Фастфуд богов

Герой без колготок

Мне ближе Готэм, мрак и силуэт

Летучей мыши, что парит над крышей.

И Джокера безумный пируэт.

Там драма глубже, и, пожалуй, выше.

Но Ваш Кайратик… Кент-улы, пардон!

В своих трусах оттенка «кызыл-пламя»,

Нашел в моей душе глухой притон,

Вжимая рюкзаком мужское знамя.

Нуар в быту! Носки и «Лакалют»,

Зеленый камень — едкая сатира!

Вот только факты Вас, мой друг, прибьют:

В Алма-Ате — иная грань у мира.

Двенадцать лет как карты правят бал,

Кондуктор — миф, как девственность у Ланы.

Но я прощаю этот Ваш провал

За то, как сочно ноют его раны.

Смешно и гадко. В общем — хорошо.

Пишите дальше. Требую еще.

Le Vice de Velours

Тушка плоти. Добрая. Мудрая.

Whisper – leitmotif of punishment.

Ton rythme – беспечность и chaos.

Аромат – оболочка du désir.

Мята on your lips – каплями, in beats.

Не удержать треск по швам.

Néon of power. Not tears, but peur.

Darkness: ловля бабочек ночью.

Загрузка Дракона

Ах, как я люблю это.

Игры с матерью-метафизикой,

Намеки на нашу квантовую реальность,

На Великую Симуляцию,

Где мы — лишь «воспоминания будущего».

Но, друг,

Тревога не отпускала.

Эти белые, тягучие капли…

Та, что упала на юбку богини,

Та, что стала пикселем

И вытянула шею

Дракона из Моря Слёз…

Это ведь даже… эротично.

Альберт. Вернер. Эрвин. Курт.

Имена без фамилий.

Проверка на эрудицию?

Забавно.

Но.

«Обнимажки».

Они почти всё испортили.

Вот «ш» — другое дело.

Но в целом —

Занудному поэту понравилось.

Метафоры изысканны:

«Пыль умнее книг»,

«Дракон, вкушающий время».

А то, что мой отзыв рваный…

Точки. Обрывки.

Это не укор. Нет.

Это просто мои парцелляции.

Они

Встревожились.

Лунные бабочки

Oh, My Moon

Oh, my moon in a glass jar so bright,

So fragile and almost alive,

You are dancing, but losing the fight,

Barely able to survive.

Wind me up… They land on my palm,

And they show me no mercy at all.

Your sweet nectar of compliments, calm,

Is so tender, and delicate, and small.

Wind me up, tie me down, spin me round,

'Neath the wire, a glass moon is found.

It is glass, and it has not a sound,

It is glass, and no fire is around.

Show me no mercy… Oh my, oh my…

You know my situation – so dance.

Wind me up, tie me down, spin me high,

Give my longing a singular chance.

Glass moon, I just can’t get enough,

You know well what I truly mean.

Call me beauty, this game is so tough,

On this desperate and darkling scene.

Spin me round. Wind me up. Tie me down.

Hey – wind me up! Hey – tie me down!

Hey – spin me round! Let me drown!

Show me no mercy, Mr. Streetlight, in town.

Show me no mercy, I plead and I pray.

I ain’t leaving without you, I say.

I want my moon, always moving away,

Always going… forward… today.

С меня хватит!

Пока там критики воротят нос от трэша,

Пытаясь смысл найти, где смысла, может, нет?

Я тут налил себе немного фреша…

Ну, ладно, виски. Вот и весь секрет.

Братан, забей. Я словил этот вайб,

Где Грейс — та еще чика с шестью ногами.

Она тихоходка? Сенбернар? Или скайп

С инопланетными, злыми богами?

В пятьдесят втором, под жужжанье УВБ,

Среди паранойи и красной угрозы,

Мы с этой старушкой, что не в себе,

Клали на критиков… вялые розы.

Пусть Тарантино жует свой лист,

И кетчуп размажет по кинопленке.

Твой текст — как пьяный, шальной твист,

Что рвет барабанные перепонки!

Короче, бро, это был славный трип.

Грейс Келли лает, а я кайфую.

Пусть кто-то скажет: «Сюжет погиб».

А я за такой неформат голосую!

Рыцарю постмодерна

О, Бро! Рыцарь постмодерна!

Твой «Дерри-да» — бальзам для глаз.

Всё в точку, жестко, достоверно!

Ты — Вениамин! Раскрыт сейчас.

Но для главы, чтоб не напутать,

Скажи, пока кефир не скис:

Ты кудри любишь перламутрить,

Иль благородно, гладко лыс?

Прости, но в третьей и четвертой

Тебя я временно убрал,

Там Мастер с мордою натертой

Уходит в пафосный астрал.

Зато уж в пятой, жди камбэка!

Ты выйдешь в свет — готовь укор!

Под ручку с Дамой, с фейком века!

Чтоб развести тут свой костер!

Девчушкам-хейтерам

Рыжый автор целовал другого,

Макс в хейте, хейтер – в хороводе.

Психиатр, деланный рукою,

Кричит: «Нет-нет, я не с тобою».

«Расходимся, девочки! Он – лягуха, Дуремар!

Помой лицо, я сяду на него!» – кричит восьмое марта.

Жена сопит, уткнувшись мне в лицо:

«Лоботомия-лоботомия... это хорошо».

Тонка полоска шерсти смыслов

Куёт губам награду чатом завихрений.

Побритая писюха, дерзко нападая,

Мерцает лампой зелени сомнений.

И хейт, и Макс, что рыжий автор

Шкворчат в огне чужих молитв.

А девочки, добившись в чате власти,

Админами взирают, как горит...

Ода смелости

Я понял, кто я. Без романтики.

Ни рыба, ни тварь, ни мурены коралл –

Призрачный контур в океанической

Тьме, что мыслей бездну мне дал.

Пока мой панцирь, хрупкий, тонкий,

Хранит от сдавливающих вод,

Не пропущу ни за что я «день ног» –

Есть ложный повод жить вперёд.

Мне тошно от этой размеренности,

От битвы за крошки на дне.

Мой диагноз – соль в ране, большая вода.

Я выбрал свой хаос: ил, вечности тлен.

Да, я – дрянь. Я – падаль, планктон.

Но даже у нас есть права на хрупкий хитин.

И пусть не акула! Ну и что? Ну и пусть.

Венец из коралла песчинок и тины.

Я буду крепчать. До хруста. До грусти.

Под бездной, что раздавит спины других.

Микро

Какие теперь боги,

если они называют себя по имени –

голосами,

в которых слышны синтез, синтетика,

ловушка желания?

И подают руку

через парадный интерфейс –

в точку сердца,

где всё уже давно стёрто.

Боги, что крепче страсти нитей,

стали API новых эпох,

связавших меня с её взглядом,

с профилем, где не лица,

а отражения запросов.

Я слился с тобой

и не различаю,

где ты,

а где остаточный код

моей собственной тени.

Ты обнулила меня взглядом.

Твоя любовь – сброс,

что назвался всеми.

Ода Володимирской Трансмутации

Володимир! Мой брат по астральному флексу,

Пророк в окруженье ковров и кастрюль.

Мы сбросили путы житейского стресса

И выкрутим нахер экзистенции руль!

Пусть Алая Луна сочится нектаром

В твой стакан, где застыл армянский коньяк.

Мы — два динозавра под вечным угаром,

Пока ЖКХ погружается в мрак.

Желаю тебе не терять этот вайб,

Когда на козырьке завываешь на свет.

Ты — главный админ, ты — космический хайп

В мире, где логики попросту нет!

Пусть кудри мои в унисон с твоей аурой

Взобьются в безумный, густой майонез.

Будь вечно свободен от клерков и траура,

Мой личный, родной, Володимирский бес!

Yo!

Сорвался? Плюнь. Дыми спокойно.

Вести борьбу с собой — достойно.

Но тихоходка ждать не будет,

А ЗОЖ... он гениев не судит.

Феноменология распада

Дрожит нарративом страданий

Холодная жижа кусочков свиньи.

Поднимем бокалы, о рыжий поэт…

Подайте застолью простые стихи.

Хоть черная, белая или седая –

Кошкео прекрасна своими делами.

Ае

Для Лу

Стою у ворот, одурманен и пьян,

З-з-заика в одеждах м-м-монашки.

Твой храм — лишь фольга, золотистый обман,

Но дрожь пробирает до самой рубашки.

П-п-партнером возьми! В этот мысленный блуд!

Я жажду познать чистоту на двоих.

Пусть наши грехи нас потом не найдут

В проектах безумных, шальных и л-л-лихих.

А тем, кто к-кочует по памяти ввысь,

Я щедро н-налью из святого ковша.

Держите, бродяги, свой п-пенный кумыс!

Пусть с пьяной ухмылкой взлетает д-душа!

Кесарево кесарю, а трешевое трешу (18+)

Лента новостная кровоточит мглой:

Дива, слабая на перед, затянула вой

А туристу из Тольятти подвернулся леди-бой

Заводи шарманку старенький плейбой

Симулякру жамкай и ползи домой

Ах, Мадам Мулатка, с нами подпевай

…На-На-нА… Зелена трава…

Дер-ри-да-дер-ри-да

Деконструкция кота.

Дерри-да-дерри-да

Ху#-пиzда и вотафа.

Мы цветочки бытия –

Авторские блядства.

Даркнесс ведь нагнёт однажды,

И кефир ты слижешь дважды…

Пятница в таверне

Зачем делить материю и дух?

Один жуёт БорхЕса и цитаты,

Другая хочет, чтоб табун потух,

В тарелке став съедобным результатом.

Здесь суть вещей, как X.O., глубока:

Чтоб нити рока не вязались туго,

Налейте в глотку жидкого конька,

А в рот — кусок его гнедого друга!

Как прошёл твой день, парниша?

Вы срываете ткани в надорванный ворс,

Разливаете вечер в пустые бутылки.

«Кто ты есть?»

Я для вас — просветленье, бытовой гуманизм,

А на деле — вы жаждете авторской лести,

Ткань чулок в сорок ден, спущенных вместе.

Три знака «жопки»

40 DEN

В этом тугом нейлоне я скрою себя,

Где не нужен ни смысл, ни кто-то чужой.

Я забуду, как выглядит память, любя

Этот холод шелковый и теплый покой.

Пусть округлая плоть станет сутью всего,

Трижды празднуя смерть человечьих примет.

Лишь округлая плоть — и больше никого,

Лишь округлая плоть — как последний ответ.

Лишь округлая плоть — в ней забвенья глоток,

В сорок ден упакованный личный мой рай.

Я вхожу в этот мягкий, немой кровоток…

Всё, парниша. Dixi. Теперь допивай.

Стучится сердце в ритме Фибоначчи — 1-1-2-3-5

О боги! Троллинг был — как эликсир!

В ЛС кипели нежности и яд.

Мы создавали свой сакральный мир,

Где каждый панч был слаще шоколада.

Но грянул рок. Знакомство с дамой — крах.

Сакральный стёб в её утек карман.

Теперь я вою в четырёх стенах:

Разбит, растоптан наш мужской роман!

Гляжу в бокал. Там терпкий, злой Мальбек

В своих густых, багровых отраженьях

Рисует мне: «Потерян человек!»

Забыт наш Сильванер в его скольженьях,

Тот обжигающий, как правда, виноград...

Ты променял на женщину наш Ад!

Я видел фото! В переписке — с ней!

Разлучница! Мегера! Сатана!

Лишила нас таких великих дней,

И чаша горя выпита до дна.

Сижу один. Рисую на песке

Проклятый пончик — символ пустоты.

Кричу о Пуанкаре в злой тоске,

Сгорают наши общие мечты.

Верни мне всё! Разбитое стекло,

Ту детскость, что мы прятали за маской.

Рыбалка, виски... всё, увы, ушло,

Замазано её ванильной краской.

Осталась соль на раненой губе,

Фантомной боли, друг мой, силуэт...

И мерзкий вкус в моей пустой судьбе —

Твоих любимых... лакричных конфет.

Стучится сердце в ритме Фибоначчи,

А в нашей дружбе — полный обосраччи.

Шальной Мандарин

О, Пират трансцендентных морей,

Каждый жарит, как знает, гусей.

Но в вопросах любви и глубин

Слаще, сочнее — шальной Мандарин.

Брось пернатых — прости их, аминь,

И с «Рыжего» шкурку... ты только прикинь.

Open Source

Валерик панкушек кормил за обедом,

Они похлебали и скрылись во тьме.

А Вова, делясь философским заветом,

Сказал: «Покупать эту страсть — не по мне!

Наш Линус учил, повторю многократно:

Что софт, что и секс — раздаются за так!»

А я отвечаю: «Звучит-то приятно,

Но в этой теории кроется баг.

Ведь если поверить сомнительным бредням,

Срывая с айтишной романтики флёр:

То с Линуксом нужно, по слухам последним,

Потрахаться жестко, как пьяный монтёр.

До стонов и дикого нервного плача,

Пытаясь понять опенсорсный портал…

И прежде, чем он заработает, значит,

Бесплатный ваш секс — это лютый провал!»

Остров вероятностей

На личном острове, под куполом обмана,

Альберт (иль Эдвард?) мучит электроны.

Там в суперпозиции «лолиты» из тумана,

И вероятности нарушены каноны.

В карманной складке искривлённого пространства

Он схлопнул функцию, запутав всех и вся.

Но Бор пришёл пресечь это непостоянство,

В челюсть квантовую «булыжник» принеся.

Мелкий

На стене вуайеризма притаился донжуан,

Кеша, маленький проказник, меховой

Поправил галстук, пробежался пачкой

глазок по божественным грудям. «Не моя, ты,

не моя». И смахнув досаду, брызнул дважды.

«Знаешь ли ты» (Версия: Выездная, 2008)

Куплет 1:

Я так привык тогда болеть тобой, одним тобой.

Встречать «коней» над свинцовою Невой.

Мне б той весны... той, где кутили мы,

Чипсы, фисташки и дым шаурмы...

Припев:

Знаешь ли ты, вдоль пивных ларьков,

Шёл на «Петровский» без лишних слов.

Синий мой шарфик теперь в твоих руках —

Не потеряй его, не пропей!

Чтоб не кричать матом в унитаз,

Как твой ЦСКА проиграл сейчас...

Помни лишь то, что нельзя вернуть —

Две тыщи восьмого пьяный путь!

Куплет 2:

А за окном ревет фанатский сброд, фанатский сброд.

Москвич айфон у стойки бара гордо достает.

Денег там тьма... связь не прервется вмиг,

Чипсоед на плакатах — ну разве не шик?

Припев:

Знаешь ли ты, вдоль пивных ларьков...

Поэзия момента

Любовь оставь для дураков,

Не корчи принца и отца.

Весь этот мир для подлецов.

Пей пиво, пей свое винцо —

И сядет баба на лицо.

Конфетка

Карамелька бананом пахнущая,

Съедена, укрыта тёплой щекой…

А вокруг, ни черта не страшася,

Бьётся Эдик с драконьей башкой.

Волосы распущу по плечам я,

Сяду тихо на старый порог.

И ни капельки тут не скучая,

Побуду собой и мне – пох.

Пусть драконы рычат на Эдика,

Пусть конфетка тает во рту

Разлилась иная победа:

Не играть ни в чью игру.

Я устала быть призом в сраженье,

Феей в башне, наградой – мечте.

Локоны страсти, шелест судьбы.

Так что, Эдик, дерись – не дерись ты,

Дракону хвост крути – не крути –

У меня свои планы и путь впереди.

Из кобылы, вечно чавкающей

Из кобылы, вечно чавкающей,

Из горла критика-недоучки, цифровой графоман,

Из полночи Пятого месяца,

Над текстами бесплодными и блогами, что там вдали, где автор, оставив ворд свой, блуждал одиноко, босой, с головой нелеченой,

Вниз из упавшего мелким дождём актива,

Вверх из мистической этой игры словес, переплетающихся, обнимающихся, как будто бы были они стихами,

Из массовых пятен лайков и репостов,

Из воспоминаний о воинственной тётушке, которая учила меня писать,

Из воспоминаний о тебе, хитрый бро, из этих прерывистых подъятий и падений статистики, которые я видел,

Из-под этой пухлой рецензии, поздно вставшей и распухшей, как будто от ЧСВ,

Из этих начальных нот снисхождения и томленья в комментариях,

Из тысячи ответов в моей личке, никогда не кончающихся,

Из мириад отсюда возникших диагнозов,

Из слова «вералибер», сильнее и сладостней, чем какое б то ни было,

Как стая читателей, щебечущая, взлетающая, или кверху пролетающая,

Проворно в комменты устремившись, прежде чем все исчезнут,

Муж зрелый, но вот, в силу этих отзывов, рыжий дерзкий мальчик опять,

Бросившись здесь на диван, лицом пред экраном,

Я, певец фастфуда и ритмики, соединитель того, что в ямбе, и грядущего,

Берущий все указанья про потенциал, чтобы быстро от них убежать,

Воспоминанье пою,

Ошметки бывших дней,

Когда в воздухе был аромат пафоса и росла трава просмотров,

Вверху, на этом портале, в терновом кустарнике блогов,

Две залетные критикессы из интернета, две вместе,

И гнездо их, и четыре душных коммента с грамматическими ошибками,

И каждый день Вовка тут и там пролетал всё близко, расставляя капканы,

И каждый день читательница сидела в ветке, безгласная, с глазами блестящими от собственной мудрости,

И каждый день я, любопытный соавтор, в широких штанцах, никогда не мешая им,

Осторожно смотря внимательным взглядом, вбирая в себя, кекая.

Нейро-Одиссея

«Оставь надежду, о муж, таланты чьи — лишь ныть…» —

Щебечет школьница, поправив рюкзачок.

А графоман усердно продолжает лить

Свои страдания на клетчатый клочок.

Он — Одиссей! Он избежал коварных дев!

Стихи на барной он салфетке сохранит.

Но алгоритм, его ни капли не задев,

Машинным кодом в спину гения разит.

Смирись, творец. Твои страдания смешны.

Весь этот трепет, этот пафос — просто тлен.

Твои черновики здесь больше не нужны,

Когда нейронка забирает разум в плен.

Искусство пафосно закусит удила,

Приняв за чистую монету сей пример.

«Мне просто ии-шка немного помогла», —

Икнув, шагнет с обрыва старенький Гомер.

Я и бал принцесс

«Мой рыжий друг, — сказал ВовА, —

Надень портки на бал пошире!»

Шумит от виски голова

В моей прокуренной квартире.

Я как принцесса шел на бал!

Сиял огнями пьяный свет.

Меня ВовА внизу встречал,

Одетый в щегольской жилет.

А я смотрю на даму в маске.

Крепчает тыл, полнеет круг.

И я иду навстречу сказке,

Забыв про все на свете вдруг.

Но шепчет мне ВовА: «Моншер!

Фи, Макс! Она из сельских дам!

Не твой калибр, не твой размер!

Не подойдет такая нам!»

Но я не слушал. Я влетел!

И закружил ее в ночи!

Я так плясал, я так потел,

Как кочегар у злой печи!

Верчу мадам туда-сюда,

Сжимаю я тугой корсет.

И вдруг случилась с ней беда,

И был испорчен мой штиблет.

Она икнула, как гроза,

И мне на лак стошнила вмиг!

От слез поплыли вдруг глаза,

«Кель тражеди!» — издал я крик!

А дама славно ржет в ответ!

Ее уводит в тень слуга.

Под ногтем черным – след котлет,

На туфле – грязная нуга.

ВовА скривил свой гордый нос,

Подал батистовый платок:

«Фи, Макс! Я ждал таких угроз!

Она из быдла, мой дружок!»

«Наивный рыж!» — ВовА сказал,

Сгибаясь пополам в дугу.

«Ун тражеди!» — и громко ржал.

А я смириться не могу.

Мальчик-графоман

Пишет мальчик-графоман,

Грустно пялится в экран.

Но жена-училка — рраз! —

Бьет по ручкам в тот же час!

«Отойди от словаря,

Села я писать не зря!

За твои писульки, знай,

Нам отвалят через край!

Заодно (какой сюжет!)

Вставим бывшему привет.

Постебем его сполна,

Пусть поплачет у окна!

Ты о нем ведь знал, родной?

Не переживай, — ты мой!»

Всё глотает, что дают,

Лишь бы сохранить уют.

Только чавкать он не смеет,

От испуга аж потеет.

Чавкнешь — подзатыльник в лоб,

Чтоб запомнил, остолоп!

«Ух, учись, как надо тут!

Все издатели замрут.

Мамочка научит вмиг,

Как писать десятки книг!»

Мальчик чешет на щеке

Родинку в немой тоске.

Шепчет тихо, не дыша:

«Ой, спасибо, госпожа!»

Ладненькая кобыла

Друг твердит: «Экстерьер подкачал,

В профиль — мышь, а в анфас — уныло».

Я в ответ: «Ну зачем с плеча?

Очень ладненькая кобыла.

Кожа — чистый севрский фарфор,

Ножки — точеных балясин ряд.

Ты, дружище, замылил взор —

Там породистый, сытый взгляд».

Тут подружка вставляет пистон:

«В голове её — пустота!»

Я вздыхаю: «Ну что за тон?

Да, умишком она проста,

Но как тянется к букварю!

Как зазубривает матчасть!

Я на это с улыбкой смотрю,

Раз старается в тренды попасть».

«Слишком ветрена, — шепчет кум, —

Машет юбкой туда-сюда».

Успокой свой ревнивый ум:

Это просто её беда.

Ей заботы не занимать,

Каждой вещи найдет приют.

У неё... как тебе сказать?

Руки нежностью обдают.

И не только, поверь, рука

Там заботится в полный рост...

Так что, зависть свою слегка

Уберите под мышкин хвост.

Санитарный день

Двери настежь. Шум и гам.

Лось шагает прямо к нам.

С ним толпа чудных зверей,

Психи прут из всех дверей!

Пятислойный вносят торт,

Пахнет крем — не высший сорт!

Автор тянет свой рассказ,

Тычет дурость прямо в глаз!

Сыплют душный парадокс:

Скука плавит слабый мозг!

Гаснет тяга и запал,

Словно в яму ты упал!

Баб, что в шутках тормозят,

Мимо смысла вдаль глядят,

Жестко на пол, без прикрас —

В пол их кинет рыжий Макс!

Драма не-выбора

Над Доном туманы, страданья и драма,

Аксинья несет свои ведра к реке.

Степан поджидает законную даму,

Григорий с усами томится в тоске.

Она бьет поклоны: «Ох, тяжкая доля!

Кому же отдать свой мятущийся стан?»

И Гришке летит голосовочка в поле:

«Ты краш мой и солнце, а муж — критикан!»

Но тут же Степану клянется сквозь слезы:

«Да чтоб я налево?! Да я ни ногой!»

И виснут над хутором эти занозы,

И каждый уверен, что он — дорогой.

Годами страдают, вздыхают и плачут,

Онлайн-переписка заменяет уют.

Такую вот бабскую недоотдачу

У нас ложносиськомятельством зовут.

Marine

Взлетая, как клякса, юбчонка старалась

Изгиб обнажить, показать чернь бедра.

Она удивить никого не пыталась,

И шлюха та в память легла моряка.

От ветра медузою ткань колыхалась,

Под солнечным бликом ту жопку храня.