Ghostober

Три очень пьяных феечки сидели на скамеечке

Виноград был красен и красен клен,

Разгорался Мабон алым костром,

Под терновым колючим сидя кустом,

Пировали три юных феи.

И закат был долог, и ночь длинна,

Были кубки полны златого вина,

И, смеясь беспечно, их пили до дна

Три веселых и рыжих феи.

Шел дорогой парень, хмурый и злой.

Без пригляда женского он такой,

Наделить бы доброй его женой —

Так решили три юных феи.

Шел дорогой старик, тряся головой.

Без веселья-радости он такой,

Знать, на пользу ему не пошел покой —

Так сказали три добрых феи.

Шла вдова полями, тиха, бледна.

Знать, без мужа зачахла совсем она,

Ну, а с мужем станет вновь весела.

И кивнули друг другу феи.

Вот в трактире танцы — а там, а там,

Скачет старец, как бешеный, — стыд и срам!

А вдовица юнца прибрала к рукам —

В том виновны три рыжих феи.

И в преддверье Мабона, в сельской глуши,

Ты не бойся ни ведьм, ни лукавых Ши,

Лишь тропинкою той ходить не спеши,

Где хохочут три пьяных феи.

Дева и упырь

— Какую добычу, красавица, ищешь в лесу?

(А солнце гаснет меж елей).

— С собою я птичку певчую унесу,

Мой господин.

— А что, дорогая, на поясе носишь с собой?

(А солнце гаснет меж елей).

— То — клетка из прутьев рябины для птички той,

Мой господин.

— А коли поймаешь, что сделаешь с ней потом?

(А солнце гаснет меж елей).

— Пусть мне на радость поет над моим окном,

Мой господин.

— Скажи-ка, одна ли пошла ты в дремучий лес?

(А солнце гаснет меж елей).

— Одна я, одна, гуляю без спутников здесь,

Мой господин.

— А где ж твои братья, родная, где же они?

(А солнце гаснет меж елей).

— Преставились прошлою ночью братья мои,

Мой господин.

(Ах, как они были бледны).

— А где же отец твой, родная, где твоя мать?

(А солнце гаснет меж елей).

— Преставились утром, ах, мне дрожь не унять,

Мой господин.

(Ах, как они были бледны).

— А где же твой суженый, милая, где твой жених?

(А солнце гаснет меж елей).

— Вчера навеки голос его утих,

Мой господин.

(Ах, был он бледен, как смерть).

— А если, красавица, я тебя обниму?

(А солнце гаснет меж елей).

— Ну что ж, обнимите, я не скажу никому,

Мой господин.

— Ах, не добраться до шеи, что снега белей!

(А солнце гаснет меж елей).

— Я распущу воротник сорочки своей,

Мой господин.

— Но что это жжет мои пальцы, будто огонь?!

(А солнце гаснет меж елей).

— Серебряный крест, был на гробе Господнем он,

Мой господин!

(А вот и клетка готова — хлоп!)

Бедняжка Джоанн

Счастья не знала бедняжка Джоанн —

«Пойду-ка на мыс, где зеленый курган,

там древние камни изгрызла вода,

дорогу лиса проторила туда.

Серебро и золото ни к чему

язычникам, канувшим в адскую тьму,

а я б на него в те края уплыла,

где хлеба хватает и вдоволь тепла.

Троу возьми меня, ежели струшу,

да, троу возьми меня!»

Запалив траву и сухой бурьян,

В могильной ночи блуждает Джоанн.

Где золото мертвых, где серебро?

Неужто другому досталось добро?

Но что это, что это слышит она?

Гробница шорохами полна.

Неужто и правда, не чудится ей,

Что бродит кто-то средь пыльных костей?

«Троу возьми меня, ежели струшу,

да, троу возьми меня!»

Бедняжка Джоанн, что же стало с тобой?

О мыс разбивается пенный прибой.

Из лисьего лаза не вышла она,

В зеленом кургане погребена.

«Троу возьми меня, ежели струшу,

да, троу возьми меня!»

El Dia de los Muertos

Древняя ночь, древняя.*

Над нежной мантильей тумана,

над старым кремовым кружевом,

над осенним пергаментом ручек,

что были когда-то прекраснее

сахарных сливок,

ручек ее, tu abuela materna,

осенним листом,

тусклым серебряным отблеском,

взмахом крахмальным крылатым

зовущих:

«Хосе мой, Хосе,

мой ненаглядный проказник,

не жаль тебе бабку?»

Тайная ночь, тайная.

Над черепицею шей драконьих,

из озера тянущихся навстречу

черным ладьям и светильникам,

плачущим девам и дремлющим детям;

черных, в чешуйчатой бронзе,

раскрашенных в зелень

патиной осени, времени, смерти,

зовущих:

«Мой Мануэль, отзовись,

где ты, сынок? говорила же —

не потеряйся…»

Долгая ночь цвета нефти.

Над городом мертвых, несущим

город живых на крылах лебединых,

пуховой перине, цвета запекшейся,

с бобами проваренной крови

черных священных быков;

обсидианом и медом, шелком и шепотом

полны, вином и бензином

кубки твои, шоколадом и желчью,

выплеснуты в лица улиц,

зовущих:

«Кармен, где Кармен, куда

убежала? А вы не видали, сеньор,

девочку лет девяти в бело-розовом

платье?»

Гробик игрушечный, сахарный череп

и кости…

Дайте проказникам синее небо и воды

яркого озера, долгий рассвет без заката,

лето без осени, вечное счастье каникул,

кремовой ваты и кружева каруселей,

дайте им вечную жизнь. Пусть же смерть продается

с пестрых лотков, неживая, из сахарной пудры,

стружек, конфет и пластмассы, чтоб детские руки

радостно мяли, ломали, а детские зубы —

грызли проклятье, постигшее род человечий.

Чтобы когда-нибудь в мире ее не осталось

ни на полцента… но только пока в круговерти

пестрых торговцев игрушечной, сахарной смертью

бродит одна, у которой на черепе имя

то, что еще откликается голосом птичьим.

Кармен, Хосе, Мануэль, Бернадетт, Хуанито…

Видел ли я вашу девочку в лавке, сеньора?

Пусть охранят ее ваши и наши святые,

чтоб в карамельном квартале не встретить случайно

даму в дешевой вуали, с бумажною розой,

даму с лицом, разрисованным яркой гуашью,

словом, такую как тысячи тысяч торговок,

кроме того, что зовут ее Дама Миктлансиуатль.

* строчка из стихотворения Хайме Сабинеса