Формалиновые Сны

Часть 1 "Формалиновые сны"

Формалиновые сны

Спаяны прочно кровью и оловом. Смешаны с почвой, по ком звонит колокол. Сварены самым уродливым швом В мутной пробирке под толстым стеклом.

Дни маринует эфир формалина. Закат человечества цвета рубина. Слеплен гомункул из праха и глины, Плесени, пыли и паутины.

Плавает в банке зародыш гармонии, В стеклянный плен упираясь ладонями. Снится заморышу вольный полёт. Снится, что он никогда не умрёт.

Многоэтажный колосс муравейника Нежно окутает странника, пленника. Квартир видовых на парковку и тлен Душу попросит за это взамен. Но на коленях не ждут перемен.

Один организм, антиэкосистема. Один механизм, один шаг до эдема. Здесь сразу на всех полторы головы, Наследие серой как пепел дыры.

Закрытые двери

Не стучитесь в закрытые двери, На ремонте тепло и доверие. Из очей давно выбрался свет. На пятнадцать минут на обед.

Не входите, идёт обработка. Дохнут бабочки там в животе. И пустая квартира-каморка. Не в обиде, но в тесноте.

Унесите меня сквозняками, Через щели рассохшихся рам. Я цепляться не буду руками За фантомы излюбленных травм.

Притворяясь живым среди мертвых, Претворяя нелепое в явь, Пыль пускаем с ладоней истёртых В глаза, с коих нечего взять.

Я в лесу, заплутав, закричу что есть силы, Пусть посыплется снег сосновых вершин. И не чтобы спастись от дремучей могилы, Убедиться, что я здесь один. Совершенно один.

Зов полярной звезды - бальзам для ушей. Страшнее остаться в здравом рассудке. К рубахе третий рукав не пришей С ожившей бабочкой где-то в желудке.

Остановите планету

Нету ни воли, ни искры, ни грации, Слившийся с фоном дрейфую в прострации. Мечтая щелчком, одними лишь пальцами, Развеять эфир беспробудной апатии.

Кто посложнее, страдает депрессией, Плата за острый и искренний ум. Не отыскав подходящей конфессии, Им в утешение лишь белый шум.

Бледно лицо у бумажного ангела, Он, пролетая, завис в проводах. Снизу толпа, загораются факелы, Слёзы как яд на картонных губах.

Внутренний цензор задумал репрессии, Самокопание ведёт к декомпрессии. В моей барокамере чисто и весело, Пока целый мир превращается в месиво.

Мне снился дом, Как снятся покойники, Образы в грёзах из давних времён, Высохшей бабочкой на подоконнике, Выцветшим списком забытых имён.

Расскажи мне другую историю, По новой задай траекторию, На небосклоне зажги звезду, Остановите планету, я сойду.

Прокаженные мысли

Залегая на дне проржавевшей ванны, Укрываясь пеной из битых стёкол. Чудес не бывает, недостаточно маны. Оголтелый дождь барабанит по стёкам.

От нервной системы ошмётки, клочки. Пропитаны болью стальные крючки. Тянут назад, не дают продохнуть. Прошепчи мне на ухо самую суть.

Прокаженные мысли распались на части. Счастье следами на тонких запястьях. Ржавым гвоздём сердце смело пронзая, Его прибиваю к иллюзии рая.

На моей далёкой планете Луна и солнце не светят. Лишь носится призрачный ветер Верхом на холодной комете.

Я закрою тяжелые веки, Разведу с этим миром мосты. Бороздить подземные реки И топить в них былые мечты.

По возможности каждый ничтожен, И уложен болью своей На прокрустово мягкое ложе. Ампутация душ и страстей.

Комбикорм

Отложил как-то жизнь Да на чёрный день. А теперь ворошить, Доставать обратно. Во дворе поутру расцвела мигрень. И она пройдёт маловероятно.

У охотника вновь в голове туман. Сам на себя хитрый ставит капкан. Прячет в карман свой самообман, Как писатель в роман, сок гноящихся ран.

Полки ломятся от несбывшихся желаний, И столы трещат от разрушенных надежд. Здесь всем и даром россыпь разочарований Комбикорм с лапшой для господ и для невежд.

А ты тихонько сиди у угрюмой реки, Жди, пока проплывут все враги. Ни кролем, ни брассом, Ни люксовым классом, И камни для них береги.

Словно смоль, время тянется медленно, Как будто бы нас бережёт. Сегодня на улице тошно и ветрено, Даже солнце не выглянет и не обожжёт.

Отложил как-то жизнь. Ну а где процент? Болен пациент. Приобрёл акцент. Чуждый элемент. Упустил момент.

Море в канистре

Тёмной водою Печаль свою умою. Мёртвой водою Сотру печать с лица.

Кровью ли, болью Себя не успокою. Хлебом и солью Не накормить сердца.

В мареве вязком Сумрачной сказки На глазах повязка, За спиной кулак.

Дни быстро тратят чёрную краску. Скоро финал, катарсис, развязка. Да будет так. Да будет так.

Смутные мысли на пушечный выстрел. Так не хочу понапрасну истлеть. Плещется море в железной канистре. Может кого-то море согреть.

Я расплескаю, его расплескаю, Вместе со льдами тихонько оттаю. И спешным шариком пролитой ртути Я покачусь по краям, по распутьям.

Пылью дышать

И голову ломать зачем, и думать, что потом? Удобнее всего молчать с зашитым ртом. Не укусить случайно кормящих щедрых рук. Пусть и в крови по локоть, неизлечим недуг.

В покорности коварство, притворство, декаданс. Замри, закостеней, не проворонь свой шанс. Дыши как все, и ровно: опасен кислород. По мозгу он, как крепкое свободой, лихо бьёт.

Дыши как все, и ровно, надейся на авось. Вперёд беги с идущими по жизни только врозь, Зашив глаза и уши и в душу вставив кляп, Не видеть и не слушать фантомы старых клятв.

Микрокосм ограничен консервной банкой. Иллюминатор стального листа. Пластырь не лечит душевные ранки. За дверью был мир, а теперь пустота...

Пустота внутри, пустоты снаружи. Гиперфиксация на сером безмолвии. А где-то без нас ветер по морю кружит, Где-то в горах танцуют молнии.

Вокруг утончённые до истончения, В пыль огранённые желчные камни Желают сиять да хоть в излучении Единой волной, а там хоть цунами.

Бетельгейзе

Глаза не протрёшь, словно линзы очков, Причудлив узор паутин-паучков. На небе ни облачка, ни пеплом, ни мелом. Рисует пейзаж стекловидное тело.

Играет оркестр в шальной голове, Виски понемножечку давит струбцина. И словно вот-вот разлетится на две, Как спелый арбуз, на две половины.

Полигональный сверкает дракон, Хвостом извивается по полю зрения. Уже не так страшно, я с ним знаком: Приносит мигрень он, а не забвение.

Что не убивает нас, Совсем не обязательно делает сильнее. Следи за собою, глаз да глаз, Не пытайся сделать ещё больнее.

Ты с этим один на один Под затухающей звездой Бетельгейзе. Сознание закрыто, у нас карантин, И мыслей поток кипит, словно гейзер.

Оставь свои печали

Снаружи не видно нерв оголённый. Уже по привычке держишь лицо. Плывёшь по течению, опустошённый. И жизнь словно трейлер дурного кино.

И кажется, будто бы весь из обломков, Ошибок, провалов и неудач. Нелеп, неуклюж, и голос негромкий. Не лечит такого ни чудо, ни врач.

Однажды ты станешь чуточку больше, Чем ворох терзающих стаей тревог. Боль чувствуешь остро и несколько тоньше. И прячешься в панцирь, как в тайный мирок.

И что же тогда остаётся, Раз не досталось места под солнцем?

Из осколков разбитой мечты Сложить мозаику другим на зависть. Вселенная родом из пустоты. Помни об этом, ко дну прикасаясь.

Пламя раздуть из истлевших надежд. Искры к небу летят светлячками. У тьмы беспросветной всегда есть рубеж. Так рви её в клочья своими руками.

И может тогда - наверх, по спирали, Там, где заблудился Вергилий. Оставь же свои печали Всяк, кто воскреснет из пыли.

Вглядываясь в солнце

Ещё не выцвели озёра зрачков. Я, щурясь, гляжу на жёлтое солнце. Следом за ним, через пыль чердаков, Сквозь мутную воду со дна колодца.

Дорожный туман потеснил петрикор, Весна пузырится и дышит озоном. Обрывками ваты спускаются с гор Стада облаков, гонимые громом.

Всё меньше следов на тернистом пути. И тени зовут за спиной: погоди... Моря по колено не ищущим брода. Волной и ветрами их гонит свобода.

Потухшие окна, слетевшая цепь Со звёздочки ясной, сорвавшейся с неба. А впереди бесконечная степь, Надломленный край ароматного хлеба.

Держали в уме, мотали на ус, Во сне запускали воздушных медуз И ждали, и верили, что этот груз Однажды с грохотом с плеч сорвётся…

И вот тогда-то жизнь и начнётся. И солнце, расплывшись, в ответ улыбнётся Пятью лепестками ветвистой сирени, Но жизнь предлагает пасть на колени, Покорно встречая эпоху затмений.

Часть 2 "Смертный бог"

Смертный бог

Падало небо тлеющим пеплом, Парадом погибших планет. Смертного бога ликом пресветлым Пытали последний рассвет.

Жадно глотала каплю за каплей Пьянела сухая земля. Траншеи телами, как трещины паклей, На радость царям и червям.

Пропитано ядом священное стадо, Полугорьким да полуживым. Стадо точно знает, как надо. У стада отлажен режим.

Головы гордо, прямо и кверху. Сами себя щедро отдали в жертву. Но весь театр - никчёмный обман. Трикстер их делит напополам.

Торжество цивилизаций, Звёзды массовых кастраций На небе водят хоровод. И что-то сверху хитро скалит свой плотоядный рот.

Их в лихорадке терзают сны, И хочется обратно к маме. Но вся вселенная - Вархаммер, И до конца, как до луны.

Катакомбы

Никогда не закончится лето. Ближе тень термоядерной бомбы. За закатом не будет рассвета, Мы отправимся жить в катакомбы.

Зарываемся глубже под землю. Неолит, мезозой, сталактиты. Человечность по-прежнему дремлет. Очи ясные снова закрыты.

По поверхности гордо шагая, Марширует слоновьей ногой Миллион микрозиверт к воротам рая, Что закрыты свинцовой стеной.

Гермодверь вместо старой калитки, Что когда-то вела в детский сад. И сквозь трещины тротуарной плитки Своё природа вернёт назад.

Счётчик Гейгера стрекочет в кармане. Сквозь стекло глаза смотрят вдаль. Как же быстро мы всё потеряли. Как же было себя нам не жаль.

А во рту давно привкус железа, Нафталиновый флёр идей. Пали жертвой отнюдь не прогресса Стариковских безумных страстей.

Вестник свободы

Пламя в глазах, в руке зажигалка. Ярко гори! Не страшно, не жалко. Уже не болит горечь прежних утрат. Рой светлячков над хребтом баррикад.

Детерминизм больного рассудка. Жизнь - один миг, нелепая шутка. Тот, кто возвысит себя и над ней, Близко увидит свет фонарей.

Пишут книги поодиночке. Сжигают только крикливой толпой Те, кто не сложит сносно и строчки, Те, кто по праву зовутся ордой.

Вестник свободы оставил надежду. Камнем метнулся на самое дно. Только случайно застрял где-то между. Здесь, между прочим, всё решено.

Массе что Данко, что Сусанин, Кормит их сказками, чудесами. Гордость лелеет и просит о малом: Тушки свои щедро сдобрить металлом!

Здесь век от века единый порядок. Шарик земной накрывает психоз. Вдоль монументов, кладбищенских грядок, Призрак модерна и метаморфоз.

Новая норма

Терпи, привыкай, у нас новая норма. По плану идёт за реформой реформа. Общественность примет любую мораль. А тех, кто не гнётся, обычно не жаль.

В костюме умытое средневековье. И каждая личность лишь часть поголовья. Покорно плетётся, умеет молчать, Умеет мычать, умеет кивать. Наш винт закалённый - резьбы не сорвать.

И куда ни сунься, куда ни взгляни, Правит бал не Сатана, его правят старики. Сказки и сплетни, что им здесь не место, Бодро гуляют под сводом небесным. По костям гуляют под сводом небесным.

Горе, нам горе, от ума большого. Перейди от хворого да на больного. С головы здоровой не бывает спроса, Если мысли удобрить медным купоросом.

Льётся жалобно песня да на всех языках. Кровь что бальзам на сенильных руках. Кровь что бальзам на опухших руках. И пульсирует нефть на поседевших висках.

Стареющий конь не собьёт борозды, Странгуляционной на шее мечты. Пашет он от зари и до самой тьмы, Тянет струны свои от сумы до тишины.

А по миру собрался ретивый табун. Он молодость топчет с высоких трибун. Загнали в тупик, кататонию, ступор. Всё громче плюётся из прошлого рупор. Пусть жизни научат холодные трупы. Поётся так в песне какой-то там группы.

Озвереть да не оскотиниться.

Мы не пройдём с тобой Фейсконтроль на бал князя тьмы. Нас оттуда погонят метлой. И не то чтобы слишком святы.

Не выпишут пропуск у райских врат. Спустят с лестницы кубарем нас назад. Обратно на землю, сквозь тучи из смога, Бродить впредь по ней без цели и срока.

Озвереть да не оскотиниться. Время сгладит былые черты. Сквозь виски быстрой молнией ринется Разряд торжеством пустоты.

Кто последний на роль мессии? У них больше нету крестов. Спасителям нежную лоботомию. Будь счастлив и будь здоров.

Упиваясь прелестным гадством, С головой опрокинусь в злорадство, Не замечая банальностей зла. Иннсмут без моря выжжен дотла.

И не нужно искать весомых причин, Чтобы прервать исцеление морщин Прихотью праздной рутины. Спит мир, обращённый в руины.

Вместо искусства

Книжные полки, бестселлеры в ряд. Искусства там нет, оно же как яд. Мораль разлагает, работать мешает И отвлекает приличных ребят.

И что же ютится там вместо искусства? Ведь свято место не может быть пусто. Сплошной инфотабор и рейтинги в небо. Толпа жаждет зрелищ и сладкого хлеба.

Тысяча привычек успешных людей, Как жизнь пропустить, устремившись к могиле. Сколько моментов и сколько идей Мы в гонке крысиной похоронили.

Думай скудно, решай быстрей. Спеши, сокращай, ведь сила в силе. Крутись в колесе, не ссы, богатей, Твой путь во дворец на дряхлой кобыле.

Читателям снятся кошмары Кошмары среднего класса. Руки в холодных браслетах. Свободная пятая касса.

Часики тикают, едет кукушка. Безжалостно время от пят до макушки. И кружку давно потеряла старушка. От древа познания лишь пепел и стружка.

Хрустальная роса

На метро переломанной высохшей ветке, Под мигающим солнцем лестничной клетки, Прижигаем остывшим металлом отметки, Ползком свою милю изумрудной расцветки. И кто под язык хитро прячет таблетки? Театр хромой, престарелой кокетки.

Игра стоит свеч, свечи за упокой. Инъекция в сердце хрустальной росой. До табуретки или ружья, Место трагедии жаждет дождя.

Будто впали в кому в две тысячи седьмом. Совершенно случайно сегодня проснулись. Ты погляди-ка на мир за окном: Как же дружно все ебанулись.

А по небу парадом плывут облака. Тычут пальцем оттуда наверняка. Посмотри, на кого эти люди похожи. И судьбой их играют холёные рожи.

Маятник мечется влево и вправо. Вечный двигатель устроен лукаво. Из-под мясорубки кровавой Хлещет алая прямо в бокалы.

Этот мир состоит из антиутопий, И у каждой утопии тысячи копий. И не важно, какой выпал век, Разочарует всегда человек.

Капсула времени

С настроением похоронной процессии, В чёрно-белой обёртке официоза, В период бесконечной депрессии, Где прошлое засело под ногтем занозой.

Мы пакуем капсулу времени. С надеждой смотрим сквозь веки, века. От нашего к вашему роду и племени. Пусть уносит посланье река.

На листке размашистым детским почерком Всего несколько пляшущих строчек. Рядом в пакетике белый цветочек И шифр из многоточий.

Приветствую пламенно ребят из далёка. Надеюсь, вы все там живы-здоровы. Ведь прошлое с вами поступило жестоко. Наследия наши суровы.

Повсюду конфликты, войны и кровь. Человек человеку сволочь. Норовят сделать больно и в глаз, и в бровь. Брызжут желчью, сыплют щёлочь.

Природа истерзана, доживает своё. Тихо прячется на задворках планеты. Здесь год экологии - по сути враньё. Каждый год - год чеканной монеты.

Олимпийские игры по лжи каждый час. Кто выиграет - тот правит миром. Здесь давно никому нет дела до нас. Человек здесь написан пунктиром.

Надеюсь, у вас там тепло и прекрасно, Давно растаял ядерный снег, И солнечный круг светит каждому ясно, И медленно тянется новый век.

Серая месса

Можешь считать моё кредо бредом. В лес по пятам цифрового следа. Криптоманах со своим секретом. Аскеза новых дней.

Деконструкция декораций. Ящиком в яму, под шквал оваций. Фантомное счастье цивилизаций Иллюзия всё дурней.

Плотное пламя лижет конфорки. Задвинуты створки, зашторены шторки. Скулят по кустам голодные волки. Иголки в стогу костылей.

Не отличишь живого от беса. Чёрная метка, серая месса. В башне из кости давно не принцесса. Здесь банши встречает гостей.

Маски меняют людей и наряды. В небе танцуют плеяды-снаряды. Черные ленты, пустые обряды. В пустыне тесней и тесней.

Вечность пахнет большими деньгами. Деньги пахнут большими долгами. А долги, как известно, богами И врагами без душ и теней.

Отнеси себя втихомолку, Как котёнка за шкирку, за холку. И закрой на защёлку в каморку. Там в темноте бывает видней.

Аутодафе

Мой тип привязанности безнадёжен. Тревожен мир, а я ничтожен. По тонким пальцам вязко стекает тёплый мазут. На древе познания назревает беспощадный бунт.

Черствеем под солнцем, хлебные корки. Чертоги разума, сознания задворки. Кратчайший меж рёбер проложен маршрут. У душ нараспашку рваные раны, не зарастут.

Страшные сны белокрылой вороны. Побег от весны, вокзалы, вагоны. На острие бессильной обороны Сквозь пальцы крупицы секунд.

Серные ванны, уголь и копоть. Вместо руки вновь колено и локоть. Струны сменили хлёсткие плети. Аутодафе их греет, им светит.

Щёлкает пастью жадная бездна. Внутри пустота пучину разверзла. И больше не будет судьба так любезна Подстелет мёрзлый грунт.

Аврора

Мрачнее всё лица и выше заборы. Скалится злобно звериная пасть. На небе намеком всё чаще аврора. Давно всё украдено, нечего красть.

Диагноз: всеобщее обледенение От тротуаров до чёрствых сердец. Грязной подошвой в парадных наследие, Отлитый из золота терновый венец.

Самоцензура и самоирония, Самоанализ, зашедший в тупик. Меж Сциллой и Харибдой обитает гармония. Признайся, ты к ней постепенно привык.

Лягушкой в кипятке, Крабом в ведёрке, С теченьем по реке, Котёнком в коробке.

Ни жив и ни мёртв, Ни рыба ни мясо. Жизнь - один чёрт, Не мёд и не сахар.

Слишком маленький человек. Слишком тревожные бродят мысли. Медленно падает серый снег. Слишком тёмные тучи нависли.

Часть 3 "Город четырёх ветров"

Лети и смотри

По дворам густой туман. Стелется - стелется, войлоком - волоком. Протащу я по облакам, В которых витаю, над пасмурным городом.

Ну же, родная, лети и смотри. Гаснут и гаснут твои фонари. В них не осталось фотонов любви. И ни грамма надежды.

Остывшие души греет пожар. Увядших сердец идеальный кошмар. Людям - лапша, господам - гонорар. И сумрак, похоже, безбрежный.

Уже мысли прочь, испуг. Шире круг круговых порук. Жалкой судьбою, бессмысленных мук Здесь упырь человеку друг.

Тянется-вьется гнилая нить. И кажется, будто не изменить, Хоть пыжиться, хоть корчиться. Когда же всё это кончится?

А там, за замёрзшей рекой, Куда ни укажешь рукой, Смотрят за нами с горючей тоской И статусом: “Вечно живой”.

Ворон

Лужей разлилось свинцовое небо. Слёзы блестят в одиноких глазах. С летом мы вновь разминулись нелепо, Вином из венков на солёных губах.

Делаю шаг, пусть робко и нервно. Ботинки плывут сквозь сухую листву. Чувствую, выгляжу, думаю скверно, А значит, хотя бы немного живу.

Я впитаю до капли всю эту грусть, Всю прохладу и копоть сумерек. Пусть сжимает тисками всё туже грудь, Пусть мерещится чаще безумие.

Я пройду сквозь морок, Поперёк ненастья. Мой тотемный ворон Когтем рвёт напасти.

Чёрствые души нового мира Лепят из грязи колосса - кумира. Пачкают руки, вовек не отмыться Ни живой, ни мёртвой, ни сточной водицей.

А я выберу жизнь на обочине. Мои мысли, как бритвы, заточены. Я всё это видел воочию. Моё сердце вовек заколочено.

Город четырёх ветров

Искупай меня В жёлтом свете фонарей. Кислотой дождя Чашу полную налей.

Чтоб плескался в ней Самый тихий океан. Превращу его в вино, Красный кадмий свежих ран.

Там, на самом дне, Счастливы вполне Под слоями ила Спят на глубине.

Звуки далеки, Вьются мотыльки. Их ласкает пламя И лижут языки.

Город холодов, Четырёх ветров. У тебя в гостях Я немного не здоров.

Наломали дров. Зовите докторов. Ничего нам не поможет. И на бледной тонкой коже Копоть тлеющих костров.

Люди-цикады

Через метели я словно крейсер, А за окном всё рельсы, рельсы. Вчерашняя жизнь, как всегда, за кормой. Снег мне навстречу волной, волной.

Там, где мы есть, нам обычно не рады. Кругом заборы, повсюду ограды. Под землю зарылись люди-цикады Выспаться вдоволь до самого ада.

А я так люблю, когда вьюга ночью В стекло лобовое навстречу летит. Что-то под рёбрами бьётся, клокочет, И путь мой далёкий сквозь темень лежит.

Когда продираются тусклые фары Навстречу холодному блеску луны. Когда где-то в прошлом рассветы и бары, И в прошлом чужие, и в прошлом свои.

И даже если сорвусь под откос Под мерный грохот железных колёс, Вряд ли нарушу анабиоз. Все мои бесы давно впали в спячку. Широкой душе - широчайший погост.

Петляла дорога, а я вслед за ней, И день ото дня становилось мрачней, И зверь след учуял, и шёл по пятам. Делили с ним душу на глаз, напополам.

Стекляшки

Шиворот навыворот, Рубашка нараспашку. По карманам мятые Распиханы бумажки.

Ветер кофе простудил, Растрепал кудряшки. Только бы хватило сил Пережить мурашки.

Иду-бреду, Ходом-бродом сквозь дней череду. И сам не свой, С буйной дружу головой.

А я говорю ноябрю: Зажги мне поярче зарю. Не ведаю, что творю. Стою на самом краю.

Чего никогда не отнять Мы самозабвенно умеем страдать. Беззвучно, безмолвно, не страшно, не больно, Терпеть и тихонько рыдать.

Посмотри за горизонт Сквозь яркие стекляшки. Слышишь этот грустный звон? Там всё играют в шашки.

Узоры

Надломлен как тростинка. Узлом моя тропинка. То льдинка, то песчинка Слезу зовёт из глаз.

И в бесконечном бегстве Залип я, словно в детстве, В сплетении хитрых линий, Обрывках нежных фраз.

Я заблудился в узорах ковра, Что висел на бетонной стене. И тянулись с обоев цветы За оконце к закатному свету.

Да, это было будто вчера. Это было будто во сне. Нету места для пустоты Там, где сердце окутало лето.

Там до сих пор слышны голоса. Поутру искрится роса. И по сочной зелёной траве Босиком гулять до рассвета.

Здесь нет людей, здесь только толпа. Теснота, душнота, суета. И бессовестных душ нищета. Не купить, жаль, отсюда билета.

Призрак остывшей земли

В серебристом от снега дыму Тёплым душем фонарь плавит тьму. И с надрывом Стонет вьюга.

В горячечном рыщет бреду, Ищет, что обронил поутру, Странный путник, Сбитый спутник.

На понятном ему одному Отпускает гулять на ветру Языке Стаи слов налегке.

Весь святой от макушки до пят. Нету злости ни капли, ни горсти. И, конечно, он будет распят В том краю, где не делают гвозди.

Тупики, канавы, околицы. Не поют ни синицы, ни горлицы. Пустота… И где-то вдали бродит призрак остывшей земли.

А в тёмных подземьях метро Историю пишет перо. Ни души… Глубже дыши…

Из-под плинтуса

Мысли в холоде, ноги в тепле. Доживём ли до поздней осени? Никогда и по сути нигде Нас с тобою однажды забросили.

Положили между страниц И убрали на дальние полки, Рядом с томиком краснокнижных птиц И коробкой, где булавки-иголки.

Эксгумируй меня из-под плинтуса, Кистью беличьей стряхни пыль времён. Будем ставить рекорды Гиннесса По количеству прошлых имён.

Сквозь оконце в нас целится солнце, Разливается в час золотой. Не напоят водицей дворы-колодцы, Подворотни окутают мглой.

Мы могли бы раскрыть свой гений, Но наш поезд давно сошёл с рельс. Представители потерянных поколений:

Рамонда, шафран, эдельвейс.

Наша песня давно уже спета, Но червём в ухе вьётся мотив. Нас с тобою забросили где-то Без инструкций и без перспектив.

Окаменелости

За запотевшими окнами Трещинки масляной краски. От яркого солнца блёклые В прошлом страшные сказки.

Архивы минувших историй, Слоёный пирог обоев. В плотности замкнутых территорий Давно уже больше чем двое.

Время стрелками-пальцами Всё заляпает пылью. Календарями-скитальцами Мечты останутся былью.

Окаменелость бессмертия, Живы лишь при свидетелях. Наследие скудного милосердия Сомнительных добродетелей.

К нам не протопчут тропинок, Не высекут больше имён. Мы выложим сердце из льдинок, Чтобы не воспылало огнём.

Чтобы не загорелся прожектор Дальним светом потерянных глаз. Кончается вновь бесконечное лето, Оставив нам только немое «сейчас».

Белый плен

По бледной коже искрится стужа. У самых ног путы вьюга кружит. И каждый шаг погружает глубже В холодный белый плен.

Сугробы видно до горизонта. Остывший рубеж морозного фронта Как будто покрывает полотна Белилами снежных стен.

Иней щекочет ресницы и губы. Ритм отбивают зубы о зубы. Здесь не спасут ни солнце, ни шубы. Не встанешь уже с колен.

Кровь стеклом хрустит по венам. Ветер продует сильнее рентгена. Застынет мгновение, сгинет проблема. Не будет уже перемен.

В вечной мерзлоте анабиоза Даже поэзия превращается в прозу, Поперек горла занозой. Здесь балом правит тлен.

Часть 4 "Разруха"

Разруха

На голове ты хоть кол теши, Об стенку горох, лбом прямо об пол. Всякую невидаль в нашей глуши Ты в сумерках встретишь. Всё ближе раскол.

По канавам да по распутице Калики вязнут и мельницы крутятся. Избы следят глазами-провалами. Трубы печные стоят над пожарами.

Дым коромыслом, спина колесом. Ветер кусает немое лицо.

Носятся, маются призраки прошлого. Рощи да дебри снежком припорошены. Куда ни укажешь лихою рукой, Везде кто-то ищет свой вечный покой.

Ой да мороз по коже. Ой да лукавый змей. Как близнецы похожи, Тоже Душами хищных зверей.

Бродит старуха-разруха, Хтонь собирает в лукошко. Гладит под мантией сытое брюхо. А ты потерпи немножко.

Сварит волшебное зелье. Зелье дарует похмелье. Сыплет отборный мат На свой и чужой закат.

Состояние фуги

Потухшие звезды за нос путника водили. Холодным сияньем карту в небесах чертили. Вели бедолагу на закланье, на убой. В краю неродном и земли совсем чужой.

Он как во сне, две недели в жутком трансе. По лесополосе, по болоту и по трассе. Ноги босые пыль с грязью месили, Там, где косые траву в полночь косили.

Узник лунатизма - состояние фуги. Ошибка механизма, прочие недуги. Стресс и перегрузка манят в тёмный лес. Завтра в объявлениях: “Вышел и исчез”...

Сгинут на недельку серые панельки, Душный офис, ипотека, надоевший быт. Чтобы не тянуло его лезть в петельку, Он как Форест Гамп за солнцем, следом семенит.

Далеко-далёко лес растёт высокий. Посредине леса огоньки костров. Каждый одиночка здесь совсем не одинокий, Отдыхает у огня в объятии чудных снов.

Тесная квартира - вовсе не полмира. От Мордора до Шира несёт свою печаль. Времени бесценного раньше был транжирой. Никого, а впрочем, и себя не жаль.

Омут

В сумерки пойду лесными тропами, Устелю свой путь сухими листьями, Разбредусь на все четыре стороны, В омут окунусь своими мыслями.

Искупаю их да дочиста, Отравлю чертям обиталище, Растворю в трясине одиночество, Пусть найдут своё здесь пристанище.

По ветвям колючим, терниям спутанным, Сквозь бурьян высокий да сон-травы, Паутиной липкой укутанный, Коконом скачусь да на дно норы.

Пережду ветра да дожди с грозой. Во земле тепло, зреет зёрнышко. Выберусь на свет да босой стопой, Не оставлю след да под солнышком.

Тенью призрачной неприкаянной, Души зазывать во чащобушку. Ты услышь мой шёпот отчаянный, Словно из груди щебечет воробушек.

Ком

Над лугами да над тропинками Разливается горький туман. Травы смотрят глазами-росинками, Нагоняют сонливый дурман.

Души пропащие, Листья опавшие Под ногами тихонько шуршат. Блуждают по чаще Огнями горящими, Зябко сердцу, и пальцы дрожат.

Выходи на прогулку дорожкой кривой Под растущей багряной ехидной луной. Сокровенную тайну открою Не воротишься больше домой.

Ой да капали горькие слёзы На крылечко весенним дождём. Ночью мучили вещие грёзы, Подпевал им раскатами гром.

Опустеют и двор наш, и улица, Зарастут бурьяном, плющом. Тучи тёмные корчатся, хмурятся, Воет душенька брошенным псом.

Пересохнет колодец, и к горлышку Подбирается горечью ком. Нам осталось с тобою на донышке Неизвестность, что ждёт за углом.

Озноб

Перекрестья лесных тропинок Породнили меня с тайгой. Наплели морщин-паутинок Солнца ясные над головой.

Утро вечера мудренее, Глубже в чащу да шире шаг. Слишком рано, чтоб стать смелее. Слишком поздно сжимать кулак.

А вечность плетётся старой каргой По дорожке из хвойных лап И с плеча щедро дарит покой Тому, кто достаточно слаб.

Уносила чёрная птица В своих цепких, острых когтях. И студёная пела водица Балладу на вечных костях.

Что мне зной, что мне ливни с вьюгами, Что капель, сухостой и гранит? Каждый копит гербарий с недугами И под сердцем их нежно хранит.

Ты лечи себя да подорожником, Приложи его прямо на лоб. Притворись своей жизни художником, Напиши свой душевный озноб.

Ни зги

Буйна, буйна голова. Чёрна ноченька, ни зги. Лунный свет едва-едва Светит поперёк пурги.

Странник смело держит путь. Прямо за нос плут мороз Водит-водит, не свернуть. Снег укроет как погост.

На страницах старых книг Больше не найдёшь ответ. Жизнь как миг, как черновик, И зима уж двести лет.

В роще трели чудных птиц Счётчик новый, соловей. Смотрят очи без ресниц Рыжих поперёк ветвей.

Ржавый бункер дом родной. Ни души за сотни вёрст. Под руку вдвоём с тоской Ветер странника унёс.

Отчужденья новый мир, Бог небес и пустоты, Вечной смерти эликсир И прививка от мечты.

Что остыло

Кто нашёл покой да во сырой земле, Свет очей сиял да навсегда угас. Кто на самом дне да в непроглядной тьме, Во трясинушке да с головой увяз.

Не спасёшь его да не воротишься Белым лебедем да с тонкой шеею. На беду свою ты напросишься. Что остыло то - да не согреется.

Ни теплом свечи, ни теплом костра Сердце мается одинокое. Ни объятиями да ни заклятиями Не воротишь да не воротишься.

Косы ты укрась венцом репейника, На ладонях своих да начерти закат. Белою спиной да в муравейники Ты ложись скорей под громовой раскат.

Ходит старая вокруг да около, Но к тебе она не притронется. Ты шепчи-шепчи имя сокола, Жгучим оловом да остановится.

Потеряй себя и сызнова найди, Обретай себя, пока не обретёшь. Ты плети-плети сети и пути. Волен кто внутри - того и не запрёшь.

Гиблые годы

Напьюсь воды из колодца, Студёной, как храбрая кровь. От мудрости и до юродства Шагает костлявая вновь.

Багряной пронзая нитью Судьбинушки ветхую ткань, Мешая с землёй и снытью, Свою собирает дань.

Она опять одинока, Ей, как всегда, мало мужей. Ей выгодно око за око И время острых ножей.

А может быть, всё наваждение, Кошмары полуденной дрёмы. Ах, если бы, дай нам знамение, Да отведи тех, кто ведомы.

А пока в темнице таится Жар-птица забытой свободы, Никто не ведает, что же ей снится, Куда утекут эти гиблые годы.

Дёготь и мёд

Ждём, пока снег по весне растает, Из леса путь найдёт дурачок. И верим, что рыба не выбирает, Сама не выбирает себе крючок.

Слепое доверие, Святая наивность. И чашу терпения Наполнит невинность. Осушая залпом Дёготь и мёд, Жизнь только нахрапом Своё заберёт.

Ждём, пока снег по весне растает, И солнце взойдёт — его не хватает. Смиренно и стойко ждём белых полос. Никак не дозреет наш главный вопрос.

Никак не найдутся заплатки-ответы. Ау! Я в лесу! А где ты? Где ты... Здесь сыро, темно, стенает былое. На круге шестом — ни сна ни покоя.

Ни сна ни покоя, Ни пепла, ни пуха. На время застоя Слетается муха.

Часть 5 "Редкие яды"

Альбатрос

Тысячи оттенков серой массы. Скорее мимикрируй под неё. Не важно, что внутри, Важнее каста. И каждый, будь уверен, возьмёт своё.

Подбитым альбатросом над ареной, Под гулкий рокот волн, что целуют мыс, На дне, за толщей вод, укрытой пеной, Мурена и моряк воедино сплелись.

Здесь что ни день всегда загадка. И помнит каждый шаг брусчатка. И белая летит перчатка Прямо в наглое лицо.

По коридорам рыщет зябкий ветер, Скучает без людей старинный дом. Такой же древний кот, один на свете, Уселся за разбитым за окном.

А я принимаю радаром сигналы Далёких галактик, далёких планет. И бьются радиоволны о скалы, И каплями пот покоряет хребет.

И сквозь многомерные мультипространства Приходит один долгожданный ответ: «Ребята, я слышал, вы всё проебали» Но не просите - прощения вам нет.

Демиург

Собирая мир по кусочкам. С хирургической дерзостью, точностью. Доктор Моро уполномоченный. Над химерой корпевший до полночи.

Взгляд болезный, почти озабоченный. Вечной жизни иссякший источник. Режет глобус скальпель заточенный. Землю крестьянам, и спирта рабочим!

Лоскутами да рваными клочьями. Неуклюжими грубыми строчками. Нарочито небрежно, достаточно нежно. Порождён человек-тамагочи.

Вместо глаз светослабая оптика. Вместо смыслов - изящная истина. Вирус выполз уже из-под зонтика. Паразит в шкуре грозного хищника.

Инкубатор повышенной прочности. Ингалятор, раствор новой этики. Упрощён до предела, до пошлости. Вскормлен помоями жидкой эклектики.

Обернув своё тельце в золотое руно. Лбом пробивают глубокое дно. Спасаясь от сплина и скуки. Творит демиург криворукий.

Капитан пересохшего моря

Я капитан пересохшего моря. Запястья в шрамах и веки в мозолях. На глубине бездонного горя, Где стаи дельфинов нашли свой покой.

Растерзанный парус последней надежды Он к буре готов, надо мною как прежде. Из лоскутков, такой белоснежный, Мятежной души, под незримой волной.

Здесь не важны ни года, ни минуты. Я по песчинкам построю маршруты. Часы перевёрнуты на время смуты. Земля не чужая, но я здесь чужой.

Держим путь сквозь долину мёртвых. Стрелка компаса - как юла. За кормою лица, страхом стёртые. И впереди непроглядная мгла.

Давит на нервы свинцовое небо. Потухший костёр навсегда мой маяк. Я разведу его кусочками эго. С моей волей к жизни это пустяк.

Плыви, плыви скорей Регатой бумажных кораблей, Сквозь звёзды и кресты, Туда, где уснули мечты.

Знакомый маршрут

Икарус едет от роддома, Он отвезёт меня туда, Где шкафчик с вишенкой на дверце, Где утром вечная зима.

Но быстрой будет остановка Считает время узелки. Преобразится обстановка, И в ртутных лампах потолки.

Колючий свитер, снег хрустящий, Холодный свет, пар теплотрасс. Класс первый точно не курящий, И вот уже последний класс.

И прямиком до института Автобус ведает маршрут. Вот-вот, с минуты на минуту, Друзей там близких раздадут.

Защита, выпуск и в дорогу, Автобус, офис, дом и вновь Ещё быть может в ЗАГС заскочит. Все говорят, там про любовь.

Икарус мчится всё быстрее, Всех пассажиров растеряв. Не то здесь время, быть мудрее, Путь неминуемый приняв.

Табличка на окне желтеет: Роддом, терпенье, труд и морг. Свет ртутных ламп совсем не греет. Конечный пункт, такой итог.

Рассыпая искры

Расщепляя себя на бесконечные части, Прощаясь с целым души естеством, Добровольно лишаясь абсолютной власти, Со скукой справляется божество.

Рассыпая искры по целой вселенной, Порождая повсюду новую жизнь, Забывая о сути своей нетленной, Создавая всё новые миражи.

Миллиардами глаз очнутся сознания. Вместе с ними в моменте начнётся игра. Стёрты полностью прошлые воспоминания, Вместо нирваны теперь борьба.

В своих письменах оно оставит подсказки, Намёки как шанс вернуть вечный покой. Здесь только путь, и не жди развязки: Оно, играя тобою, играет собой.

И вся жизнь иммерсивный театр, Где каждый имеет главную роль. И больной, и здоровый, и психиатр Все мы чувствуем странную боль.

Она совершенно фантомна, Первозданной звенит пустотой. Все мы одно, и нас очень много, Неспасённых божественной красотой.

Лучшие строки

Лучшие строки поэт пишет в ссылке. Борьба закаляет талант. Давно нет истины на дне бутылки. Сутулится и горбится атлант.

В мягких телах ранимые души Лучше, чем чёрствость в броне. Один раз услышать, чем сто раз послушать, Увидеть, пусть мельком, во сне.

На простынях цвета ультрамарина Завял и осыпался мак. Привет, вдохновение! Прочь, дисциплина! Элиты здесь - копи-лювак.

Им не нужны ни лекарства, ни люди, Только гадючий клубок. Эх, яблочко да на плоском блюде! В почёте ура и лубок.

Искусство трупеет, когда под надзором Муза под цензом ловит наркоз. Не страшно быть заклеймённым позором. Страшнее увидеть свободы некроз.

Ведь для поэта главнее зубы, Если не сточены о гранит, Ни сладкие речи, ни пухлые губы, Когда слогом рвёт, а не тихонько шипит.

Наглая роскошь

Я ночами как одержимый, Как конвейер, машинка энигма. Шифровал свои горькие рифмы, Вместо слов только шрамы и стигмы.

Консервировал старые травмы, Забродившего эго коктейли. Конструировал новые храмы Поперёк волдырей, пустырей.

Возводил и сразу же рушил, Возносился и кубарем вниз. Тянет пластырь за волосы душу И волочит её на карниз.

Быть непонятым - наглая роскошь, Дефицитный и штучный товар. Примитивно, пошло и тошно: Простодушность плодит капитал.

Поработай немного на массы, Чтоб бесхитростно, прямо и в лоб. Не гранят бриллиант из пластмассы, Ни к чему пробивать потолок.

Пусть язык мой давно эзопов, Витиеватый, как плющ, что скрывает тропы, По которым не ходят преданно толпы, Лобызая ладони и грязные стопы.

Гамбит

Не оставляя камня на камне, Ноздри щекочет им лунная пыль. Тундра внутри, а буря в стакане. Линия жизни, верёвка, фитиль.

Вьётся и вьётся, сплетая узоры, За узелком ещё узелок. Между строк километры, просторы. Жук самовольно залез в коробок.

Я существо другого порядка, Гордый сорняк на овощной грядке. Во времена раздора, упадка. За оградкой таланты, задатки.

Сложим поэму из эпитафий. Карточный домик из мраморных плит. Бикфордов шнур из последней рубахи. Это не жертва, всего лишь гамбит.

Хомо сапиенс с ветки и в клетку. Безопасность и вечный запрет. Трижды ребром поставил монетку. Слишком всё мрачно, скоро рассвет.

А пока в тесном коконе собственных текстов, В лабиринте на ощупь и наугад, Я леплю свою душу из нового теста, И в аду пусть учуют грозы аромат.

Редкие яды

Жёлтые стены дома, в котором Заперты смыслы ушедших эпох. Призраки шастают по коридорам, И липнет к рубахе чертополох.

А я собираю редкие яды, Варю их из самых ранящих слов, Что источают токсичные гады. К укусам готов, даже бешеных псов.

Выну наружу уставшую душу, Таблетки страдания больше не глушат. На пыльном прилавке иголки и нитки. Легко бытие и тщетны попытки.

Стежок за стежком - туже, крепче, плотнее. От ручейков по коже теплее. Теперь вместо слов слышно только мычание. Быстрей табака убивает молчание.

Медовый барсук залез в серпентарий. Здесь кобры, гадюки, зловещие твари. Красным сто лет как написан сценарий, И новая кровь освежит бестиарий.

В высокой башне, в смирительной рубашке Скрипит зубами, кромсает бумажки, Бьётся лбом о мягкие стенки, Пытаясь весь мир оживить на коленке.

Бензиновая плёнка

От меня ничего не осталось. Все раздал, раздарил подчистую. Это малость, мне так казалось. Не беда, ещё нарисую.

Напишу ещё несколько строчек. Рассекречу пару фантазий. По болоту с кочки на кочку, Шагаю в блаженном экстазе.

Балансирую взором, цепляясь За природы изящную душу. Прикасаясь и тут же прощаясь, Отражаясь рябью на луже.

Переливом бензиновой плёнки, Изумрудом хитиновой бронзы. Мой баланс невесомый и тонкий, И смолой запечатаны слёзы.

И кажется, будто тону. Временами спускаюсь ко дну. Оттолкнуться, Скорей бы проснуться.

Плутаю на ощупь впотьмах В терновых, колючих кустах. Оступиться И очнуться.

Ноктюрн

Пыль и ржавчина душевных струн. Не звучит, не поёт, не спорится. Я пытался сыграть на них ноктюрн, Но внутри лишь болит и колется.

На рассохшейся раме тюль. Лето в форточку сквозняками. За окном навсегда застыл июль Сочными, спелыми сорняками.

Я пытался вылечить мир, Приложив к нему подорожник. В лабиринтах хрущёвских квартир Ограничен квадратом художник.

Я пытался вылечить мир, По швам его заклеив пластырем. Но мир весь истёрся до дыр. Мне не быть ни святым, ни пастырем.

Нету смысла вести за собой Кого с лёгкостью водят за нос. Лишь покойнику не снится покой. И дорога всегда под откос.

Остаётся тихо лежать, Созерцая кракле потолочной побелки. От себя попытка сбежать, Часовая от минутной стрелки.

Левиафан

За зрачками ходы - лабиринты.

Дрожь приливами бьет по рукам.

Не помогут мольбы и молитвы.

В клубах дыма покоится фавн.

Нет души, пустотелое тело.

Только плещет на дне океан.

И ныряет ныряльщик, в бездну смело.

А навстречу левиафан.

На руках волдыри и мозоли.

На сердце пепел и лёд.

Триста лет потерявший в неволе.

И на воле не оживёт.

Что посеяно, то и пожато.

Что потеряно - то не вернёшь.

Полужизнь, полуложь, полуправда.

Полудень, полуночь, полунож.

Дайте три реактивных турбины.

Крыльев мало, чтобы сбежать.

Я залягу на спину в глубины.

Попытаюсь там вас переждать.

Переждать, пережить, передумать.

Все сто восемь мегапаскаль.

Или проще забраться повыше и плюнуть.

Пока не подобралась тоска.

Мученик познается в мучениях,

Лучший друг познается в беде.

Ученик познается в сомнениях.

Глубина всегда в темноте.

Часть 6 "Не вошедшее"

Грибы с глазами

Посреди непролазной чащи, Вдоль звериной заросшей тропы Из травы едким взглядом таращат Призраки леса - с глазами грибы.

Как они выросли, никто не ведает. Ходят легенды о колдуне: Заблудшими душами они обедают Уснувшим грибником на трухлявом пне.

Их не пожарить с лучком и картошечкой, Не срезать ножичком под корешок. Глядят по ночам через окошечки Их споры прорастут до самых кишок.

Ежели сорвёт путник рассеянный, Мигом подчинит гипнотический взгляд. Телами туристов полянка усеяна: "Это всё грибы, я не виноват!"

Ты не смотри в их открытые очи, Мозг спечётся в волшебный жульен. Будешь носиться по лесу полночи, Пока в сморчок не превратится хрен.

Хаотична грибная магия, Прорастает паника-мания. Травник Евлампий с лукошком через кущи, Он грибами глазастыми лечит прыщи.