Голос, живущий во мне

Донской монастырь

Голос, живущий во мне, – это белое братство снегов,Песни метелей над Вяткой, Сибирью и над Магаданом.

Голос, живущий во мне, – это несколько капель стихов,

С неба сорвавшихся над многогласных речей океаном.

Голос, живущий во мне, – это больше, чем звук, но притом

Тише, чем эхо шаманского бубна и медного горна.

Так ли скрипят половицы, когда входит странник в твой дом?

Так ли над храмом соборным ветра затихают покорно?

Слышишь – над полем осенним басами гудят провода.

Видишь – вдали паровозный дымок уходящего детства.

Веришь ли в то, что открыла тебе ключевая вода?

Примешь ли горькую память, как лучшее в мире наследство?

Красный кленовый октябрь и зелёные мхи на камнях.

Нет никого под камнями – давно всё смешалось с землёю.

Склепы, распятия, всадники на легкокрылых конях,

Мраморный Дмитрий Донской, колесница с Пророком Ильёю.

Белая гвардия – каждому собственный крест.

А за стеной

Бедная гвардия – общая участь, один общий камень.

Холод времён пробирает, когда притулишься спиной

К старой часовне, закуришь и в предка упрёшься ногами.

Голос, живущий во мне, не утихни, строку не сломай.

Нужно ли это кому-то?

Себя убедить не пытайся.

Где-то вдали за Даниловским кладбищем звякнул трамвай.

Колокол охнул, как сердце, на крик воронёнка – останься!..

Голос, живущий во мне...

Октябрь 2008

Скоморохи

Сергею Косыгину

Назад потихоньку (попытка – не пытка)

Клубок отмотаем столетий на семь.

Всё дальше по полю уходит кибитка

И скоро, должно быть, исчезнет совсем.

Какое нам дело до этой повозки,

До этой эпохи, - чего там решать?

Но свистнули резко солёные розги,

Чтоб знал скоморох, как людей потешать.

Весёлое время тасует колоду:

Направо шестёрки, налево тузы.

Судьба скоморошья – пить горькую воду

Последнего снега и первой грозы.

Для сирого сброда, для нечисти пьяной,

Для солнца и ветра на стыке эпох

На сломанных гуслях слепого Бояна,

На дыбе, на плахе играй, скоморох.

Всё глуше шаги, как по доскам помоста,

Светлее дорога, темней небосвод.

Хоронят шутов за оградой погоста,

Чтоб не разбудили усопших господ.

И всё же не рвётся волшебная нитка.

Звенят колокольцы, скрипит колесо.

Всё дальше и дальше уходит кибитка,

Всё ближе и ближе горит горизонт.

Ноябрь 1999

Пересмешники

Леониду Сергееву

Вышла вся в котомке соль,

отсырели спички.

Ночь, помедли, сгори, сон,

сделай милость.

Солнце, словно колесо

Чичиковой брички,

За кордон, за горизонт

закатилось.

И возница сам не свой

сам в упряжку встал бы,

Лишь бы вытянуть возок

к веси дальней.

Между Брестом и Москвой –

станции-заставы,

А как дальше на восток –

путь кандальный.

Про моря и острова,

про ветра на воле

Мы споём, а за труды –

снова крохи.

«Кто вы?» – спросит нас трава

перекати-поле.

Пересмешники, шуты,

скоморохи.

«Хватит лицедействовать!» –

всюду нам кричали,

Били метко по телам

да по душам.

Хватит ли цепей сковать

крылья за плечами

Всем, кто пел, кто подпевал,

всем, кто слушал?

Никто горя не избег –

всем бывало горько.

За весёлый стол хоть раз

всех позвать бы.

На скатёрочке в избе –

хлеб да самогонка.

Вот и пир горой у нас,

вот и свадьбы.

Ноябрь 1998

С чистого листа

С чистого листа на поклон зиме

Снежной целиной выхожу один

На дорогу ту, что по осени

Вдоль и поперёк исходил.

В инее усы, полушубок бел.

Если пропаду – не найти меня.

Отчего опять ухожу в побег –

Знает лишь сухая стерня.

А ты меня стегай, не жалей кнута,

Звонкая пурга, колокольный стон,

Чтоб когда-нибудь позабылась та,

За которой рвался вдогон.

Чтобы сто на грудь – и закрыть вопрос,

И не возвращаться туда, где жил,

Пробери меня до костей, мороз,

Протяни до вытертых жил.

С порванной струны на один куплет

Не успел за песней, сорвался вниз.

Серый подошёл и понюхал след.

Не догонишь, па́ря, не злись.

Я уже на трассе, я чёрте где.

Адрес мой спроси у лихих ветров.

Седина-проталина в бороде –

Плата за покинутый кров.

А ты забудь о том, где болит, когда

Отпускаешь птицу свою в полёт.

Закури махры, чтоб не снилась та,

Без которой сердце под лёд.

Как и ты, я тоже ходил за край,

Выдюжил – и лишь веселее стал.

Так что наливай за Сибирь давай

И ещё за Южный Урал.

С чистого листа в поле белый снег,

Песня ямщика сквозь мотора свист.

Что там на пути и какой там век?

Вся любовь – один чистый лист.

Здесь останови – я сойду с ума

От слепящих слёз, синевы небес.

Опали мне душу огнём, зима.

Степь да степь годами окрест.

А ты проснись весной, талая вода,

Пусть в ручье опять зазвенит ведро,

Чтобы ни по ком не рыдала та,

У которой смех – серебро.

Чтоб её дорога была светла,

Ключ в замке оставить не позабудь.

Парус, ветер, пламя да два крыла –

Для того, кто тронется в путь.

Декабрь 2009

Приют комедиантов

1

Комедианты-шутники, ловцы удачи,

Фургона скрип среди бездонной тишины.

Никто не должен видеть нас, когда мы плачем.

Никто не должен.

И мы плакать не должны.

Пообещайте не искать, как ветра в поле,

Наших следов у бездорожья на краю.

Никто не должен видеть нас в любви и боли.

Никто не должен.

Это только наш приют.

2

Лето нас уравняет по времени, будет светло:

Семь утра у меня, а на севере – белая ночь.

Эти глупые птицы любого берут на крыло,

Кто решится лететь, потому что иначе – невмочь.

Потому что земля вся исхожена, дальше – провал,

И тоску голубиная почта не лечит уже.

Лето будет качать на волнах, как буйки, острова

И подарит раёк в шапито, словно рай в шалаше.

А дорога у нас будет лёгкой, поскольку я сам

Всё настроил и даже попутчиков поторопил.

Ветер страсти и нежности силу отдаст парусам,

По пути ничего не сломав, не снеся со стропил.

Где-то там, далеко, где под звёздами песни поют,

Мы ещё прозвеним колокольцами в гривах коней,

И огонь будет ярок, и в левую руку твою

Ляжет посохом древним резной гриф гитары моей.

Лето нас уравняет, а осень разделит опять,

Не прибавив монет, не умножив количество вёрст.

Нам останется только с улыбкой спектакль отыграть –

И в дорогу, в дорогу – на свет неприкаянных звёзд.

Декабрь 2009

Золотник

Как Бог положит на́ душу строку,

Где между слов с пера уронит запятую, –

Я угадать, пожалуй, не смогу.

И слава Богу.

В серединку золотую

Стрелу пущу, – быть может, выбью золотник

И, оказавшись без гроша на перепутье,

Пойду искать своих на брошенном безлюдье,

Рубцовский шарфик заложив за воротник.

Не спится спице в колесе.

И месяц матовый

Гадает на кофейной гуще чёрных туч –

Куда дорога приведёт?

Что ни загадывай,

А повезёт тому вознице, кто везуч.

Листай старинный календарь, въезжай в историю

Не летописцем, так свидетелем хотя б.

Пой об увиденном, о спорном и проспоренном,

Покуда глотку не забил чернильный кляп.

Табанит в сорок два весла речная вольница,

На берег Волги сходит грозный атаман.

На пепелище и труба печная – звонница.

При атеизме Дом культуры – Божий храм.

Разлив речной у небосвода синевы не крал.

Идёт с толпою к чудотворным ликам знать.

Я на гитаре ничего себе не выиграл,

Но отыграюсь, проиграю ли – как знать.

Давай, возница, трогай с места нелюдимого,

Пока не все мосты отправлены ко дну.

А на ладони – золотник пятна родимого,

И шрам границы по родимому пятну…

Январь 2009

Николаю Рубцову

Всё берёзы, берёзы вдоль осенней дороги –

Невесомые строки невесёлой судьбы.

Загрохочет ли поезд, застрекочут сороки, –

Всё дороги, дороги, всё столбы да столбы.

Ах, и сам я не знаю, отчего и откуда

Жду неясного чуда – не бывает чудес.

Плачет серая птица и, туманом окутан,

Как свеча, догорает стеариновый лес.

За дорожною пылью я полоску косую

Золотого заката не могу разглядеть.

С придорожных колодцев журавли голосуют,

Потому что не могут на юга улететь.

К староструганным срубам север их приторочил.

Вологодская осень среди сонных полей

Отзывается эхом недописанных строчек.

И берёзы, берёзы вдоль дороги моей.

Февраль 2000

Современник Рубцова

Другие поэты печатают вирши, Осваивают интернет. А вот Николай ничего не напишет – Давно на земле его нет.

Я помню его, как других, по общаге. Он скромно входил на ЛИТО С худющими, как у подростка, плечами, В каком-то потёртом пальто.

А как он читал – я ни разу не слышал. Тут каюсь – не мемуарист. Гремел по ночам на заржавленной крыше Железный оторванный лист,

У лифта курили студенты, а тётка Вахтёрша орала на них. Конечно, имела хождение водка, Шумел Наровчатова стих.

Всё это в поэзию нашу вливалось, Сегодня смешно вспоминать. А Коля – он вечно в сторонке и малость Со странностью. Что там в тетрадь –

Писал то на мятом каком-то листочке, То вовсе, развеяв тоску, Смеялся:

«Всё здесь, мол, от точки до точки!» И пальцем стучал по виску.

А вышло-то вон как! По осени нынче Брожу, и всё кажется – он Вот в этой листве, в этом ветре.

Покличет – Приду, не спеша, на поклон.

Другие поэты живут в интернете. Пусть пишут, в конце-то концов. Вот только печально, что выросли дети, Не зная, какой он – Рубцов…

3 января 2011

Шукшин

Ставень скрипнет на ветру на осеннем,

Птица крикнет, – я окно приоткрою.

Завтра будет у меня воскресенье,

Завтра всё пойдёт на лад, пир горою.

Будет полный дом гостей – полной чашей,

И гармоника округу разбудит,

Загуляет, запоёт да запляшет.

Но меня в кругу весёлом не будет.

Я оставил все земные заботы,

И веселье мне теперь – не веселье.

Я своё отгулевал до субботы,

Я своё отвоевал воскресенье.

И стою один, а время проходит,

Год за годом подрубая под корень.

И плывёт мой голубой пароходик

В степь донскую, как в открытое море.

Побежать бы мне туда, на траве лечь,

А до третьих петухов в дом обратно.

Звякнет стремя у костра.

Тимофеич,

Ты ли это, атаман, кровный брат мой?

Принимай таким, как есть, Бог с тобою.

Срок подходит в облака окунуться.

Что-то зелье у тебя не хмельное:

Не забыться, не заснуть, не проснуться...

Ставень скрипнет на ветру, протабанит

Ночь сырую, как весло, засмеётся.

И душа, как мотылёк в стылой бане,

В ковш с водою упадёт, захлебнётся.

Долго будет биться ветер осенний

В окна тёмные с тоскою напрасной.

А потом придёт моё воскресенье

С горькой ягодой – калиною красной.

Сентябрь 2000

Рязань

Так живёшь – как наотмашь рубишь

Сухостой на своём пути.

Переправою через Трубеж

Довелось ли тебе пройти

На тот берег высокий, древний,

Где былинные люди спят,

Где берёзовые деревни

И рябиновый листопад?

По дороге в ухабах рыжих

«Жигулёнок» несётся вскачь.

Жеребёнок без мамки выжил, –

Так расти скакуном, не плачь

Под вожжами ямщицкой морды,

В табуне под куриный смех.

Оставайся красивым, гордым

И крылатым – один за всех.

С тем прокуренным едким смехом

Как делить эту осень, брат?

Ты когда-то искать уехал

Лучшей доли в престольный град,

Чтобы даже в кабацкой скуке,

Как на самом честном пиру,

Спеть – и в песне раскинуть руки

Перед церковью на Яру.

Скол на белой стене – как рана,

В круг поленница на дворе.

Лик апостола Иоанна

В Богословском монастыре,

Сделай так, чтобы мы проснулись

В добром здравии и в любви,

И ухабы рязанских улиц

Первым снегом благослови.

Ноябрь 2008

Осенние вешки

1

Как в старый дом, войди в свою печаль,

Где домовые на шестке гнездятся,

Где полустёрта временем печать

Орнамента на чашке из фаянса.

Сядь у окошка, осторожный гость,

И наблюдай, как лёгкою рукою

Рябина новорожденную гроздь

Купает в кадке с дождевой водою.

2

Долгой жизни не завидуя,

Воскрешенья не прошу.

Ах, судьба моя совиная,

Просвисти для куражу,

Прокукуй кукушкой позднею

Да залейся соловьём.

Мы с тобою этой осенью

На двоих гнездо совьём

Из обрывков лета жаркого,

Из закатной полосы,

Из всего, чего не жалко вам,

Заболоцкие Столбцы.

И тогда, быть может, снова мы –

Пожелтевшая листва –

Ветром с дерева не сорваны,

Доживём до Рождества.

3

Как просто приходит осень – Без бури, без гроз. Лишь скрипнут земные оси Небесных колёс.

Постскриптумом – бабье лето, Чьи краски просты. И словно венок сонетов – Венец из листвы.

А мне по колено море В раскисшем дворе. А мне стороною горе. Всё точки-тире:

Стучит по стеклу морзянка Скрипичным ключом. А в том, что бывает зябко, Никто ни при чём.

А то, что бывает тяжко, Спишу не спеша. На флотской груди тельняшка, В полоску душа.

Сентябрь за окном шаманит Почти что сто лет. А струны лежат в кармане, А книжка – в столе.

1997 – 1998

Прощальный парус

На нашем острове нет грачей –

Мы пожалеем об этом после…

Ольга Левковская

Прощальный парус скрылся вдалеке,

Нелепа мысль о зрелищах и хлебе.

Синица-осень замерла в руке,

Журавлик-лето растворился в небе.

На острове беспечная пора,

Её тепла ещё надолго хватит.

Ещё ручными кажутся ветра

И розовеет море на закате.

Задумчиво глядит на белый свет

Маяк старинный на осколке суши,

И горький дым полночных сигарет

Печалью лёгкой наполняет души.

Когда под утро пара строчек вдруг

Родится за бессонницу в награду,

Синица-осень выпорхнет из рук

И улетит навстречу снегопаду.

Декабрь 1992

Паромщик

Отшумело время свадеб и разводов.

И устав против течения грести,

Пожилой паромщик – ветеран ОСВОДа

Не спешит нас, утопающих, спасти.

В глубине, как за кулисами театра,

Свет мелькнул, да только сразу же исчез.

Наблюдает Бог глазами Ихтиандра

Суету млекопитающих существ.

Разменяли времена мы, как квартиры,

Но на той же кухне пьём зелёный чай.

Усмехаются с подсвечника Сатиры,

Оплавляется бессонница-свеча.

Время века – неприкаянная осень.

Истекает ночь, бездонная на вид.

И как будто бы река паром относит,

И паромщик папироскою дымит.

Апрель 1999

Там, где ты живёшь

Белый самолёт в небе прочертил полосу крылом.

Так и мне давно выбить «башмаки» и взлететь пора.

Там, где ты живёшь, – лето круглый год, море за окном.

Там, где я живу, – северо-восток, сопки да ветра.

Там, где я живу, вечером в сельпо очередь гуськом,

Грязно-серый лёд, задержался март на календаре.

За окном тайга.

А мне бы поглядеть хоть одним глазком,

Как ты там живёшь, как цветёт миндаль на твоем дворе.

Там, где ты живёшь, – яркие огни, дискотечный шум,

Тает эскимо, крымская волна плещется у ног.

Но издалека вспомни обо мне, я тебя прошу,

Напиши письмо и вложи в конверт солнце между строк.

Здесь, на северах, много лагерей и секретных войск.

Нынче пацаны чаще, чем из «зон», из частей бегут.

В сорока верстах от меня лежит город Комсомольск,

И недалеко есть ещё райцентр – Солнечным зовут.

Скоро и до нас добредёт весна, схлынут холода.

Вскроется река, грянет ледоход, станет потеплей.

Чаще я теперь в облака смотрю: может быть, когда

Белый самолёт пролетит ещё памятью моей.

Ноябрь 1999

Хабаровск

М. П. Журавлёву*

Вот и апрель, растаял снег в моём дворе,

Стучит берёзовая ветка по стеклу.

А помнишь, как мы тосковали в январе

По бликам солнца, по весеннему теплу?

И лишь полночных кухонь дружеский союз

Нам обещал, что стает снег, в конце концов,

Что вскоре минус переменится на плюс,

И перестанет ветер обжигать лицо.

И опять на высоком утёсе поёт

Под гитару старик-балагур,

А внизу во всю ширь – ледоход, ледоход:

Просыпается древний Амур.

Нас в это утро не удержит старый дом.

Мы выйдем в город и смешаемся с толпой,

По Муравьёв-Амурской улице пройдём

Походкой лёгкою до парка над рекой.

Мы будем пить апрельский воздух, как вино,

Пьянеть и с видом расшалившихся детей

У новых касс кинотеатра «Совкино»

Кормить батоном беспризорных голубей.

И минувшее – давний хабаровский сон –

Вдруг тихонько коснётся плеча:

Иннокентьевских колоколов перезвон

Да Успенского храма свеча.

Хабаровск – юность бестолковая моя,

Нам наяву смотреть с тобою эти сны.

Там на утёсе светит солнечный маяк.

Как хорошо, что мы дожили до весны!

А вдоль реки из века старого дома,

Как в песне, словно паруса, стремятся ввысь.

С Вокзальной площади Хабаров-атаман

Нас провожает в наши странствия всю жизнь.

Спой нам песню свою, бородатый Матвей!

Ты не стар, ты всегда super-star.

На жару не ворчи, в холода не болей,

Мой товарищ – Амурский бульвар.

Июль 2002

*Матвей Павлович Журавлёв «Дед Матвей» (1927-1999), хабаровский композитор и исполнитель песен,

в т.ч. неофициального «гимна» Хабаровска «Вдоль Амура белым парусом…» на стихи А. Я. Федотова.

Земляки

Однотипные кухни, темнота за окном.

Что Москва, что Хабаровск – не имеет значенья.

Мы сидим за накрытым скатёркой столом, –

Чай байкальский и лампы петербургской свеченье.

Под цветным абажуром девятнадцатый век

Приютился в столетье уже двадцать первом.

И влетает из века двадцатого снег

Во фрамугу, открытую ветром.

В нас живут эти звуки – рёв сирены в ночи,

«По вагонам!», «По коням!» – отголоски эпохи.

Чтоб услышать всё это – посиди, помолчи.

Чтоб увидеть всё это – ты последние крохи

Ленинградского хлеба блокадной зимы

Собери на ладонь и почувствуй их тяжесть.

Чай да сахар-песок золотой Колымы,

Звон струны в перетянутом тяже,

Времена и пространства условны, пока

Через душу и разум пропускаешь их ветры:

И вираж вертолёта, и полёт мотылька,

И шаги в коридоре, и столбы-километры.

Однотипные кухни – наших душ островки,

И конфорка зимой иногда – для согрева,

Как печурка в землянке.

И мы – земляки

С земляничной поляны forever.

Октябрь 2010

Чёрно-белый клип

Кепочку на брови – и вперёд,

Клёши подметают тротуар.

Там, в семидесятых меня ждёт

Бой «восьмёрка» стареньких гитар.

Ордена вручают в «Новостях», –

Что ж, таков порядок и закон.

Отошли пластинки «на костях»,

И гремит Высоцкий из око́н.

Ключ под ковриком – доверчивые годы.

Пионерия макулатуру тащит

И тома вождей в обмен на Вальтер Скотта,

И народ пешком с кошёлками – на дачи.

Первомай шумит, флажки на каждом доме,

И Герой-генсек скрипит на Мавзолее.

И не верится, что время на изломе

Станет яростней, свободнее, но злее.

Три копейки брошу в автомат,

Газировки выпью, а стакан

Сполосну, поставлю – и назад,

В века двадцать первого канкан.

Караоке в парке заорёт,

Ухари на джипе пролетят.

Я надвину кепку – и вперёд

По прямой куда глаза глядят.

Сквозь огни реклам и кованые двери,

Сквозь циничный бред ведущего ток-шоу –

В мир, где, как всегда, Москва слезам не верит

И с букетами идут ребята в школу.

Дядя с долларом – ещё карикатура.

Дефицит вещей, избыток анекдотов,

Космонавтика и лирика – не дура,

И над городом из труб дымы заводов.

На листе росинка, словно ртуть.

Чтоб её заметить в первый раз,

Нужно до отказа повернуть

Ручки «громкость», «яркость» и «контраст».

В чёрно-белом клипе мой трамвай

Прозвенит и канет в тишину.

Я надвину кепку – и good bye! –

Снова в двадцать первый век шагну.

Подустали мы от бешеной погони:

Кто-то сани прёт, а кто-то катит санки.

Где вы, верные испытанные кони

И толпа у касс Театра на Таганке?

Где ты, девочка в потёртых польских джинсах,

За которые тебе влепили «неуд»?

Золотой плавник давно на солнце высох,

Но опять старик забрасывает невод.

Что же это было?

Вот вокзал.

В кассе взять билетик – да и в путь.

В парке каждый камень – пьедестал,

Гипсовым горнистам не заснуть.

Кепочку сожму я в кулаке,

Как лобастый гений всех времён.

А вдоль тротуара налегке

Осень красит клёны в цвет знамён.

Я не вижу здесь причин для ностальгии.

Всё меняется – и времена, и люди.

Просто нравятся прогулки мне такие

Разноцветные, как звёздочки в салюте.

Брошу кепку я на вешалку в прихожей –

Головной убор, связующий два мира.

За окном домой торопится прохожий.

До свидания, до нового эфира!

Март 2006

Уходящая сказка

Кошка лакает воду из блюдца,

Солнышко над головой.

Люди уходят, но остаются

Снегом, листвою, травой,

Ветром осенним, звоном трамвая,

Шумным теченьем реки,

Ясные знаки нам посылая,

Небытию вопреки.

Вздрогнем, поднимем полные чаши.

Зря ли мы шли напролом?

И подпоют нам ангелы наши,

Сидя за общим столом.

В сумерках лета мы разминёмся

На Патриарших прудах

У турникета – и не вернёмся

Больше уже никуда.

Крылья крылатки, кресло Крылова,

Воланда чёрная трость…

Стрелка-секунда острого слова

Время пронзила насквозь.

Ниткой суровой небо зашей-ка,

Сыплется сверху драже.

Вот полынья твоя, Серая Шейка,

Родина птичьей душе.

Кошка заснула, лапкой прикрылась.

Скоро наступит зима.

Время на ощупь, небо на вырост,

Снегом полны закрома.

Город на горке, горна гортанный

Голос крапивинских книг,

Сумка Гайдара, дальние страны,

Вечер к окошку приник.

Люди уходят, песни уходят…

Что остаётся? Река,

Берег песчаный да пароходик.

С палубы машут: «Пока!»

Лето на крыльях утки уносят

К тем, кто заждался тепла.

Нам остаётся светлая осень.

Сказка, куда ты ушла?..

Июнь 2007

Это время...

Это время не будет твоим никогда –

Вот такая беда, повзрослевший Малыш.

Ты, как деньги, на ветер швыряешь года:

То немного отстанешь, то вдаль убежишь,

То сидишь у раскрытой фрамуги всю ночь.

Пробегающий поезд шумит вдалеке.

Смотрит сказки во сне семилетняя дочь,

И пластмассовый компас блестит на руке.

И как будто бы ты засиделся в гостях,

Чай с вишнёвым вареньем не сладок на вкус.

Улетел, не простившись, весёлый толстяк.

Его домик на крыше давно уже пуст.

Только зря ты к стеклу головою приник.

Вон пылится в углу пара стареньких лыж.

Не грусти!

Это детское время, старик.

Не горюй!

Это взрослая сказка, Малыш.

Февраль 2001

Мальчик со шпагой

Владиславу Петровичу Крапивину

Легион не сбивается с шага,

Над колонной кружит вороньё.

Повзрослевший мальчишка со шпагой,

Ненадёжно оружье твоё.

Сопредельности солнечных граней

Разошлись на крутом вираже.

Подорожник, приложенный к ране,

Не спасает от смерти уже.

Брось клинок свой, покуда не поздно,

Никому не страшна его сталь.

Ты же видел, как в городе Грозном

Струи пламени рвали асфальт,

Как в Афгане внезапной атакой

Отозвался немирный кишлак.

Что ты скажешь, мальчишка со шпагой,

Генералам без чести и шпаг?

Он дрожит на ветру от озноба:

«Да, оружье такое старо.

Но, когда в мире властвует злоба,

Кто-то должен стоять за Добро.

Пусть перо расплевалось с бумагой,

А театр перестроился в тир,

Кто-то – с кистью, с гитарой, со шпагой –

Всё же должен спасать этот мир».

Сентябрь 1997

А что там...

А что там, в тыща девятьсот

Году лохматом?

Густой янтарь пчелиных сот,

Заданье на дом,

Тепло ржаной краюхи, вкус

Чуть кисловатый,

Гирлянды новогодних бус

И снег из ваты.

Весенний лёд, ручей-река,

Шум переменок,

Трель предпоследнего звонка,

Игра в пристенок.

Там звёзды гаснут на лету,

Там спят герои,

Там самый длинный день в году –

Двадцать второе…

22 июня 2011

Кто-то дышит за плечом...

Кто-то дышит за плечом –

То ли ангел, то ли тот, кто даст патрон.

Подмосковные поля,

Белизна разрыта траками до рвов.

Сорок первый ни при чём,

Сорок третий не озолотит погон,

В сорок пятом тополя –

Как халаты докторов.

Но прочитанное здесь –

Это прожитое там, на виражах:

Три тарана, два прыжка,

Фюзеляжа покорёженный дюраль,

Мёртвой зоной зимний лес

И шоссе в противотанковых «ежах».

Ни «звезды» и ни «флажка»,

Лишь за финскую медаль.

Словно фитилёк, погас

Тронутый пожаром клён,

Дымом от костра пропах

Стёганый бушлат.

Чтоб восстановить на час

Прерванную связь времён,

Нужно провода в зубах

Намертво зажать.

Хлещет вьюга по броне,

Подгоняя недописанный куплет.

Заряжающий не спит –

Вещий сон бывает вечным иногда.

Это время снится мне

На дистанции семи десятков лет.

Там во фляге чистый спирт,

В кружке талая вода.

Там святых – наперечёт.

Но солдат не за елеем в рай пошёл:

Просто нужно было встать

И пойти вперёд, покуда держит нить.

Кто-то дышит за плечом –

И конечно, это очень хорошо:

Есть кому патрон подать

Или крыльями прикрыть.

А страна сменила гимн,

По земле рассыпан строй,

Рвёт узду железный конь,

Фарами слепя.

Чтобы дать пройти другим

Дальше – и закончить бой,

Нужно хоть на миг огонь

Вызвать на себя.

Декабрь 2010

Всё острее день ото дня...

Всё острее день ото дня

Память оставляет следы.

Батальоны просят огня

В метре от горящей воды.

А на берегу на другом

Нету ни огня, ни земли:

За ушедшим в ночь артполком

Вера да надежда ушли.

Века догоревшего пласт

Разгребут по колышкам вех,

И земля железо отдаст,

Вытолкнув осколки наверх.

Только кто вернёт нам с тобой

Тишину весеннего дня,

Где ещё не начался бой,

Где никто не просит огня?

Апрель 2011

Первый пласт

На войне добра не жалко.

На двоих одна винтовка.

Танки в поле.

Тут уже не до наград.

Ангел чиркнул зажигалкой –

Началась артподготовка.

За поддержку огоньком спасибо, брат!

От добра добра не ищут.

На небесном этом фронте

Семь десятков лет пока без перемен.

Вороньё находит пищу.

Там, где нет пути пехоте,

Мы в атаку поднимаемся с колен.

А небесная бухгалтерия

Наши косточки – щёлк да щёлк.

Во Всевышнего зря не верил я:

Он командует там ещё.

Подрасстрельное поколение,

Здесь гроза у нас, там – салют,

Здесь потери, там – пополнение,

Здесь победа, там – тоже пьют.

А добро – оно, конечно,

С кулаками, да вот только

К кулакам бы нам ещё гранат пято́к!

На пути-дороге Млечной

Обронила птица-тройка

На понюшку табаку.

Кури, браток.

Мы убиты подо Ржевом,

Похоронены в окопах,

Наши рёбра – корни липок да берёз.

Вон кивнул на вираже нам

Не обстрелянный в Европах

Ил-16 – и растаял между звёзд.

А небесная канцелярия

Пишет перьями – скрип да скрип.

А внизу курсив комментария –

Поимённо все, кто погиб.

А мы крайние в этом перечне –

Сорок первый год, первый пласт.

Генералам – тем Новодевичье,

Рядовым бойцам – Бог подаст…

Декабрь 2011

Мы дети детей Победы

Мы дети детей Победы,

Родившихся в сорок пятом

В стране, что стояла гордо

На твёрдых своих ногах.

Военной поры приметы,

Привычные тем ребятам,

Ложатся на гриф аккордом

И в наших звучат стихах.

В косую линейку пропись,

В засохших чернилах вставка

И карточки отменённой

Квадратик, что хлебом стал,

И стреляной гильзы окись

Под вспоротым брюхом танка,

И запах травы зелёной,

Пробившейся сквозь металл.

Мы дети военных фильмов

И книг о пиратских кладах.

В индейской раскраске лица

Ватаги на пустыре,

С наборною ручкой финка

И хмурый генсек в наградах –

Всё это одна страница

В потрёпанном букваре.

Мы дети детей Победы.

Мы кисточкой осторожно

Снимаем наветы с круга

Наивных времён, когда

И радости все, и беды

Делились, – и было можно

Рассчитывать друг на друга.

А прочее – ерунда.

Сентябрь 2011

Из полка девяностых

Из полка девяностых выживших нет: Кто остался в живых, тоже смертью мечен. Едкий дым сигарет, запах этих лет Проникает сюда – и отбиться нечем.

На гитаре струна дребезжит едва, Отзываясь на голос, давно затихший. Проступают, как кровь, на листе слова И слагаются в столбик четверостиший.

А на карте Петербурга – тени Облаков, летящих мимо неба. Петербургу не хватает денег, А Ленинграду не хватало хлеба.

Всё понятно, да не всё на месте. Залит гущею кофейной столик. Если ставишь на себе крестик, – Значит, в чём-то ты пока нолик.

Из полка девяностых выстроить взвод И на первый-второй рассчитать команду. Первых снова за Стикс, как обычно, вброд. А вторым, как обычно, «За Стикс» награду.

Разминируй себя, раскопай в себе Древний город эпохи приватизаций. Не изменишь судьбу, изменив судьбе, Спрыгнув с поезда в поле вдали от станций.

А на карте Петрограда – гильза, Выпал маузер из рук матроса. Хлебной карточкою стала «Visa», С постаментов убегает бронза.

И ни в песне не сказать, ни в пьесе О порубленном вишнёвом саде. Впереди опять – Христос Воскресе. Но конвойный, как обычно, сзади.

Апрель 2010

Затерянный остров

Край земли, захолустье, погода сырая,

Сбиты с церкви кресты и обиты пороги.

Прорастает берёза сквозь крышу сарая,

И старуха с кошёлкой бредёт по дороге.

И лениво расправив тяжёлые крылья,

Пролетает ворона над старым погостом,

Здесь повсюду следы векового унынья.

Не Святая Елена, но всё-таки остров.

Остров Старый Острог в океане таёжном

Осторожно живёт, настороженно дышит

И в укладе старинном (а значит, надёжном)

Ни властей, ни последних известий не слышит.

И живут здесь, как Лыковы-старообрядцы,

Два глухих старика – в прошлом зэки со стажем –

И старуха, которой вороны боятся.

Вот и всё населенье на острове нашем.

Ни котов, ни собак, – ни мяучат, ни лают.

Даже возле погоста чуть-чуть поживее:

У развалин часовни с восточного краю

Вырос, Бог знает как, золотой можжевельник.

И холодное солнце, раздвинувши тучи,

Близоруко сощурив белёсые пятна,

Удивляется: «Как эти люди живучи!

И на что существуют они – непонятно…»

Январь 2005

Северная быль

Песня на «Маске Скорби», Магадан

Не то под блюз, не то под музыку Вивальди

Примчался ветер ко мне из Крыма.

Его душа – подбитый голубь на асфальте –

Вчера крылата, теперь бескрыла.

А от души бескрылой просто нету проку,

Вот и принёс он её в надежде,

Что хмурый северный наш край её утешит

И даст ей крылья.

И слава Богу.

Северная быль, сказка о земле,

Где ещё никто не бывал из нас,

Где в тумане плыть душам кораблей,

В море навсегда скрывшихся из глаз.

На северах из поколенья в поколенье

Передаются ключи от рая.

Здесь миллионы душ нашли успокоенье,

Земным этапом пройдя до края.

Навеки скованные вечной мерзлотою,

Сжимая камень, как пайку хлеба,

Тела безвинно убиенных, глядя в небо,

Под безымянной лежат плитою.

Ледяная даль, купол-горизонт,

Сполохов спираль, белые дымы.

Снегом занесён, видит южный сон

Золотой песок стылой Колымы.

Как понимаю я тебя, бродяга-ветер!

Здесь время – лекарь, а срок – учитель.

Отсюда всё, что происходит на планете,

Сто крат виднее, уж вы учтите.

День дольше века, что бы там ни говорили,

А жизнь короче тропы к бараку.

Перо ломается, скрипит и рвёт бумагу

Под парусами «Святой Марии».

Что же нам ещё Север нагадал?

Взял наш самолёт курс на материк.

Помни и прощай, город Магадан.

Осенён крестом твой скорбящий лик.

Май 2003

Александру Галичу

Все мы люди дороги,

Все мы певчие птицы,

Позабытые строки

С пожелтевшей страницы.

Нам сжигает ресницы

«Ca ira» санкюлота.

Все мы – пешие птицы

В ожиданье полёта.

Не поклонники ятей,

Не пажи междометий,

Верим в силу объятий

И в бессилье столетий.

Но ветра раздувают

Быль, не ставшую сказкой.

Облака остывают

В мерзлоте магаданской.

Пусть охотники скопом

Принимают за дичь нас.

Мы идем автостопом

В нашу птичью античность,

Чтобы вспомнилось снова

Нам родное наречье.

Мы – паломники Слова,

Мы – паломники в Слово

Из страны Междуречье.

Август 1997

Питер

Будешь в Питере – заходи,

Мы пойдём на Елагин остров

По мосту через Невку, – просто

Здесь всего полчаса пути.

На Елагине – листопад

И аллеи пусты и гулки,

А у берега – те же утки,

И дворцовый в «лесах» фасад.

Будешь в Питере – позвони,

У меня тот же самый номер.

На Литейном в старинном доме

Белой ночью не жгут огни.

На минуту оставив крест,

Ангел тихо взмахнёт крылами

И проделает круг над нами,

Уроженцами этих мест.

Свет из тучи брызнет –

И во всей красе

Петербург откроется нам.

На дороге жизни

Повезло не всем,

Даже новым временам.

Стёртые уздечки

Бронзовых коней,

Шар земной под лапою льва

И колонны-свечки

На развилке дней

Разных, как сама Нева.

Вновь потянутся в октябре

Птичьи стаи за облаками.

Серый питерский снег-блокадник

Упадёт в проходном дворе.

Как туман – дымовая взвесь,

Цепи якорные – как путы.

Наши месяцы, дни, минуты

Метроном отмеряет здесь.

Будешь в Питере – поклонись

Ленинградцам на Пискарёвке.

Трёхсотлетние полукровки,

В межсезонье мы родились.

В нашем говоре сто корней –

Финский, русский, немецкий, разный.

Но поэзии голос властный

Всем велит покориться ей.

Мостик через Мойку,

Пушкинский возок,

Чёрной речки матовый лёд.

Не догонишь тройку…

Ладожский мысок

Скоро снегом заметёт.

Время алых бантов,

Пламенных идей –

Миновала эта глава,

А ступни Атлантов –

Каменных людей –

Вечны, как сама Нева.

Март 2008

Екатеринбург

Почти что с неба, в Екатеринбурге

Со смотровой площадки демиурги

Глядели вдаль

На дым из труб, тепло несущих крову,

И на согбенный памятник Свердлову,

На магистраль.

Один из них, достав бутылку водки

И три стакана, в каждый влил по сотке

(Всем ровно, глянь?) –

И выпил.

И другие боги – тоже.

И отразили их кривые рожи,

Что водка – дрянь,

Что надо бы залечь на дно до лета.

Был виден храм – от университета

В кварталах двух.

И замерли три бога, словно каждый

Шум города и мат многоэтажный

Ловил на слух.

Коричневое дерево покрыли

Резные изречения.

Здесь были

Санёк, Вован…

Шершавые перила под рукою,

Кто я такой, чего, по сути, стою?

Пенёк, болван.

Под мартовскими тучами с Урала

Сто граммов за компанию – немало:

Не окосеть,

Конечно, но вполне согреться можно –

И полететь к плотине, где тревожно

Шумит Исеть.

Декабрь 2008

Шестидесятники

На окошке кружевца.

Только делать нечего: Возвращаться в будничность нам уже пора. Но пластинка кружится, и летит доверчиво Песенка арбатского старого двора.

Ах уж эта песенка!..

В патефоне дедовском Всё качает маятник времени права. Ах, какое чудо на снимочке рентгеновском – Первая мелодия, первые слова.

Вот тогда мы поняли, песенка невинная, Вслушавшись в игольчатый шорох, не дыша, Что живёт в груди у нас на просвет не видная, Но зато услышанная певчая душа.

Мы за эти песенки цену не базарную Заплатили – так, что медь приросла к рукам. Как легко и весело нас водило за руку Время семиструнное по семи кругам!

Кто открыл Америку, кто ушёл в романтики, А кого ни навестить, ни вернуть нельзя... В полной мере мы теперь все – шестидесятники: Новый век отмерит нам всем по шестьдесят.

Декабрь 1999

Яблочный Спас

Вере Матвеевой

Пьяный скрипач скрипку разбил о стену,

Плачет в углу, плечи по-детски съёжив.

А за окном ночь постепенно тает.

Пахнет асфальт росной травой утра.

Кажется, всё это давно было

С кем-то другим, но коротка память.

Прожита жизнь и со стекла стёрта,

Словно смешной гномик из старой сказки.

А за окном стали деревья старше.

Всё как всегда.

Только чуть-чуть больнее

Видеть глаза тех, кто уходит следом,

Тех, кто ещё любит глядеть на звёзды.

Солнечный луч тянется тонкой нитью.

Жалко, но нет сказке ни капли веры,

Что по земле скоро пройдёт август,

Что принесет много красивых яблок

Яблочный Спас – грустный, как смех Грина.

Поезд ушёл, рельсы дрожат мелко.

На небе свет птичьим сошёлся клином.

Что-то на юг птицы летят рано...

Белый платок руки держать устали,

Лопнула нить, музыки нет больше.

Пьяный скрипач плачет среди осколков.

Вторит ему голос разбитой скрипки.

Май 1995

Выйду из дома – лес да степь...

Выйду из дома – лес да степь,

Белая церковь вдали.

Синим пунктиром на листе

Вычерчен край земли.

Синим пунктиром – санный след,

Да провода гудят.

Прожил я с песнями столько лет

Бе́з толку – говорят.

Песен не слышит сейчас никто,

Хоть изорись на нет.

Ёжатся в стойле Пегас в пальто

И без пальто поэт.

Так и живу, заведён с утра

Ключиком золотым.

Если пружинке придёт пора

Лопнуть, – развеюсь в дым.

И не останется ни следа

После позёмки здесь.

Только гудящие провода,

Церковка, степь да лес.

Сентябрь 2006

Возвращение

Прощанья без объятий

И встречи без застолий,

Судьба без белых пятен.

И может быть, не стоит

Такое возвращенье

Ни доли ностальгии.

Рванётся ветер в щели.

Живут уже другие

В твоём когда-то доме,

Где ты теперь – помеха.

Пожмут плечами: «Помер,

А может быть, уехал».

И ты пойдёшь к вокзалу

Знакомыми дворами,

Вдыхая терпкий запах

Весны безумно ранней,

И между гаражами

Заблудишься, конечно.

И скажут горожане:

«Наверное, приезжий

Домами обознался».

И заглянув в их лица,

Поймёшь, что ты остался

Навечно за границей.

Сентябрь 1998

Роза ветров

Не суди, не ряди в свой обряд мой языческий ветер,

Не скули над душой, сделай милость, бездарный пророк.

У небесного снайпера я так давно на примете,

Что при случае он не замедлит нажать на курок.

Я исчезну, как все те, кто метко отмечены свыше,

На границе времён облетевшею розой ветров.

В этом мире никто наших песен, конечно, не слышит:

Кто-то здорово болен, а кто-то уж больно здоров.

Строгий снайпер откроет обратную сторону света,

И охотничий сокол вернётся к нему на плечо.

Моя кровь есть во всём, что когда-либо мной было спето,

И не стоит искать в этих песнях чего-то ещё.

А меня изнутри разрывает безвыходность песен

Раскалённою медью расколотых колоколов.

В тесноте – не в обиде, но мир до обидного тесен.

Магнетизмом Земли размагничена магия слов.

Декабрь 1995

Колыбельная

По семи кругам любви – семь нечётных лет.

Не дури, дурман-трава, не клони ко сну.

Крошит нищенка-луна с неба чёрный хлеб,

А мы крошево клюём да всё ждём весну.

Бес не выдаст, Бог подаст, ветер вынесет.

Изменили зеркала наши облики:

То ли птицы мы теперь – крылья в иле все,

То ли рыбы – плавники вязнут в облаке.

Третью ночь горят костры на реке Москве,

Кони ржут, бряца́ет сталь – будет, ясно, бой.

Коли выпадет беда, обернись на свет.

Если дрогнет огонёк – значит, я с тобой.

Так усни, дурман-трава, на моей груди,

Улыбнись, когда блеснёт, как звезда, блесна.

На семь бед ответа нет, как тут ни крути.

Из семи кругов один всё равно – весна.

Декабрь 1996

Театр

Бледный грим и маски – долой,

Седина – за выслугу лет.

И заряжен новой стрелой

Шестиструнный мой арбалет,

И мишень почти не видна,

Что твою украсила грудь.

Мы с тобою вместе до дна

Выпьем этот вечер – и в путь.

Мокрый от дождя тротуар

К ночи станет скользким, как лёд.

Бербеджа бродячий театр

Снова представленье даёт.

Глобус над его шапито –

Как над старой крепостью флаг.

Всё, что было раньше «не то»,

Скоро снова станет «не так».

А пока у всех на виду

На поклон выходит Шекспир.

Хочешь, я тебя проведу

В этот незатейливый мир?

По скрипучей лестнице вверх,

Где всегда царит карнавал.

Там с тобой разделят успех

И утешат, если провал.

Реплику забудет суфлёр,

Занавес крыла распахнёт,

Сядет возле рампы актёр

И тихонько что-то споёт.

Капля пота или слеза –

Ей оплачен гамбургский счёт.

До свиданья, зрительный зал.

Завтра приходите ещё.

Декабрь 2002