но соседство с морем — бедство.

Бойся, младшая сестра!

Посейдон — охотник вечный,

Дочерей узрел троих:

Предпочтенье дал, конечно,

Самой младшенькой из них...

Взяв любимый облик птицы,

Прилетел он на крыле,

Где она хитон стирала,

И притих над ней в траве.

— Как прекрасны её виды! —

Думал так коварный бог.

— В волосах её завиты

Ветви в маленький венок!

Длани, ткани лишь касаясь,

Уже дрогнут, как мягки!

Мне б коснуться опереньем

Нежных пальчиков руки!

Мне б познать Медузы ласку,

Самой милой из сестёр!

Я надел иную маску:

Я велик — но я хитёр!

Кто узнает об измене,

Чей меня узнает глаз?

Я под флёром оперенья,

Будто ворон в тёмный час.

Думал так зачинщик горя,

Восхваляя свой обман,

Приближался ветер с моря,

И над брегом лёг туман.

Птицей вылетел он к небу

И упал перед ней на мель:

— Ты, Медуза, будто Геба,

Развивающая хмель!

Олимпийцы мне сказали,

Чтобы я, блаженный дух,

Прилетел к тебе на скалы,

Предложил тебе досуг.

Ты не бойся, о, девица,

Будешь ты награждена,

Лишь позволь тобой напиться,

Осушить тебя до дна!

Облик странный не обманет,

Не опьянит, как вино:

Образ птицы, дева знает,

Посейдон избрал давно.

Страшный знак она узрела:

Злобный вид, горячий взгляд...

Став в тот час белее мела,

Дева бросила наряд.

...Вот бежит она, роняясь,

По пескам, камням, воде,

И, спасением являясь,

Храм предстал во всей красе:

Белоснежный и колонный,

Как святилище в заре,

Безмятежный, всезаконный,

Храм Афины на горе.

Добежала. Но под стены

С ней ворвался Посейдон...

И под хохот белой птицы

Был изорван тот хитон.

Крик и вопли злобной птицы

Плач и слёзы заглушал, —

Вдруг над Грецией всей лица

Каждый смертный увидал:

Гневны были лики эти

Всех двенадцати богов,

Взоры их хлестали плетью

Из-под буйных облаков:

— Ты виновна! — Гневно падал

С уст Паллады приговор:

— Опорочены палаты,

Храм мой! Дом мой! Светлый двор!

И за грех, что ты вместила,

В храм Афины, в мой чертог,

Я навеки так решила:

Будет страшен твой итог!

В тот момент ударил ветер,

И туман уполз в моря,

И на лоб прекрасной девы

Спала локоном змея.

Говорят-гласят легенды,

Три Горгоны с этих дней

Брошены на брег ливийский,

Поодаль от других людей.

Арес и Нимфы

Золотые города, золотые дали,

Где прокатится война — там горят и камни.

Пляшет небо — облака, маленькие шхуны,

Подгоняет бог Зефир и его тайфуны.

Загорается Олимп, там опять веселье,

Виночерпийца Геба разливает зелья,

А в лесах под той горой пляшут дико нимфы,

Нарушают свой покой слуги Афродиты.

Нимфы водят хоровод и вкушают фрукты,

Зажигает небосвод тьмы царица Нюкта.

Сам Арес на пляске той водит хороводы,

Нимфы рады — их тоску будит воевода.

Шлем его лежит в траве, на щеках румянцы,

Он доволен — как во сне протекают танцы.

Позабыв своё копьё, он играет в жмурки,

И скользит его рука по нагим фигуркам:

Раз поймал и два поймал, три — уже без шансов,

Проиграла — поцелуй бога войн и… танцев.

На Олимпе смех богов, там и Афродита…

Не имея оков, пляшет её свита.

Муж её — Арес — при них.

Нимфы — его слабость,

И от сил их колдовских

В нём стихает ярость.

Трон его сейчас в цветах, он садится в ложе,

Нимфа на руках его с ним садится тоже.

Но не долог день его — зреет пламя в Трое,

Посему и оттого он забыл дневное:

Пир и пляски — для души,

А война — священна!

Плащ его огнём расшит, кровь бежит по венам.

И в глазах его хмельных загорает пламя.

Поднимает он копьё. Водружает знамя.

Нимфа смехом злилась, не боясь расплаты,

И Арес смеётся с ней,

Надевая латы.

Елене Прекрасной

Ты — великое творение,

Так считал я по сей день,

Ты прекрасней Афродиты,

Человечней всех людей;

Ты — предмет для восхищения

И для смерти на войне.

Все красоты, все победы

Я приписывал тебе...

Но решили ведьмы судеб

Обрубить концы для нас:

Они, мойры, слепы к людям,

Не имеют они глаз.

Клото нас сплела когда-то,

Ей Лахесис нить дала,

Но Атропос им внушила

Ненадежность полотна...

Ведьма смерти, ведьма ножниц,

Обрезающая ткань,

Побеждала государства

Её мертвенная длань.

Эта ведьма всех суровей.

Сёстры младшие её,

Во всём слушаясь Атропос,

Ей отдали полотно.

Как известно, воля духов

Управляет на земле,

И мои стихи и сказки

Разонравились тебе:

Омрачнела ты, Елена,

И синела с каждым днём,

Не блистали боле очи

Прометеевым огнём.

Не молилась ты отныне

К олимпийским праотцам,

Обращалась лишь к Аиду,

К Персефоне, к мертвецам;

Не стояла ты, как прежде,

У приморских берегов,

Ожидая из походов

Потонувших моряков;

Не гадала ты на пепле

Об огне и о кострах,

Но шептала о печали,

Зрела, что в твоих сердцах.

Ты осыпалась природой,

Что встречает холода,

Ты хладела и мерцала,

О, фосфорная звезда!

Профиль твой ожесточался,

Руки стали как гранит,

Мир теперь не озарялся

Блеском с глаз, с губ и ланит...

Время наше оборвалось,

Хоть немного были мы.

Ты забыла. Но я помнил

Те чудеснейшие сны.

Проклял я ужасных Мойр,

Но принял свою судьбу,

И подобно Одиссею

Я держался на плаву.

Было сложно и обидно,

Бушевало море чувств,

Бурю там вела Харибда —

Порождение безумств.

В те шторма спасали только...

Сны! И больше ничего.

Толковать я их бросался,

Опасаясь лечь на дно:

Мне ты снилась, дочь Олимпа!

Ты — и мертвые мечты.

Я на мачты забирался,

Ожидая встать в порты,

Разыскать в спокойном мире

Толкователя для снов,

И скорее стать свободным

От влюбленности оков;

Но не знал в кипящем море

Я ни штиля, ни земли,

И поэтому греб дальше,

Сердцем жаждал тишины.

Но судьбу мою решали

Не весло и паруса,

А бескрайнейшее море,

Ветры, буря, небеса;

Их хозяева — лишь боги,

Обладатели стихий,

И поэтому я просто

Сочинял и пел стихи...

Сны я видел, в снах смеялся,

Пробуждался и писал...

Вдруг Эрато я увидел...

Там, во сне... и вопрошал:

«Помоги», — сказал ей, Муза,

«Мне ответить на вопрос:

Далеко ли мой корабль

Ветер к Тартару унёс?

Далеко ли земли Крита...

Дай ответ мне на одно,

Почему её ланиты

Мне дороже, чем руно?»

Почему же Афродита,

Госпожа любви людей,

Указала после ссоры

Крепнуть пылу всё сильней?

Неужели это шутка,

Подлость бога-шутника,

Неужели, даже боги

На нас смотрят с высока?

Или мойры нити судеб

Продолжают шить и вить,

Или это всё Атропос —

Мойра, режущая нить?

Подскажи, моя богиня,

Муза рифм и красоты,

Что решаешь, заключаешь

На вопросы мои ты?

Не оставь мои догадки

Посреди морей и скал,

И не смейся надо мною,

Что я здесь ответ искал.

Я отправился на море,

Словно юный аргонавт,

Чтоб в походе одиноком

Отказаться от неправд,

И найти в бушующем море,

Будто рыба, свой покой,

Утопить в нем свое горе,

И стать глыбой над водой.

И тогда, смеясь, как дева,

И печалясь, Муза рифм,

Показала мне ладонью

На морской опасный риф;

Улыбнулась и сказала,

Подведя меня к карме:

«Я явлю тебе влюбленность

В полной мере и красе;

Ты тонул в морях, не зная,

Что такое тяжесть вод,

На красивом, крепком судне

Ты отправился в поход.

По морям ходил, бывало,

Наблюдал девятый вал,

Гордо управлял штурвалом,

Но собой не управлял.

Ты мечтал лишь о Елене,

И тонул в красивых снах,

Пробуждаясь, видел пену,

Что играла на волнах,

Пробуждаясь, видел тучи,

Что чернили небосвод;

Пробуждаясь, видел рифы

Посреди широких вод,

Но ты видел только тени:

Они есть, но всё же нет;

Не зовётся человеком

Полуночный силуэт...

Подведи теперь корабль

К глыбе каменной смелей,

Я открою тебе правду,

Что сокрыта от людей.»

Я прислушался к Эрато

И во сне схватил штурвал,

И отважно, безрассудно,

К рифу борт я направлял.

Мне Эрато повторяла,

Взор бросая на корму:

«Не пугайся, не позволю,

Чтобы ты ушел ко дну.»

Не боялся я... быть может,

Ожидал я путь в Аид,

Говорили, в царстве мертвых

Сердце вовсе не болит.

Говорили, Цербер злобный

Не пускает жизнь и свет,

И поэтому в Аиде

Для влюбленных боли нет.

Но Эрато не казалась

Мне шутницей, Кем был Мом,

И поэтому страсть к смерти

Я оставил на потом...

Предо мной морские скалы

Вырывались из волны...

Я повёл корабль к скалам:

Пусть погибнут мои сны!