Философия

Глава 1

История начнётся уныло, но не переживайте, всё будет.

Это началось ещё давно. Мне было где-то 7-8 лет, когда я впервые задумался вопросами «А почему?..» и «зачем?». Тогда я задумался: «Зачем мы живём вообще?», это был довольно детский, для меня, и очень распространённый вопрос.

Я начал искать смысл своим детским умом, но не мог его осознать, ибо был слишком мал. Мои ответы ограничивались «У каждого своя цель», и я был почти прав. Потом я начал задумываться о любви, счастье, продолжал думать о жизни, и задавался вопросом «Почему на рассвете так хорошо моей душе?».

Возможно, вы скажете, что я сейчас несу бред, и вы будете правы. Последние дни я очень плохо и мало спал, тяжко думать и писать адекватно.

Однако в один из дней, когда мне было семнадцать лет, я сидел и курил рядом с рабочим местом. Курить я начал ещё в двенадцать лет, а работал в охране бытового городка в Москве. Я слушал музыку, выкуривал одну за одной, и сидел в телефоне. Типичный подросток, в общем. Тут, внезапно, ко мне подошёл незнакомец в шляпе, низко опущенной головой, широком шарфе, тёмном пальто и сигаретой, выглядывающей из края шляпы.

Я почти не обратил на него внимания, только оценил его статный внешний вид и хорошую одежду, а ещё странность, ибо было начало июля.

—О чем думаешь, друг? — спросил он меня, подойдя ближе. — Какую строчку написать в твоём стихе дальше?

—Верно, — было ему ответом. — Как вы догадались?

Он лишь усмехнулся, вдохнул новую порцию жизни, и облокотился на ворота, как я, повернув голове в сторону раннего рассвета. Было четыре утра.

—Нам не выбраться отсюда. Тут погрязнут наши дети, и не поможет даже Будда... — он пробормотал эту фразу, но я всё чётко услышал.

Хм, странно, его слова чётко встали в мой стих о том, как хреново, что человечество погрязло в сети Интернет. Три строки, которые я не могу дописать, сказал он, и всё было в тему.

—Хм, спасибо, — удивлённо пробормотал я.

—Как ты думаешь, что такое философия? — смешно, он меня слышит. Но не слушает.

—Не знаю... Наверное, яд, — честно ответил я. — Философия—это яд для современного человека, который разрушает всю красоту жизни, её сок, её простоту, и выдаёт лишь химическую реакцию вместо смерти, угол падения света вместо рассвета.

—Ты прав... — протянул он, сделав ещё одну затяжку. — А ты философ?

—Да.

—Тяжело?

—Очень.

Он снова усмехнулся, продолжая смотреть на рассвет.

Я попросил его подождать, сходил за пачкой сигарет, и так мы сидели с ним, пока рассвет не прекратился в настоящее утро. Сидели молча. В тяжёлой тишине. Курили, выдыхали дым, и снова сидели. Потом я увлёкся текстом трека, который играл у меня в наушниках, а когда очнулся и потянулся за сигаретой, его уже не оказалось рядом.

Так же странно, как он появился, так же странно и ушёл.

Следующий день.

Я не помню, какое точное время тогда было, но я снова стоял курил примерно в этом же промежутке, и когда уже собирался выбрасывать окурок и уходить, увидел, как из-за угла выходит Он.

Он был в той же одежде, с той же сигаретой, выглядывающей из под шляпы, но странно. Он был в другой шляпе, в белой.

—Спасибо, что подождал, друг мой, — он изобразил поклон, и встал рядом со мною, снова облокотившись на ворота и уставившись на восход солнца.

—Не за что, — ответил я. Любопытством я не страдал, но решил спросить его. — Как Ваше имя?

—С ним всё хорошо, — я почувствовал его саркастичную улыбку, даже не зная и не видя лица.

Смешно, я хотел избежать ответа «я сам прихожу», но меня обвели вокруг пальца сарказмом.

—Этот не важно, друг мой, — снова заговорил он. — Можешь называть меня как угодно, но я предпочитаю, чтоб меня называли «Друг из прошлого».

Я кивнул, будто знал: не смотря на меня, он всё-равно знает, что я кивнул.

—Часто философствуешь?

—Честно говоря, каждую ночь, — мне не хотелось ему врать, не знаю почему. — Если не сплю.

—Понимаю тебя... — протянул он, сделав новую тяжку дыма из раковой палочки.

—А вы? — было интересно узнать его.

—Честно говоря... Всегда одновременно и философствую, и борюсь с философией.

—Объясните?..

—Конечно, — он засунул руку во внутренний карман пальто, и достал оттуда кучу фотографий, сделанных на полароид.

Он начал показывать их мне, и я внезапно будто пропал из мира на пару часов, пока не наступило утро. В этот раз мы не молчали и курили. Теперь мы сидели, и он говорил. Говорил много. Рассказывал свою жизнь, показывал фотографии, шутил, и его рассказы и шутки всегда были смешны и интересны.

Странно, мне кажется, или почти на всех фото я был рядом с ним? Не знаю... Не помню. Странно.

Через день он пришёл ко мне снова, и в этот раз, после грустной ностальгии, тяжёлых мыслей было на порядок меньше, и в этот раз он был в белом пальто.

Я привычно встретил его на улице, пожал руку через чёрную кожаную перчатку, и мы сели на бардюр.

—Ты как думаешь, — начал он. — Обязательно ли всегда философствовать?

—В каком смысле? — я не понял. — А разве философия не бесконечна?

Он усмехнулся и закурил.

—Нет, парень, — сказал он, я даже не видя, чувствовал его ехидную улыбку. — Философия может быть до смеху проста. Просто человек задаёт вопрос на ответ, а потом на ещё ответ задаёт ещё один вопрос. А после на очередной ответ задаёт вопрос. Так и получается, что человек философствует себе во вред. Не помню, говорил ли я тебе, — тут он сильно напомнил мне меня, у меня тоже плохая память. — Философия делает красивое уродливым. Делает время—механизмом часов, а закаты и рассветы—игрой света. Философия часто губительна, если не знать ей меры.

Он был прав. У меня даже не осталось того, что я хочу спросить. Он разъяснил мне всё так, что знания сразу отпечатались во мне.

Мы долго сидели и курили, говорили о последних новостях в мире и шутили до самого утра, а с рассветом он достал полароид и сделал пару снимков, отдав их мне.

В следующие дни он не приходил, но с каждым днём мне было всё легче. Мысли были свободнее и легче, на плечи будто перестал давить пресс. И иногда мне чудилось, как по пути в магазин или на прогулке до смены я вижу в толпе знакомые белую шляпу и пальто.

Через неделю он пришёл снова. В этот раз он был полностью в белом.

—Ну, как жизнь, друг мой, — он снял перчатку, пожав мою руку своей белоснежной ладонью.

—Всё как обычно, ничего не поменялось, — с улыбкой ответил я.

—Сегодня твои глаза в разы чище, чем неделю назад, ты будто только с отдыха вернулся, — он достал сигарету и закурил. Уже как традиция.

—После наших диалогов я понял, что необязательно докапываться до каждой мелочи. Достаточно найти первопричину за пару вопросов к себе, а потом решить то, что беспокоит. Да и просто, даже так, теперь рассвета и закаты для меня играю намного бóльшую роль, чем смена дня и ночи, и тем-более уж, чем игра света.

—Да неужели? — он засмеялся так, что мне самому стало смешно, хотя его смех был неповторимым и странным, уж точно не заразительным.

И мы снова молча курили, любуясь сначала ночным небом, а после и рассветом. Мы снова пофотграфировались, и он ушёл.

К сожалению, я больше не видел его. Никогда. Однако я бережно хранил сделанные с ним фото в шкатулке, хоть он и не приходил ко мне. Я не слышал его голоса, не чувствовал запах его явно очень дорогого парфюма, но иногда оборачивался в толпе на мелькнувшую знакомую белую шляпу. Жаль, что её обладателем оказывался то семидесятилетний старик, то мужик сорока лет, пришедший забрать кассу со своего предприятия.

Так проходил год за годом, и я уже успел забыть, что был в моей жизни такой персонаж. Но спустя лет десять, разбирая вещи для переезда, я нашёл ту самую шкатулку. Мои семнадцать лет стали самыми дорогими для меня, и я бережно хранил все вещи, которые напоминали мне те года.

Я взял её в руки, стёр пыль, вышел на балкон. Уселся на подоконник, закурил, и открыл её. Внутри лежала мыльница, подаренная мне дорогим человеком, мягкая игрушка хомяка, подаренная им же, фигурка из игры, точная копия той, которая была у моего другом из общаги, пачка дорогих сигарет, блок с маленькими наушниками-вкладышими, в которых я сидел на парах и листочек с паролями и постами от игр, в которые мы играли с ещё одним хорошим другом.

Разбирая эти вещи я улыбался во всё лицо, столько было воспоминаний пробуждено в моей голове. И на самом дне я увидел их, эти снимки, сделанные на полароид.

Я достал их, и начал рассматривать, но была одна странность. На всех фотографиях я был один. Абсолютно везде я был один. Нигде даже намёка нет на кого-то другого.

А самое странное то, что на всех снимках я был в той самой белой шляпе.

Я откинулся к раме окна, и краем глаза заметил то, чего раньше не замечал. На стене висела та самая белая шляпа, которую носил мой старый друг, а рядом с ней на той же высоте висело белоснежное пальто, с накинутым поверх него шарфом.